места. Их не трудно было найти. Там, где когда-то был Невский
проспект, тянулась длинная широкая аллея являвшаяся прекрасным ориентиром
для него, так хорошо знавшего город.
А вот другая аллея, уходящая к Неве, и в конце се белое здание
Смольного.
Волгин не сомневался больше, что увидит все, что совсем недавно
собирался с болью вычеркнуть из памяти. И с детства любимая скульптура
Фальконе и Колло должна была находиться на старом месте. Ее не могли
перенести в новый город. Нет другого места для Медного всадника, кроме
берега Невы!
Волгин словно видел перед собой всю историю превращения Ленинграда -
города его детства - в гигантский Октябрьский парк.
Встали из глубин памяти картины жилищного строительства на окраинах.
Город рос, расширялся с каждым годом, с каждым веком. Его центр перемещался
к югу. Социалистический город, наполненный светом и зеленью, тянулся к
Пулкову, а затем и к Пушкину, пока не впитал их в себя. Старые кварталы
Выборгской и Петроградской сторон, Васильевского острова и района Невского
проспекта все больше становились далекой окраиной. Дома ветшали, сносились,
и на их месте разбивались сады и скверы.
Но люди зорко следили за историческими и художественными зданиями
города, не давали им разрушаться. И постепенно каждое из них окружилось
зеленью садов и осталось стоять в величавом одиночестве.
Так возник Октябрьский парк - грандиозный по величин памятник старины,
музей истории зодчества, скульптуры и великих событий прошлого.
Волгину не нужно было спрашивать об этом у своих спутников. Он знал,
что не ошибается, что именно так и происходило на самом деле. Это был
естественный путь, начало которому положило его время.
Еще находясь в воздухе, над городом, он почувствовал, что то, что
увидят его глаза на Земле, будет во много раз более красивым,
величественным и строгим, чем было раньше.
Ленинград всегда, единственный из всех городов на Земле, поражал людей
строгой красотой своей архитектуры. Недаром лучшие зодчие всех времен
вложили в него силу своего могучего гения. Но их творения часто проигрывали
из-за близкого соседства посредственных зданий. Непревзойденные шедевры
ансамблей Дворцовой площади, Марсова поля, Казанского собора,
Александрийского театра и площади Декабристов терялись в массе тесно
обступивших их жилых домов. Их нельзя было охватить глазом, как одно целое,
прочувствовать в полной мере замысел их создателей. Теперь, словно
сбросившие с себя оковы, окруженные зеленым фоном вековых деревьев, они
должны были предстать перед Волгиным во всем своем величии, в цельной и
законченной красоте.
Он видел их сверху, и ему казалось, что никогда еще старый Ленинград
не был столь прекрасен. Отсутствия привычных улиц не замечалось. Главнейшие
из них легко угадывались в линиях широких аллей, пересекавших парк во всех
направлениях.
Волгину чудилось что-то знакомое в новом облике города. Будто он уже
видел подобную картину в прежней своей жизни. Но где?
Потом он вспомнил.
Екатерининский парк в Пушкине, Архитектурно-парковый ансамбль
Павловска. Так же, как теперь в самом Ленинграде, в зелени прятались там
дворцы и павильоны работы Кваренги, Растрелли, Стасова и Росси. И как
чарующе выглядели они в рамке деревьев!
Волгину захотелось пролететь низко над землей, над самой землей - не
выше одного метра - вдоль бывшего Невского проспекта от места, где была
площадь Восстания, до Невы.
Он оглянулся, чтобы сказать об этом Владилену, но арелет вдруг плавно
повернул вправо и пошел вниз. Как мог Владилен услышать мысль Волгина?...
Взгляд, брошенный Владиленом на Мэри, и недоуменное пожатие плеч
девушки - молчаливый отрицательный ответ - показали Волгину, что его
спутники здесь ни при чем. Потом они оба посмотрели на Волгина и улыбнулись
одобрительно.
И он понял, что арелет изменил направление полета по его "приказу".
Желание вылилось в отчетливый импульс, и чувствительные приборы
среагировали на него.
- Извини, что я вмешался в управление, - сказал Волгин. - Но прими
меры, а то мы врежемся в землю.
- Раз начал, продолжай! - засмеялся Владилен.
Арелет полого опускался. Земля приближалась.
- Я не знаю, что надо делать! - взмолился Волгин.
- Ничего не надо. Лети куда хочешь, - сказала Мэри, подчеркивая
последнее слово.
- И ничего не бойся, - добавил Владилен. - Арелет никогда не упадет.
В принципе Волгин знал, как он должен действовать. Люций не раз
объяснял ему, что арелет повинуется не мыслям, а желаниям которые,
независимо от воли человека, сами создавали в мозгу нужный биоток. И хотя
все это звучало для Волгина как китайская грамота, он прошел уже школу
биотехнической автоматики в доме Мунция и, правда смутно, но уловил разницу
между прямой мыслью и тем, что Люций называл "желанием".
Летчики-истребители двадцатого века добивались полного слияния с
машиной, автоматического выполнения нужного маневра. И лучшие из них
достигали такого совершенства, что мышцы их рук и ног работали как бы сами
по себе, не требуя постоянного контроля мыслью летчика. Чем меньше думал
такой летчик о том, как выполнить тот или иной маневр, тем послушнее была
его машина.
В арелете мышечные усилия не были нужны. Машину вел автомат. Но, в
отличие от автопилота, он беспрекословно и с молниеносной быстротой
подчинялся любому желанию человека, сидящего в машине. Достаточно было
захотеть, и арелет тотчас же менял направление полета, скорость и высоту.
Но если человек не проявлял никаких желаний (он мог даже спать),
автоматы вели машину сами, чутко реагируя на любые природные препятствия
или помехи. Столкновения двух неуправляемых арелетов не могло произойти.
"Пилоты" в сотые доли секунды могли "сговориться" между собой, и поворот
при встрече никогда не произошел бы в одну сторону.
Без воли человека машина летела бы бесконечно долго по раз принятