разбросанные по всему залу, показали всем его
расстроенное и похудевшее лицо.
Стоя у подножия гигантской, пятидесятиметровой статуи Ленина, Люций
видел перед собой необъятный простор исполинского зала. Задние ряды
скрывались вдали в туманной дымке, пронизанной лучами солнца, свободно
проходившими через прозрачный потолок.
Люций обвел взглядом членов Совета - величайших ученых Земли, которые
собрались здесь, чтобы вынести ему свой приговор.
Иоси, встретив этот взгляд, ободряюще улыбнулся. Отец я смотрел на
Люция. Мунций сидел, откинувшись на спинку кресла с закрытыми глазами и по
всегдашней своей манере неслышно барабанил пальцами по столу. В позе отца
Люций почувствовал молчаливое осуждение, его сердце тоскливо сжалось. Он
хорошо знал ясный ум и богатый жизненный опыт Мунция, привык во всем верить
ему. В первый раз они резко расходились во мнениях.
В этот момент Люцию показалось невозможным выступать в защиту своей
идеи, он был почти убежден, что они с Ио совершают большую ошибку, в
которой потом придется раскаиваться. Он был бы рад сойти с трибуны, но было
уже поздно.
Он начал говорить.
Все ожидали от него горячей речи и были удивлены его сдержанностью.
Кратко и объективно Люций изложил историю работы над телом человека,
извлеченного шесть лет тому назад из свинцового гроба, в котором оно
пролежало почти две тысячи лет, более подробно остановился на состоянии, в
котором это тело находится сейчас, и закончил свое выступление просьбой
разрешить ему и его товарищам сделать попытку оживить этого человека. Ни
одним словом Люций не коснулся своего мнения о моральной и психологической
стороне вопроса.
Общий тон его речи был таков, что Ио только изумленно переглянулся с
Иоси и гневно пожал плечами. Казалось, что Люций из автора проекта
превратился если не в противника его, то в человека, не знающего, чью
сторону принять в споре.
- Более чем странно! - заметил Цезий, сидевший рядом с Владиленом и
Мэри недалеко от трибуны.
- Влияние Мунция, - сердито ответила девушка, настолько громко, что ее
дед услышал эти слова, открыл глаза и, найдя среди публики свою внучку,
укоризненно покачал головой.
Окончив речь, Люций поклонился Совету и сошел с трибуны, уступая место
Ио, которому председатель, видимо, так же, как и все, удивленный странным
тоном главного инициатора воскрешения, предложил выступить вторым.
Люций вернулся к своему месту и все время, которое заняло обсуждение
вопроса, просидел неподвижно, закрыв глаза рукой и не разу не переменив
позы.
Горячая речь Ио, старавшегося рассеять впечатление от речи своего
соратника, и блестящее выступление Иоси не заставили его пошевелиться. Так
же неподвижно он слушал и возражения. Он открыл глаза только тогда, когда
было объявлено, что прения окончены и вопрос ставится на голосование.
В коротких словах председатель напомнил Совету об огромной моральной
ответственности и о долге человека бережно относится к другому человеку.
- Мы слышали, - сказал он, - мнение обеих сторон. Сам инициатор идеи
предпочел не высказывать своего мнения. Мы ценим проявленную им
сдержанность. Очевидно, Люций не хотел влиять на Совет силой своего
авторитета. Легко причинить зло человеку, но и трудно отказаться от такого
великого опыта. Долгие века победоносного пути науки подготовили почву, и
если Ио и Люцию удастся осуществить их намерение, то это составит эпоху и
откроет человечеству новую страницу познания. На одной чаше весов лежит
научная победа, на другой - возможная трагедия для человеческого существа.
От вас зависит дать перевес одной из этих чаш. Подавая свой голос, пусть
каждый из вас поставит себя на место человека, судьбу которого мы решаем. В
нашем мире человек самое ценное в природе, но нам дорога и наука. Вопрос
труден, и недаром все человечество так заинтересовалось им. Я верю в вашу
объективность и жизненный опыт каждого из вас, которые должны подсказать
вам правильное решение.
Люций заметил, что его отец, выступивший в прениях, не подал своего
голоса. Мунций, казалось, внимательно следил за процедурой голосования, но
сын видел по выражению его лица, что он думает о чем-то другом. Иногда он
печально улыбался, и тогда Люцию хотелось, чтобы члены Совета высказались
против.
Он ждал результатов голосования в мрачном раздумье.
Когда председатель обратился к нему, Люций встал рядом с Ио. Им
говорили слова, которые они оба так стремились услышать, но в сердце Люция
они не встречали отклика. И в то время, когда лицо Ио выражало
удовлетворение и радость, лицо Люция было столь мрачно, что легкий шум
пронесся по огромному залу Шестьдесят тысяч человек видели выражение его
лица и не смогли сдержать удивления.
- Люций, и вы, Ио, - говорил председатель, - Совет науки,
руководствуясь своей совестью и благом человечества (это была обычная,
введенная тысячу лет тому назад форма вступления), разрешает вам произвести
этот опыт. Таким образом с вас снимается моральная ответственность - се
берет на себя вес человечество. Но на вас ложится другая, может быть, более
тяжелая ответственность Вы должны вернуть своему пациенту - иначе мы не
можем теперь называть его - все физические и умственные силы или отказаться
от опыта. Совет ставит это условие как обязательное, единственно и самое
важное. Ваша работа не должна быть произведена наполовину. Решение зависит
от вас. Взвесьте свои силы и возможности еще раз. Мы предоставим вам помощь
любого ученого и все лаборатории и институты. Земля решила вернуть этого
человека к жизни и вам поручается выполнить это решение. Совет науки и в
его лице все человечество желают вам удачи.
Люций молчал. Ио, слегка помедлив, ответил сам:
- Мы благодарны Совету. Возложенная на нас ответственность тяжела, но
мы верим в свои силы и убеждены, что с помощью своих товарищей доведем
работу до успешного конца.
- Вы сняли с нас моральную ответственность, - неожиданно заговорил
Люций, - но я сам не снимаю ее с себя и готов нести последствия на своей
совести. Я не согласен с высказанными здесь мыслями и не верю, что эти
последствия будут трагическими.
Он сам не знал, что побудило его сделать подобное заявление столь
неподходящий момент. Что-то, помимо его воли, словно прорвалось и вылилось
в эти слова.
- Вы несколько поздно решили высказаться, - мягко замена председатель
Совета. - Вопрос решен. Но я рад слышать, что вы уверены в успехе.
Люций опомнился. Краска стыда залила его щеки. Молча поклонившись, он
отошел в сторону. Он увидел, что отец направился к нему. Люций ждал со
смутным чувством виновности.
Мунций взял его под руку и увлек к выходу из зала.
- Что с тобой происходит? - спросил он. - Можно подумать, что ты не
рад полученному разрешению.
- Я сам не знаю, - ответил Люций. - Пожалуй, ты прав. Я действительно
не рад, и было бы лучше, если бы нам отказали. Ты слышал, - прибавил он,
неожиданно улыбнувшись, - реплику Мэри? Ты сам виноват в моем состоянии.
Мунций внимательно посмотрел на сына.
- Давай сядем! - сказал он, подходя к одному из диванов, стоявших
вдоль стен вестибюля, предназначенного для отдыха членов Совета. - Выслушай
меня! Кажется, я никогда не давал тебе плохих советов. Принятое решение уже
не может быть отменено. Если это зло, то оно совершено, и надо думать
только о том, как смягчить его. Как видишь, я не сомневаюсь в вашем
конечном успехе и думаю о дальнейшем - как облегчить этому человеку его
судьбу. Когда вы закончите свой труд и поставите мертвого на ноги, на сцену
явлюсь я. Я хорошо знаю русский язык, и весь уклад жизни того века мне
знаком. Я смогу говорить на понятном ему языке и подготовлю его к нашей
жизни. Когда он будет вполне здоров, а я повторяю, что не сомневаюсь в
этом, ты отвезешь его ко мне. Мой уединенный дом на берегу моря -
подходящее место для этой цели. Это все, что я хотел тебе сказать. Обдумай
мои слова. А теперь езжай домой и приведи свои нервы в порядок.
Он крепко пожал руку сыну. Его серые глаза смотрели на Люция ласково и
уверенно. Внезапно он обнял его и прижал к себе:
- Помни, что ты обязан добиться успеха. Тебе оказано большое доверие,
и будь достоин его. Я хочу иметь право гордится, своим сыном.
Все еще сильной рукой он слегка толкнул Люция к выходу:
- Иди работай! Я скоро буду у тебя.
Кивнув головой, Мунций ушел в зал заседаний. Люций посмотрел ему
вслед: "Он прав, как всегда. Но теперь уже поздно!".
Выйдя из здания Совета, Люций сел в свой арелет и, ни о чем больше не
думая, направил его к дому.


4

Люций остановился у постели, на которой, вес еще не одетый сидел
Волгин, и закончил взволнованно и горячо:
- Вот и вся ваша история, Дмитрий. Совет науки поставил обязательным
условием вернуть вам полностью все физические и умственные силы. Мы сделали
это. Потребовалось еще четыре года очень напряженного труда. Не раз нам
казалось, что все напрасно, что нас ожидает неудача. Не раз мы готовы были
отступить перед колоссальными трудностями, которые одна за другой вставали
на нашем пути. Но мы искали и применяли все новые и новые способы
воздействия, главным образом, на ваш мозг. Вам грозила опасность потери
памяти. Мы не хотели этого. Мы твердо решили, что вы очнетесь от смертного
сна с той памятью, которой обладали до смерти Наибольшая трудность
заключалась именно в этом. И в этом величайшая наша победа. Работая над
вами, мы в конце концов полюбили вас, как своего ребенка. Когда казалось,
что все напрасной вы никогда не оживете, мы испытывали такое чувство, как
будто вы живой человек и должны умереть, и мы прилагали все силы, чтобы
спасти вас. Странное это было чувство, обратное тому, что происходило в
действительности. Получилось так, что научная проблема отошла для нас на
второй план и мы боролись за вашу жизнь, как за жизнь близкого нам
человека. Какую радость, ни с чем не сравнимую, доставили вы нам всем,
когда приборы впервые показали возникновение мысли в вашем мозгу. Это было
полтора года тому на зад Сообщение об этом потрясло весь мир. Это был день,
венчающий весь наш труд, так как именно тогда вы стали по-настоящему живым
человеком. Смерть была побеждена! С тех пор каждую неделю мы должны были
давать подробное сообщение о вашем состоянии. Сколько тревоги и волнений
пришлось испытать всему человечеству, когда ваша мысль после короткого
периода пробуждения неожиданно опять засыпала. Вся Земля, затаив дыхание,
ждала - вернется она или нет. С напряженным вниманием мы следили за
медленным процессом победы жизни над смертью. Мы бесконечно счастливы, что
вы наконец с нами. Вас любят и ждут во всем мире. Но сомнения, о которых я
говорил, еще существуют. Они лежат на мне и на других тяжелым грузом, и
только вы сможете снять с нас эту тяжесть. Когда-нибудь, если вы захотите,
я расскажу вам все более подробно, но и сейчас вы знаете достаточно. Судите
нас!
В продолжение своего длинного рассказа Люций медленно ходил по
огромному павильону. Он говорил негромко, но Волгин слышал каждое слово,
так обострен был его слух. Необычайное повествование о фантастических
событиях, происшедших с ним, Волгин слушал как чудесную сказку, и были
моменты, когда он невольно начинал сомневаться: в действительности ли это
он слышит или в горячечном бреду. Разум человека двадцатого века с трудом
воспринимал такие вещи.
- Я могу прибавить только одно, - сказал Люций. - Я хотел отвезти вас
к моему отцу, как это было договорено между нами, и только там рассказать
вам всю правду. Но удивительное мужество, с которым вы встретили мое
сообщение о том, что вы были мертвы, заставило меня рассказать все сейчас.
Это, конечно, гораздо лучше и избавляет вас от многих неожиданностей и
бесплодных догадок, которые неизбежно возникнут когда вы выйдете из этого
помещения. Теперь вы не будете удивляться, зная, где находитесь. Вы человек
с сильным характером, Дмитрий, и я рад, что вы именно такой. Еще раз
скажу - вы знаете все. Судите нас!
Волгин молчал.
Люций взглянул на него и поразился выражению лица Волгина. Он понял,
что рассказ произвел совсем не то впечатление, которого ожидали он сам, Ио
и Мунций. На этом лице, которое он так хорошо знал, до мельчайшей черточки,
не было заметно волнения, отчаяния или горя. Оно было очень серьезно и
чуточку грустно.
Прошло две-три минуты полного молчания.
Волгин думал о чем-то. Потом он поднял глаза на Люция, стоявшего у
постели.
- Вы не обидитесь на меня, - сказал он, - если я попрошу вас сейчас
уйти? Я должен остаться один. Мне нужно, как бы это сказать, ну, что ли,
переварить ваш рассказ...
Люций молча направился к выходу.
- Подождите минуту, - сказал Волгин. - Я не хочу, чтобы вы мучились
ненужными и ошибочными мыслями и опасениями. Насколько я понял, главный
вопрос для вас лично заключается в том, что пробуждение, или воскресение от
смерти, может стать для меня трагическим по причине того, что все мои
друзья и близкие люди давно умерли. Так вот, я хочу вам сказать, что не
вижу повода для трагедии. А теперь идите и вернитесь ко мне часа через три.
И еще одна просьба. Я хотел бы, чтобы в это время за мной никто не
наблюдал. Я знаю, что вы это как-то делаете.
Как всегда, с негромким мелодичным звуком, точно где-то далеко
прозвенел звонок, стена раздвинулась перед Люцием, образовала узкий проход
и снова сомкнулась, пропустив его.
Волгин остался один.
В том состоянии, в котором он находился, яркий свет был ему неприятен,
и, точно подслушав его мысли, свет померк, в павильоне наступил приятный
полумрак.
Волгин не обратил на это никакого внимания. Он даже не заметил, что
его желание было чудесным образом исполнено. Со вздохом удовлетворения он
откинулся на мягкую подушку.
Он был совершенно уверен, что его просьба не наблюдать за ним будет
свято исполнена. Впервые он находился в полном одиночестве, а это было как
раз то, в чем он остро нуждался после всего, что услышал от Люция.
Мысли и воспоминания нахлынули на него, и, закрыв глаза, Волгин
погрузился в прошлое, ища в нем силы для странного и пока еще непонятного
настоящего.
Выйдя из павильона, Люций остановился у самой "двери".
Очень большое само по себе, куполообразное помещение целиком
помещалось в другом, еще большем. Оно было заполнено бесчисленными машинами
и аппаратами самого разнообразного вида и величины. По стенам и на потолке
концентрическими рядами висели приборы, напоминавшие прожекторы. Их
открытые "жерла" были направлены на стены внутреннего павильона.
Прямо напротив "двери" огромный стенд искрился многочисленными
разноцветными лампочками. Несколько экранов разной величины и цвета,
множество движущихся за стеклами диаграмм и круглых дисков, по которым
быстро скользили цветные стрелки, заполняли стенд до отказа.
Перед этим стендом в мягком глубоком кресле сидел Ио и внимательно
смотрел на большой экран, на котором отчетливо виднелась внутренность
павильона, постель и фигура Волгина, лежавшего на ней.
При входе Люция Ио повернул голову.
- Что? - спросил он.
"Вы же видели и слышали, - ответил Люций. - Дмитрий выслушал меня без
малейших признаков отчаяния или даже сильного волнения.
- Вы думаете...
- Я не знаю, что думать. Нельзя даже предположить, что он не понимает
того, что с ним произошло.
- Смотрите! - сказал Ио, повернувшись к экрану. Свет внутри павильона
потускнел, сменившись полумраком.
- Он хочет остаться наедине с самим собой, сосредоточиться, - сказал
Ио. - Свет мешает. Вы говорили ему, что яркость освещения зависит от него
самого?
- Нет, кажется, не говорил, - ответил Люций.
- Значит, он сам догадался или это произошло случайно.
- Мне кажется, что спокойствие, проявленное Дмитрием, неестественно, -
снова начал Люций. - Не кроется ли за этим что-нибудь другое, а не
исключительное самообладание? Быть может, ум Дмитрия, его психология
неисправимо изменились в результате опыта, которому подверглось его тело?
- Нет, - ответил Ио, - этого не могло произойти, и вы сами это отлично
знаете, Люций. Мыслительные и психические способности Дмитрия тс же, что
были до его смерти. Возможно, что само время, когда он жил, все испытания,
выпавшие на его долю, так закалили его, что даже сейчас он не теряет
самообладания.
- Я очень хотел бы верить в это, - сказал Люций.
Ио дотронулся до поверхности экрана. И вдруг изображение канем
приблизилось. Лицо Волгина заняло весь экран.
- Посмотрите! - сказал Ио. - Он совершенно спокоен.
Люций быстро подошел к стенду и выключил экран.
- Дмитрий просил не наблюдать за ним в продолжение трех часов, -
сказал он в ответ на недоуменный взгляд Ио. - Он хочет остаться совершенно
один.
Оба молча смотрели на потухший экран.
В огромном здании стояла полная тишина, и только чуть слышный шорох в
одном из приборов нарушал ее. Люций посмотрел на прибор и протянул к нему
руку.
- Его сердце, - сказал он, - бьется спокойно. Но раз Дмитрий росил не
наблюдать за ним, то и биение его сердца не надо видеть.
И лента прибора за тонким стеклом тоже остановилась.
В первый раз за десять лет люди выпустили из поля зрения воскрешенного
ими человека.
Что делал он в одиночестве? Какие мысли и чувства владели им -
вернувшимся к жизни из холодных объятий смерти?..
Прошел час...
Но вес так же Ио неподвижно сидел в кресле, устремив взгляд на белый
прямоугольник погасшего экрана, и так лес возле него стоял Люций.
Они не могли ни о чем говорить. Невозможно словами передать то, что
они чувствовали.
Исполинская задача, взятая ими на себя, была выполнена. Наука девятого
века Новой эры сделала то, что прежде было только мечтой, одержала победу
над силами природы в ее самой недоступной и самой загадочной области.
Отныне смерть будет послушно подчиняться человеку. Из непонятного и
жестокого врага он превращалась в друга, избавлявшего человека от жизни,
когда естественный предел возраста делал эту жизнь ненужной и тягостной.
Бессознательное влечение к личному бессмертию, хотя и ослабевшее в
людях этого века, все еще давало себя чувствовать, потому что люди еще не
жили столько, сколько позволяло им их тело. И Люций, и Ио знали, что теперь
быстро будет достигнут нормальный предел человеческой жизни, и тогда
исчезнет из сознания желание жить вечно, и проживший положенный срок
человек радостно и просто будет встречать смерть.
Они понимали, что достигнутый ими успех - грань истории, за которой
останутся долгие века, когда человек покорно склонял голову перед смертью.
Теперь люди будут управлять ею по своему желанию. Научная мысль разовьет,
использует достигнутое учеными и обратит новый опыт и новые знания на благо
человека.
Сознание, что десять лет прошли не напрасно, что успех стал
свершившимся фактом, наполняло их радостным и гордым чувством исполненного
долга.
И они с волнением ожидали, когда пройдут назначенные три часа и они
снова увидят его, услышат его голос, ибо они любили Волгина более глубоко,
чем любят родители своего ребенка, которому дали жизнь.
"Смерть есть факт, подлежащий изучению", - сказал две тысячи лет тому
назад Максим Горький.
Не эти ли слова были путеводной звездой для длинного ряда поколений
ученых, настойчиво старавшихся раскрыть все ее тайны? Не их ли труды дали
возможность Люцию и Ио победить смерть? Победа, одержанная ими, не была ли
победой всей науки Земли на всем протяжении се истории?
Никто не имеет права сказать: "Я сделал это!". Любое открытие, любое
достижение науки возможно только при использовании трудов ранее живших
ученых. Человек имеет право сказать только: "Я завершил это!". Человек, а в
особенности ученый, как единица бессилен. Его сила в трудах других, которые
он использует на благо всех.
Люций и Ио знали и понимали этот великий закон преемственности. Ни на
мгновение они не приписывали только себе чести великой победы. С
благодарностью думали они о тех, кто работал всю жизнь, двигая науку
вперед, и своим трудом подготовил почву, на которой зародился и вырос
чудесный плод их успеха.
Время шло медленно и томительно для них. Все эти три часа они
волновались и мучились тревожными мыслями.
Они знали, что ни одной минутой раньше назначенного часа Люций не
войдет к Волгину, и, молча переживая каждый свои опасения, ждали.


5

- Ваш рассказ, Люций, я слушал с захватывающим интересом. Конечно, я и
сейчас не понимаю, как вы смогли оживить меня через тысячу девятьсот лет
после смерти, но, надеюсь, вы объясните мне это со временем, если я смогу
вас понять. В вашем мире, куда я так неожиданно попал, для меня все будет
непонятно, и потребуется много времени для объяснений, если, повторяю, я
вообще смогу что-либо понять...
Волгин говорил спокойным и ровным голосом. Черты лица были
невозмутимы, но Люцию казалось, что это лицо, которое он так хорошо знал,
чем-то неуловимо изменилось. Словно печать времени легла на него, словно
встретились они не через три часа, а после долголетней разлуки. Лицо не
постарело, не имело на себе следов слез, отчаяния или пережитых тяжелых
мыслей. Оно отвердело, и странным спокойствием дышали ставшие неподвижными
его черты.
"Это пройдет", - с тяжестью в сердце наблюдая Волгина, думал Люций.
- Тысяча девятьсот лет - срок невероятно огромный. Наука и техника,
быт и общественные отношения - все должно было уйти далеко вперед, и мне
вряд ли удастся понять все до конца. Тем более что я не ученый, не инженер,
не врач. Я юрист, и моя былая профессия вряд ли пригодится мне сейчас. Так
что в этом отношении вам не повезло. Никакой пользы от меня ваши
современники не получат. Мне придется изучить какое-нибудь простое дело,
которое я смогу выполнять, чтобы не жить в безделье. Но об этом говорить
сейчас еще рано. Вы просили меня "судить" вас. Я это понимаю так: вы хотите
знать, разрешил бы я вам воскресить меня или нет. Определенно ответить на
такой вопрос мне трудно Я еще огляделся в вашем мире. Кроме этого
павильона, я еще ничего не видел. Но если бы даже впоследствии я пожалел о
том, что "воскрес", то все же не стал бы осуждать вас, как это
предсказывает ваш отец. Я вижу, что люди переменились за это время и
смотрят на многое иначе, чем смотрели мы. Вы сказали, что ваш отец хорошо
изучил мой век, но я могу уже сейчас сказать, что он не понял характера
нашей эпохи. Мы были трезвыми людьми, отнюдь не склонными к трагедиям и
психологическим копаниям в душе. У нас на это просто не было времени. У вас
иная психология, чем у людей моего поколения. Одно то, что моим вопросом
занялся Совет науки достаточно показательно. Возможно, что я не понимаю
чего-нибудь это даже наверное так, но мне после прожитой жизни, а она
кажется мне совсем недавней, после всего, что мне пришлось пережить странно
слышать, что все человечество занималось вопросом, как я буду переживать
свое возвращение к жизни. Может быть, когда я разберусь и привыкну к новым
условиям и новым отношениям между людьми, я пойму это. В конце концов ваш
мир - это прямое следствие нашей борьбы и усилий, и я буду рад увидеть его
и приветствовать ваших людей от имени их далеких предков. С помощью вас и
ваших друзей, которые, я верю, являются и моими друзьями, я найду себе
место в вашей жизни. Так что отбросьте вес ваши сомнения. На мою долю
выпала очень странная, необычайная судьба, и хотел бы я испытать ее или
нет - не играет никакой роли. Вы вернули меня к жизни по решению всего
человечества, так могу ли я, коммунист, протестовать против этого? Конечно,
нет. Я горжусь, что послужил науке, и этого сознания мне достаточно
Конечно, мне тяжело, что все люди, которых я знал, все, к чему я привык,
исчезло с лица Земли. Горечь этой разлуки я пережил только что и больше
никогда не буду говорить об этом. Начнем новую жизнь. В одном ваш отец
прав: прежде чем войти в мир, мне нужно провести у него некоторое время.
Отвезите меня к нему, это удачная мысль. Я хочу прочесть книги по истории
человечества за эти две тысячи лет и, насколько это возможно для меня,
ознакомиться с достижениями науки и техники хотя бы в общих чертах. И,
разумеется, прежде всего надо изучить современный язык. Все это потребует
времени. Мне не хотелось бы появиться в мире среди людей, прежде чем я вес
это проделаю. То, что ваш отек историк, очень счастливое для меня
обстоятельство. А он сам сможет многое почерпнуть из разговора со мной. Я -
участник и очевидец многих событий, о которых он мог только читать в
книгах. У нас найдется о чем поговорить.
- Я счастлив, что вы так просто смотрите на вещи, - сказал Люций. - На
вашем месте я был бы потрясен гораздо сильнее.
- Это потому, что вы не закалены самой жизнью, - ответил Волгин. - Но
вы ошибаетесь, если думаете, что меня не поразил ваш рассказ. Ваши слова
меня глубоко взволновали, но за эти три часа я успокоился. Жизнь в мое
время была суровой школой. Теперь, по-видимому, этого нет. Вам ничто не
угрожает. Ничто не может изменить спокойного течения вашей жизни, я говорю
о жизни человечества в целом, а не об отдельном человеке. Нужда, голод,
болезни, война, внезапные смерти - все, что веками терзало человечество,
вам, вероятно, совершенно неизвестно.
- Вы правы и не правы, Дмитрий. Нам действительно не угрожает то, что
вы сейчас перечислили. Но борьба с природой еще далеко не окончена. Когда
вы ознакомитесь с нашей жизнью, то увидите, что мы живем не так спокойно,
как вам кажется после моего рассказа. Но наши заботы и тревоги совсем не
тс, что были у ваших современников
- Это безусловно, - сказал Волгин, - и закономерно. Я хочу выйти
отсюда и увидеть ваш мир. Надеюсь, что этот разговор вас успокоил и вы не
будете больше терзать свою совесть. Десять лет своей жизни отдали вы, чтобы
вернуть жизнь мне. Могу ли я не ценить этого?
Он протянул руку. Люций порывисто схватил се.
- Спасибо вам, Дмитрий! - сказал он. - Вы сняли с меня большую
тяжесть. В течение столетий люди постепенно привыкли больше всего уважать
человека и его свободную волю. Сознание, что мы распорядились вами без
вашего согласия, угнетало меня, несмотря на решение, вынесенное Советом.
- Я понимаю. В мое время только у нас, в Советском Союзе, люди думали
о других людях. Теперь это происходит по всей Земле. Так и должно было
случиться, мы знали об этом еще в двадцатом веке. Я счастлив, что история
шла тем путем, в котором мы не сомневались. А после моей смерти были на
Земле войны?
Люций улыбнулся. Он с радостью видел, что лицо Волгина несколько
оживилось, утратив свою каменную неподвижность. Он ответил веселым голосом:
- Вашим вопросам, Дмитрий, не будет конца. Так мы никогда не выйдем
отсюда. Одевайтесь и покинем это помещение, которое вам так надоело. Вы все
узнаете постепенно, от людей, которые больше меня знают о том, что вас
интересует. Любой ученый будет рад объяснить вам все, что вы пожелаете. Все
человечество ждет вас нетерпением. Вы самый известный человек на Земле.
Волгин невольно засмеялся. Слова Люция, к его удивлению доставили ему
что-то вроде удовольствия.
"Интересно, - подумал он, - сохранилось ли у людей чувство тщеславия?
Если судить по тому, что у них исчезли из обихода фамилии, то вряд ли".
Он стал быстро одеваться. Случайно его взгляд остановился на ясно
видимом шраме с левой стороны груди. Шрам, которого раньше не было, давно
интересовал его, но на вопрос об этом Люций ни разу не захотел ответить.
- Может быть, сейчас, - спросил Волгин, - вы объясните мне, откуда у
меня этот шрам?
- Я уже говорил вам, что отвечу на любой вопрос, если только он в моей
компетенции Это след операции, но он скоро совсем исчезнет. Полтора года вы
лежали без сердца, которое Ио реставрировал отдельно от остального тела.
Он сказал это спокойно, с таким выражением, как будто ничего
особенного здесь не было, но Волгин почувствовал сильное волнение.
Пропасть, отделявшая этот мир от его прежнего, предстала вдруг перед ним во
всей своей необъятности.
"Мне надо привыкать к таким вещам, - подумал он. - То, что казалось
немыслимым в двадцатом веке, теперь естественно. Подобные сюрпризы будут
встречаться на каждом шагу"
Одевшись, Волгин посмотрел в зеркало, которое оказалось висящим возле
его постели. Он остался доволен своей внешностью Своеобразный костюм
девятого века шел ему. Только борода, выросшая за это время и сильно
изменившая лицо, была ему неприятна.
- Я не хотел бы выходить отсюда в таком виде, - сказал он. - Нет ли у
вас бритвы?
Люций протянул ему какой-то предмет, ничем не напоминавший бритву. Это
была ручка, сделанная как будто из пластмассы На се конце помещался
маленький валик из того же материала.
- Что это такое? - спросил Волгин, с интересом рассматривая совершенно
незнакомую ему вещь.
- То, что вы просили, - ответил Люций - Бритва. Правда, у нас она
носит другое название. Я специально запомнил слово "бритва", предвидя ваш
вопрос.
- В наше время, - сказал Волгин, - такая вещь никак не называлась,
потому что у нас таких не было. Наша бритва имела совершенно другой вид.
Как же пользоваться этой?
- Проведите валиком по тем местам, где хотите удалить волосы.
- И только?.. - сказал Волгин.
Бритье по способу восемьсот шестидесятого года Новой эры заняло не
больше полминуты и очень ему понравилось. От прикосновения валика волосы
исчезали, как по волшебству.
Закончив эту несложную операцию, Волгин внимательным взглядом осмотрел
себя с головы до ног. Он понимал, что его появление привлечет огромное
внимание, и ему хотелось произвести на новое человечество по возможности
хорошее впечатление. Он попросил у Люция гребень и был слегка разочарован,
получив самый обыкновенный привычный предмет.
- Я уже думал, что вы дадите мне опять что-нибудь необычайное для
меня, - улыбаясь сказал он. - Боюсь, Люций, что меня дут слишком большие
перемены. Даже обыкновенная бритва вызывает у меня изумление Что же будет
дальше?
- Вы быстро привыкнете. Если вы готовы, то идем.
Эти простые и естественные слова вызвали неожиданный эффект. Волгин
внезапно почувствовал, что его охватил страх. Что ждет его за этими
стенами? Какой неведомый мир предстанет перед ним? Вместо того, чтобы идти
за Люцием, он сел на постель.
- Подождите немного, - сказал он, - не знаю почему, но я боюсь выйти
отсюда.
Люций положил руку ему на плечо.
- Это пройдет, - сказал он ласково - Я понимаю ваше состояние. Но
сейчас вас не ждет ничего необычного. Этот павильон был выстроен специально
для вас, и место, где он находится, очень уединенно. Выйдя отсюда, вы
увидите только сад и дом, в котором я сейчас живу. В них нет ничего
примечательного. Из людей - Ио, которого вы знаете, моя дочь и больше
никого. Вес это нами предвидено уже давно, и мы приняли все меры, чтобы
облегчить вам переход из вашего мира в наш. Сегодня же я отвезу вас к моему
отцу, а когда вы освоитесь, то увидите вес, что захотите увидеть.
- Я вам очень благодарен, - сказал Волгин, - за заботу обо мне. Но
скажите, где находится это здание? В какой стране и части света?
- На острове Кипр, - ответил Люций.
- На Кипре? - удивился Волгин. - Но вы говорили, что я нахожусь в
Советском Союзе?
- Тогда я не мог ответить иначе. Но я сказал правду. Любое место на
Земле можно назвать бывшим Советским Союзом. Вас перевезли сюда три года
назад. Раньше вы находились в нашей лаборатории, расположенной на
территории бывшей России.
- В каком месте?
- Там, где раньше находился город Малоярославец.
- Находился? Значит, сейчас его уже нет?
- Его не существует уже давно. Я узнал, как он называло опять-таки
предвидя ваш вопрос.
- А город У...? - спросил Волгин. - Он тоже не сущее больше?
- Я не слыхал такого названия, - ответил Люций, - Вы там жили?
- Там умерла моя жена, - ответил Волгин, - И там находилась ее могила.
Он опустил голову на руки и долго сидел так. Чувство тоски и страха с
огромной силой нахлынуло на него. Города исчезли с лица Земли, а он,
Волгин, живет вопреки всем законам природы как будто не прошло бесконечно
долгое время. Прежняя жизнь казавшаяся ему такой близкой, ушла вдруг
куда-то далеко в темную бездну минувшего, и каждой клеточкой своего
существа Волгин ощутил, что оторван от нее силой более непреодолимой, чем
смерть, силой прошедшего времени. Смерть отпустила его обратно, время не
отпустит. Никакие достижения науки не вернут его в привычный любимый мир,
утраченный навсегда.
Волгину вдруг захотелось вскочить и потребовать от Люция, чтобы он
вернул его к прежнему состоянию спокойствия и беспамятства, где нет и не
будет воспоминаний о прошлом и тоски по нему. Но порыв этот мелькнул и
погас. Сильная воля легко справилась с секундным малодушием. Волгин отнял
руки от лица и встал
- Я кажусь вам смешным, должно быть? - сказал он с принужденной
улыбкой. - Но, право, я не могу совладать со своим волнением. Не так просто
выйти к людям прямо из могилы. Ваши дети будут бояться меня, как
привидения.
Люций не улыбнулся этой вымученной шутке. Он сам волновался не меньше
Волгина. С какой-то необычайной ясностью он понял, какой момент они сейчас
переживают. Перед ним стоял человек, вырванный буквально "с того света",
человек, родившийся и живший в далекие, ставшие достоянием истории времена,
живой представитель легендарных людей, заложивших первые камни в здание
современного мира.
Одетый в современный костюм, с чисто выбритым лицом, Волгин показался
Люцию совсем другим. Мелькнуло воспоминание о сморщенном, высохшем теле,
плавающем в стеклянном ящике раствором...
Подчиняясь влечению сердца, Люций стремительно подошел и обнял
Волгина. И тот ответил на это объятие. Люди разных времен, они были дети
одной Земли.
И когда они оторвались друг от друга, то оба поняли, что это объятие
было необходимо им обоим, что они давно уже бессознательно стремились к
нему.
- Мне девяносто лет, - взволнованно сказал Люций. - Я дал тебе,
Дмитрий, вторую жизнь. Позволь же мне считать тебя моим сыном.
- Мне было тридцать девять лет, когда я умер, - ответил Волгин. - И
хотя я родился почти на две тысячи лет раньше тебя, ты имеешь право
называться моим отцом. Если ты этого хочешь, то я с радостью согласен. Мой
первый отец умер, когда я был ребенком, и я его не помню.
Люций вынул из кармана маленькую коробочку.
- По желанию всего человечества, - сказал он, - возвращаю награду,
которая тебе принадлежала. Ее изъяли из музея, чтобы вернуть владельцу.
Он вынул из коробочки Золотую Звезду на красной муаровой ленточке и
прикрепил се к костюму Волгина тем же жестом, каким сделал это давно
умерший полководец на поле Великой Отечественной войны.
И так подействовал на Волгина вид хорошо знакомой звезды, каким-то
чудом сохранившейся в течение веков, что он как-то сразу совсем успокоился.
- Идем! - сказал он. - Войдем в новый для меня мир.
- Постарайся полюбить его, - сказал Люций.
- Я его уже люблю. Это тот мир, к которому мы стремились, за который
боролись и умирали.
Скрытая в стене дверь раздвинулась.
Сразу за ней стоял Ио, протягивая обе руки навстречу Волгину.
- От всей Земли, - сказал он, - приветствую ваш приход к нам.
- Спасибо! - ответил Волгин, обнимая старого ученого. - Спасибо за
все, что вы для меня сделали.
Переход через зал, наполненный машинами и аппаратами, установленными
только для того, чтобы вернуть ему жизнь и здоровье, прошел для Волгина
незамеченным. Он ничего не видел. С непреодолимой силой его влекло вперед -
выйти из-под крыши на простор мира.
И вот беззвучно раздвинулась другая дверь.
Горячей синевой резануло по глазам воскресшего человека.
Впервые после перерыва в тысячу девятьсот лет Волгин увидел небо и
сверкавший на нем диск Солнца.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СОВРЕМЕННИКИ
Глава первая
1

Земля меняет свое лицо. Море - никогда!
Оно оставалось таким же, каким было во все эпохи и времена.
Неизменное, оно присутствовало при всей истории человечества, населявшего
его берега. Оно видело плоские галеры финикийцев, сменившиеся затем
галерами греков. Оно оставалось таким же во все века владычества Рима,
видело мавританскую культуру и крестовые походы. Оно присутствовало при
падении Византийской империи, качало на своей могучей груди победоносные
турецкие корабли и равнодушно поглощало их в сражении при Лепанто. Оно
видело Абукирский и Трафальгарский бой, похоронив в темной глубине и
французские, и английские корабли. Стальные громады броненосцев двадцатого
века исчезали в волнах с такой же легкостью, как и деревянные корабли
римлян. Из года в год, долгие века, море собирало богатую дань с
человечества - дань кораблями, людьми, кровью...
Но жизнь шла вперед, и человек победил стихию. Прекратилась дань
кровью. Все реже и реже доставались морю и люди Исполинские лайнеры
смеялись над яростью волн.
В третьем веке коммунистической эры люди окончательно покинули морс.
Безграничная и свободная стихия воздуха стала их единственным путем
сообщения.
И полторы тысячи лет море пустынно. Изредка появляются на его
поверхности изящные яхты любителей морских прогулок или какой-нибудь
арелет, повинуясь капризу сидящего в нем человека, опустится на воду и
скользит по ней, напоминая своим видом грозное оружие прошлого - торпеду.
Исчезли огромные корабли, забылась морская профессия само слово
"моряк" стало незнакомо людям.
Но море оставалось все тем же...
Неумолчно шумит извечный прибой. Одна за другой приближаются к берегу
сине-зеленые волны, становятся выше, одеваются гребнем белой пены и, с
замирающим гулом обрушившись на прибрежную гальку откатываются обратно,
уступая место следующим.
Волна за волной!
Годы, века, тысячелетия!
"Так было, есть и будет", - подумал Волгин.
Он сидел в чем-то вроде шезлонга на обширной террасе, увитой зеленью
дикого винограда, и, опустив на колени книгу, задумчиво следил за
неустанной игрой прибоя. Прибой был такой же, как и в двадцатом веке.
Только он, да еще небо над головой оставались прежними. Все остальное
изменилось
Дом и терраса выстроены не из дерева и не из камня. Мебель и все
предметы домашнего обихода сохранили только назначение, но не форму.
Растительность, росшая в саду, вокруг дома, какая-то иная - крупнее и
выглядит более сочной. Книга, которую он читает, по внешнему виду такая же,
как книги его юности, но написана в несуществовавшем раньше языке.
Все изменилось, все стало другим за те тысячу девятьсот лет, которые
он пролежал в своей могиле. Все похоже на прежнее, но все глубоко иное.
Волгин часами смотрел на водную равнину, уносясь мыслями в далекое, а
для него такое близкое, прошлое. Возникали перед ним образы давно умерших
близких, появлялись города и села, дороги и мосты, поезда и пароходы, вся
многообразная техника родного века, пусть примитивная и убогая с
современной точки зрения, но милая и дорогая сердцу. Незаметно Волгиным
овладейте грустное настроение, но он старался не поддаваться ему. Так и
сегодня, почувствовав смутную тоску, он отвернулся от моря и вновь взялся
за книгу.
Он читал историю техники. Талантливо написанная книга была
предназначена для детей, и Волгин, никогда не имевший больших знаний по
технике даже своего века, выбрал ее, так как не без оснований считал, что
не справится с более серьезным сочинением. Произведение неизвестного
автора - в заголовке не стояло никакого имени - в популярной форме
описывало технические средства, которыми пользовались люди начиная с
пятнадцатого века христианской эры и до настоящего времени.
С особым интересом Волгин прочел описание техники двадцатого века,
внимательно следя за критическими замечаниями автора. Они были просты и
легко понятны, становилось даже странным, что все это не пришло в голову
инженерам и ученым его века. Но Волгин понимал, что само собой разумеющееся
в тридцать девятом веке не могло быть известно в двадцатом.
"Но ведь я же понимаю...", - думал он все же.
Двадцать первый век не доставил Волгину особых трудностей, но дальше
дело пошло хуже. Наука и техника развивались стремительно. Чем дальше читал
Волгин, тем больше крепло в нем убеждение, что даже детская книга слишком
трудна для него. И это происходило не по вине автора, а только потому, что
у Волгина было знаний по самым основам излагаемого предмета.
"Как жаль, - думал он, - что я юрист, а не инженер! Видимо придется
взяться за учебники начальной школы".
В языке Волгин не испытывал никаких затруднений. За четыре месяца
пребывания в доме Мунция на берегу Средиземного моря он изучил современный
язык так, что мог свободно говорить и читать на нем. Основу этого языка
составлял русский. Грамматика его была проста и логична. Хорошо зная
немецкий и французский языки, Волгин легко и быстро перешел на современный,
чем вызвал искреннее удивление своего учителя Мунция.
Старому историку представился редкий случай проверить знание им
прежних языков, которые он изучал не в живой речи, а только по книгам. И
они часто разговаривали по-немецки и по-французски.
Волгин знал, что теперь на Земле существует еще один язык - восточных
народов, смесь китайского, японского и индийских наречий. Он был в
употреблении там, где когда-то находились государства Юго-Восточной Азии,
древняя культура которых не могла исчезнуть даже за два тысячелетия. Но и
там все понимали "официальный" язык Земли.
Волгин старался не только говорить, но и думать на новом языке, и это
ему удавалось. Он все реже ловил себя на том, что думает по-русски. Он
знал, что родной язык никогда ему не понадобится.
Против воли, почти бессознательно, Волгин относился ко всему, что его
окружало, с затаенным чувством ревности, но не мог не признать, что по
богатству и выразительности новый язык оставлял далеко позади все старые.
Как только Волгин почувствовал, что достаточно хорошо он. дел языком,
он взялся за историю общества, которая, естественно, интересовала его
больше всего остального. Он узнал, что произошло на Земле после его первой
смерти (Волгин называл свою смерть в Париже первой, потому что рано или
поздно должна была наступить вторая). По этому вопросу ему не пришлось
прочесть почти ни одной книги. Их заменили беседы с Мунцием, который,
рассказывая о прошлом, иллюстрировал эти рассказы историческими и
хроникальными фильмами, получаемыми специально для Волгина из Центрального
архива планеты.
Подавляющее большинство этих фильмов были цветными и объемными, только
самые древние, современные Волгину, - черно-белыми, плоскими картинами его
юности.
Благодаря фильмам Волгин не только слушал, но и мог видеть историю,
как бы оживавшую перед его глазами. Он видел людей, живших после его смерти
и в то же время задолго до настоящего времени, и это создавало странную
путаницу в его представлениях о них. Для современного мира это были люди
прошлого, но для Волгина они оставались людьми будущего.
Техника кино не имела ничего общего с тем, что знал Волгин.
Отсутствовал привычный экран. Фильм демонстрировался в обыкновенной комнате
с обыкновенной мебелью. Аппарат представлял собой небольшой металлический
ящик, который ставился не позади, а впереди зрителей.
Свет не тушился. Демонстрация шла при обычном освещении, исходящем
неизвестно откуда. Казалось, что этот свет испускают сами стены и потолок
комнаты.
Из книги, которую Волгин читал сейчас, он знал, что "век
электричества" закончился вскоре после его первой смерти, сменившись
"атомным веком", за которым последовали другие, со все более и более
непонятными названиями. В восемьсот шестидесятом году Новой эры вся техника
основывалась на энергии неизвестных и совершенно уже непонятных Волгину
"катронов".
Мунций закладывал в аппарат кассеты, напоминавшие Волгину, которые в
его время служили для фотоаппаратов типа "ФЭД". Потом он садился рядом с
Волгиным, и сеанс начинался.
Исчезал, становился невидимым аппарат и сама комната, где они
находились. С полной иллюзией действительности появлялись действующие лица
фильма, окружавшая их обстановка, леса, горы, просторы океана, реки и
озера. Невозможно было отделаться от впечатления, что видишь настоящих
людей и природу, а не их изображения, когда в двух шагах волновалась
людская толпа или открывался широкий простор моря, слышался шум волн и лицо
обвевал морской ветер. Только свойственная кинематографу мгновенная смена
декораций напоминала, что это не настоящая жизнь.
Видя перед собой исторических деятелей прошлого, слыша их так близко
от себя, Волгин невольно боялся, что они увидят его самого. Он ловил себя
на том, что часто забывал о происходящем и вел себя так, словно
присутствовал при беседах. Опомнившись, он украдкой смотрел на Мунция - не
смеется ли тот над ним. Но лицо гостеприимного хозяина всегда было
серьезно. Мунций внимательно следил за происходящим на "экране" и изредка
вполголоса давал пояснения, если сюжет мог стать непонятным Волгину.
"Если бы у меня были дети, - думал он, - я смог бы увидеть своих
потомков, живших через тысячу лет после меня и одновременно тысячу лет тому
назад".
Кончалась картина, и мгновенно, как в сказке, появлялись опять стены
комнаты и маленький чудесный киноаппарат.
Мунций менял кассету, и снова в нескольких шагах шла реальная и в то
же время волшебная в своей непонятности жизнь живых призраков.
Когда нужно было продемонстрировать старую картину, Мунций нажимал на
аппарате кнопку, и перед ними прямо в воздухе появлялся белый
прямоугольник, плотный и неподвижный, как настоящий экран двадцатого века.
После сеанса, продолжавшегося обычно часа три, Волгин долго не мог
отделаться от смутного волнения. Все это было так необычно, так непохоже на
то, что он знал. Неожиданно ставшая современной ему новая техника
производила ошеломляющее впечатление, тем более, что Волгин совершенно не
понимал се основ.
"Если бы к нам, в двадцатый век, - часто думал он, - попал человек
второго века нашей эры, он, вероятно, испытал бы такое же чувство при виде
телефонов, радио и кино, какое я испытываю сейчас".
- Это совершенно неверно, - сказал Мунций, когда Волгин поделился с
ним своими мыслями. - Вы недооцениваете роль двадцатого века в развитии
науки и техники. Вы сможете через определенное время понять все, что сейчас
изумляет вас, а человек не только второго, но и пятнадцатого века ничего не
понял бы в технике двадцатого. Все основы нашей современной науки были
заложены в девятнадцатом и двадцатом веках. Вы, историки, называем их
"веками начала", и не только потому, что тогда началась наша наука, а еще и
потому, что именно тогда были заложены основы общественной жизни, которая
является фундаментом науки. Ваша беда, Дмитрий, заключается в том, что вы
не имеете технического образования и плохо знали современную вам технику.
Поэтому вам так трудно сразу разобраться в нашей.
Эти слова доставили Волгину большое удовлетворение. Он не сомневался,
что Мунций говорит искренне, говорит то, что думает. Были случаи, когда
старый ученый открыто и прямо высказывал мысли, которые не могли быть
приятны Волгину. Он уже знал, что откровенность является отличительной
чертой его новых современников, что они всегда и во всех случаях говорят
друг другу правду - Да и откуда могла взяться ложь в их жизни? Для нее не
было оснований, не существовало побудительных причин.
За прошедшие месяцы Волгин часто думал о своем положении в чуждом ему
мире, куда он скоро вступит полноправным членом нового общества. Не
покажется ли он слишком отсталым, не произведет ли впечатление дикаря? Он
понимал, что вопрос о средствах к существованию не встанет перед ним
никогда. И не потому, что он на особом положении "гостя", а просто потому,
что этого вопроса не существовало больше на Земле. Но Волгин не хотел
ограничиться ролью наблюдателя, он хотел трудиться наравне со всеми.
Как добиться равного положения? Только трудом, другого пути не было.
С еще большим усердием он "вгрызался" в технические книги, не
стесняясь обращаться за объяснениями к Мунцию. Но, историк и археолог, тот
не всегда мог удовлетворить Волгина своими ответами, когда вопросы касались
областей, мало ему знакомых. В таких случаях, которые становились все более
частыми, Волгин испытывал своеобразное удовольствие - ученый тридцать
девятого века не все знает, следовательно, разница между ними в умственном
отношении не так уж безмерно велика!
"Нас разделяет не бездонная пропасть, - думал Волгин, - а только
глубокий ров, через который можно перебросить мост. И я это сделаю".
Ему ничто не мешало осуществить свое намерение. Все, что могло ему
понадобиться для "самообразования", было к его услугам. Любой ученый дал бы
ему исчерпывающую консультацию, любой инженер с радостью пришел бы ему на
помощь. Но Волгин ни к кому не хотел обращаться, кроме Мунция и изредка
навещавшего его Люция. Понимая, что сам себе ставит препятствия и
затрудняет задачу, Волгин не мог преодолеть ложного самолюбия. Он твердо
решил, что появится в мире только тогда, когда "мост" будет перейден.
Физически Волгин чувствовал себя прекрасно, его ум работал ясно и
четко. Никогда раньше его память не была столь цепкой. Из рук Ио и Люция
его тело вышло более "молодым", чем в дни стоящей юности. Жизнь кипела в
нем.
Он работал по двенадцать часов в сутки, вызывая этим неудовольствие
Люция. Но на вес упреки своего "отца" Волгин отвечал одной фразой: "Я хочу
скорее войти в мир", - и Люций не мог найти убедительного возражения.
"Отшельничество" Волгина удивляло его и Мунция, было им непонятно, но они
даже не пытались переубедить Волгина. Такова была воля Дмитрия, и никому не
при шло бы в голову оспаривать его право поступать как ему угодно.
А Волгина поражало, что за все четыре месяца никто не сделал даже
попытки увидеть его. Ни один человек не появлялся в доме, хотя решительно
ничто не мешало любому любопытному сделать это. Даже Люций перед каждым
своим прилетом испрашивал разрешения Волгина.
Дом Мунция стоял совершенно открыто. Никакие заборы или ограды не
отделяли прекрасный сад от остальной местности. Волгин знал, что этот сад
принадлежит не одному только Мунцию, а и всем обитателям соседних домов.
Все могли пользоваться им, он был, говоря по-старинному, коллективным
садом. Безусловно, до появления Волгина в саду гуляли и отдыхали многие
люди. Но теперь не было никого. Никто не нарушал одиночества Волгина, ни
один арелет не пролетал низко над домом, ни у кого не явилось искушения
удовлетворить свое любопытство (а оно, конечно, существовало) раньше
времени.
Думая об этом, Волгин начинал понимать то, что сперва показалось ему
таким странным - всеобщую тревогу за последствия оживления, произведенного
без его согласия. Он понял, что в этом мире личная воля человека священна
для всех остальных, что уважение друг к другу стало второй натурой. Всякий
раз, когда он хотел остаться один, его желание исполнялось просто и
естественно. Другого поведения эти люди не могли себе даже представить.
Волгин знал, что его появления в мире ждут с нетерпением. Все
население планеты хотело увидеть его. Он сам также стремился к этому. С
каждым днем все труднее становилось выдерживать намеченный срок подготовки.
Волгин старался ускорить приближение знаменательного дня. Еще месяц или
полтора, и он сможет появиться среди своих новых современников.


2

Все, о чем Волгин читал в книгах - достижения науки и техники, условия
жизни человечества - все имело для него характер абстракции. Он ничего еще
не видел собственными глазами, знал обо всем только теоретически. Но все же
современная жизнь на каждом шагу вторгалась в его уединение. Дом Мунция,
хотя и стоял в стороне от других домов, был домом тридцать девятого века, и
жизнь в нем проходила в тех нес условиях, что и в других домах на Земле.
Эти условия были непривычны и удивительны для Волгина.
Они жили вдвоем, а когда Мунций улетал, иногда на несколько дней,
Волгин оставался совершенно один.
Окруженный густым садом, где росли деревья самых разнообразных пород,
собранных, казалось, со всех концов света, дом был невелик по размерам. В
нем было пять комнат - две спальни, кабинет, столовая и туалетная, где
стояли гимнастические аппараты и небольшой прибор для волнового облучения,
которому Волгин, по требованию Люция, подвергался два раза в день - утром и
перед сном. Но и такая квартира, по понятиям Волгина, не могла уходиться в
порядке без участия людей. Но ни Мунцию, ни ему самому никогда не
приходилось об этом думать. В доме всегда было удивительно чисто. При
постоянно открытых окнах - нигде ни пылинки. Время от времени Волгин
замечал, что полы в доме выглядели только что вымытыми, но как и когда это
делалось, он ни разу не видел. То лес самое происходило с полом террасы и
даже со стенами дома. Дорожки сада всегда были аккуратно подметены, а кусты
и деревья политы.
На вопрос Волгина Мунций ответил, что все это делается автоматически,
специальными машинами.
- Но почему их не видно? - спросил Волгин.
- А зачем? Они делают свое дело, не беспокоя людей.
- Под чьим управлением?
- Механизмами-уборщиками каждого дома, - ответил Мунций, - управляет
один главный аппарат. Впрочем, не только дома, но и каждого населенного
пункта, каждого города. Такие главные аппараты установлены всюду, по всей
Земле. Их задача - следить за порядком. Они связаны с рядом подчиненных им
машин, которые, получая командный сигнал, выполняют все нужные работы
старательно и аккуратно.
Однажды Волгину удалось увидеть "садовника". Проснувшись раньше
обычного, он вышел на террасу. Среди деревьев сада двигалось что-то
неопределенное и, как показалось Волгину, прозрачное. Это "что-то" быстро
исчезло и больше не появлялось. Обойдя весь сад, Волгин так и не выяснил,
куда скрылся загадочный механизм.
Расспрашивать Мунция более подробно Волгин не хотел. Он боялся, что не
сможет еще понять принцип устройства "уборщика".
"Все в свое время, - подумал он. - Сперва надо овладеть основными
знаниями, а затем уже знакомиться со всем более основательно, не рискуя
вызвать улыбку своим невежеством".
Приняв такое решение, Волгин встречал все новое, что появлялось перед
ним, с внешней невозмутимостью. Он почти никогда не спрашивал, что, как и
почему, а только внимательно наблюдал и запоминал, чтобы спросить потом.
Они завтракали, обедали и ужинали дома. Мунций каждый вечер спрашивал
Волгина, что он хочет получить на следующий день, и ни разу не было случая,
чтобы заказанное блюдо не появилось на их столе.
Откуда брались блюда, куда исчезала грязная посуда, кто и как
сервировал стол, а затем убирал его, Волгин не знал.
Все, что было заказано, подавалось сразу. И пока они ели первое блюдо,
второе не остывало - сосуды всегда оставались горячими.
Несколько раз Волгин делал попытки застать "официантов" за работой, но
ни разу не добился успеха. Если он находился в столовой, стол не
накрывался, если он намеренно задерживался после еды, никто не убирал со
стола.
То же самое происходило и с уборкой комнат. Никак не удавалось увидеть
упорно скрывавшиеся машины. Постель приводилась в порядок в его отсутствие,
а вечером Волгин заставал се приготовленной ко сну.
Иногда верхняя одежда куда-то исчезала, и вместо нее появлялась новая,
того же покроя. Мунций был здесь ни при чем - за одеждой и бельем следили
опять-таки автоматы.
Мунций заметил попытки Волгина и сказал ему:
- Не пытайтесь увидеть работу механизмов, из этого все равно ничего не
выйдет. Главный аппарат не даст сигнала, если в помещении, где должна быть
произведена работа, кто-нибудь находится. Вы, конечно, можете поймать
момент и застать их, так сказать, врасплох. Но в этом случае они тотчас же
скроются. Это сделано из соображений безопасности. Ведь механизмы не думают
и не рассуждают. Они работают вслепую, не обращая внимания ни на что.
Неосторожность может привести к ушибам и даже увечьям, особенно, если в
доме есть дети. Если вам так хочется увидеть, то надо выключить контрольный
прибор, а я не знаю, как это делается. Придется вызвать механика.
- Нет, - ответил Волгин. - Пока не надо никого вызывать Я могу
подождать.
Когда Мунций находился в отъезде, Волгин не давал никаких заказов и ел
то, что находил на столе. Но он скоро заметил, что подаваемые ему блюда
именно те, которые он раньше чаще всего заказывал. Кто-то или что-то
запомнило его вкус.
Дом был по горло насыщен техникой, создающей максимальный комфорт его
обитателям. Все делалось само собой, и делалось именно так, как нужно.
Создавалось впечатление, что невидимые автоматы внимательно и заботливо
следят за людьми, знают их желания и даже слышат их мысли.
Волгина долго поражал "фокус" с освещением комнат. Источников света
нигде не было видно, светились стены и потолки Но сила их света целиком
зависела от желания человека. Стоило только подумать, что в комнате
недостаточно светло, как тотчас же свет становился ярче. Стоило пожелать
темноты, и стены "потухали".
Двери открывались сами собой, когда кто-нибудь подходил к ним, и сами
собой закрывались за человеком. Но если почему-либо следовало оставить
дверь открытой, то именно так и происходило - невидимые механизмы точно
"угадывали" намерения своих хозяев. При умывании вода появлялась словно по
волшебству и переставала течь, когда человек больше не нуждался в ней.
В кабинете Мунция стояло несколько совершенно прозрачных, почти
неразличимых глазом, шкафов с книгами. Волгин знал, что эта "роскошь"
является не правилом, а исключением. Обычно книг не держали в доме, их
можно было получить в любой момент из многочисленных книгохранилищ. Но
Мунций по роду своей деятельности нуждался в личной библиотеке. Тут было
много хорошо знакомых Волгину книг в обычных переплетах, но находились и
другие, непривычные и странные для него - маленькие металлические трубочки,
сантиметров восьми длиной. На каждой из них стояло название и очень редко
имя автора.
В углу кабинета на небольшом столике помещался аппарат, сделанный из
чего-то вроде горного хрусталя и пластмассы. Книга-трубка вставлялась в
специальное отверстие этого аппарата; поворачивалась крохотная рукоятка, и
чистый красивый голос начинал читать книгу. Громкость и скорость чтения
регулировались той же рукояткой.
Помимо текста, в трубке заключалось еще и изображение - книга была
"иллюстрирована". При желании "читающий" мог не только слушать, но и
следить за текстом по движущимся на стенке аппарата "живым" иллюстрациям,
подобно тому, как в двадцатом веке люди смотрели кинофильмы на экране
телевизора.
Каким образом удавалось вместить в восьмисантиметровую трубочку
довольно объемистую книгу и относящийся к ней "фильм", Волгин не мог
понять.
Он часто пользовался этими трубочками при своих занятиях и скоро
привык к ним. Техника чуждого ему мира становилась понятнее, если он не
только читал о ней, но и видел воочию машины и аппараты.
Тем же способом он ознакомился со многими городами, описание которых
нашел в библиотеке Мунция, видел новый транспорт и даже "совершил" полет на
Луну, с огромным интересом "прочтя" описание какой-то научной экспедиции на
спутник Земли. В этой экспедиции участвовал сам Мунций, и Волгин мог видеть
его за работой.
Тут же, в кабинете, помещался аппарат, который назывался "телеофом";
это был отдаленный потомок телефона.
Во всем доме не было ковров, портьер и тому подобного - люди избегали
создавать скопища пыли, которые затруднили бы работу убирающих машин, - но
в одном из углов кабинета лежал ковер или что-то очень похожее на него. На
нем стояло кресло, а на стене помещался маленький диск с концентрически
расположенными цифрами.
Действие аппарата было настолько поразительным и непонятным, что
Волгин, несмотря на четыре прошедших месяца, так и не мог вполне привыкнуть
к нему и каждый раз испытывал волнение, собираясь воспользоваться этим
"телефоном".
Внешне все выглядело просто. Он садился в кресло (пользоваться
телеофом стоя было нельзя) и, нажимая по очереди на цифры, набирал личный
номер Люция. Ни с кем, кроме своего "отца", Волгин не соединялся. Проходило
некоторое время - и в центре диска вспыхивала зеленая точка. Это означало,
что Люций услышал вызов, подошел к аппарату и сел в такое же кресло у себя
дома. Тогда нужно было нажать на зеленую точку.
Каждый раз Волгин усилием воли заставлял себя выполнить это последнее
действие. То, что происходило затем, казалось ему чем-то вроде
галлюцинации.
Как только он нажимал на зеленую точку, в двух шагах, на другом конце
"ковра", появлялось второе кресло и сидящий в нем Люций.
Они могли разговаривать совершенно так же, как если бы находились
действительно в одной комнате, а не в тысячах километров друг от друга.
Даже звук голоса Люция исходил от того места, где Волгин видел его губы.
Изображение было так реально и плотно, что предметы, находящиеся за
призраком, заслонялись им.
- Встань! - сказал Люций во время их первого разговора по телеофу. -
Пройди вперед, и ты убедишься, что плотность изображения только кажущаяся.
Как только ты встанешь с кресла, перестану видеть тебя, но ты по-прежнему
будешь видеть меня. Смелее!
Волгин встал и сделал так, как советовал Люций. Он прошел сквозь
кресло и сквозь человека, сидящего в нем. Оглянувшись, он не увидел ни того
ни другого. Но, когда он вернулся на свое место, изображение снова
появилось.
- Мне трудно воспринимать такие вещи, - сказал Волгин. - Я их
совершенно не понимаю.
- В этом нет ничего удивительного, - ответил Люций. - Сделать такой
скачок во времени, какой выпал на твою долю, это не пустяк. Но придет
время, и ты перестанешь удивляться.
- Придет ли? - вздыхал Волгин.
Если вызов исходил от самого Люция, Волгин узнавал об этом по тихому
мелодичному звону, который раздавался во всех комнатах дома и на террасе.
Тогда нужно было только подойти к телеофу и сесть в кресло. Изображение
собеседника появлялось сразу, и Волгин отлично знал, что там, где находился
Люций, в этот самый момент появлялся и он - Волгин.
Много раз разговаривали они таким образом, но Волгин все еще не мог
привыкнуть к телеофу и относиться к нему спокойно.
Говорить можно было с любым человеком, где бы он ни находился на
Земле. И изображение каждого вызываемого к разговору послушно появлялось в
любом доме. Подобная радиокинотсхника была недоступна пониманию Волгина.
Телеоф прочно вошел в быт уже несколько веков тому назад. Люди так
привыкли к нему, что не могли себе представить возможности обходиться без
него. Отсюда возникло и привилось странное выражение, которое Волгин слышал
часто: "видеться в натуре". Это означало, что люди увидят друг друга не по
телеофу.
Стационарными установками телеофа пользовались только в домах. К ним
прибегали тогда, когда хотели видеть своего собеседника. Если же разговор
был недолгий и происходил вне дома, к услугам людей находился карманный
аппарат, называвшийся также телеофом, но действовавший иначе. Он
представлял собой небольшую плоскую коробку, легко умещавшуюся в кармане.
Коробка не открывалась, и на ней не было ни отверстий, ни кнопок.
Каждый человек в мире имел свой личный номер, закреплявшийся за ним с
момента рождения и до смерти. Например, Люций ел номер 8889-Л-ЗЗ, Мунций -
1637-М-2. Первые четыре цифры назывались "индексом", а находящиеся за
буквой имени - "номером". Сам Волгин получил свой личный номер в первый же
день пребывания в доме Мунция. В виде исключения, а может быть, и для того,
чтобы подчеркнуть необычность владельца, его номер не имел индекса и был
двузначным - Д-1.
Для вызова нужного человека достаточно было вынуть телеоф из кармана и
назвать номер. Сигналом вызова служил звук, похожий на гудение зуммера. При
разговоре аппарат находился в рук и, чтобы слышать, его не надо было
прикладывать к уху. Кроме нужного разговора, никакие другие слышны не были,
так как каждый номер имел свою строго определенную длину волны.
В своем теперешнем виде карманный телеоф появился совсем недавно.
Всего десять лет тому назад он имел, подобно стационарному, циферблат, и
для вызова приходилось нажимать кнопки.
Когда Волгин спросил, кто усовершенствовал телеоф, ни Мунций, ни Люций
не смогли ему ответить, они этого сами не знали. Подобные "мелкие"
усовершенствования постоянно происходили везде и всюду, и авторы их не
считали нужным объявлять свое имя. Патентов, конечно, не существовало.
Крохотный "радиотелефон" вызывал чувство восхищения своим
совершенством Он был вечен. От рождения до смерти он верно служил человеку,
часто переходя от умершего к друзьям или родственникам, пожелавшим иметь
его как память о прежнем владельце. При утере или случайной порче карманный
телеоф легко было заменить другим в ближайшем складе, где дежурный механик
в несколько минут настраивал выбранный экземпляр на нужный номер, если
новый владелец не мог этого сделать сам.
Когда Волгин впервые познакомился с этими аппаратами, он спросил
Люция, какова дальность их действия.
- Достаточная для связи с любым человеком, - ответил Люций, -
независимо от того, в какой точке на Земле он находится. Если нужный тебе
человек на Марсе или на Венере, то надо предварительно сообщить на
телеостанцию. С помощью этого же аппарата, произнеся слово "ноль". То же
самое, если он на Луне.
- Но ведь Венера, Марс и Луна меняют свое положение относительно
Земли?
- Это не имеет значения. Телеоф, все равно карманный или стационарный,
берет энергию для связи от телеостанций, мачты которых ты видел во время
перелета с Кипра. Они стоят всюду и излучают энергию огромной мощности.
Можно говорить с человеком, находящимся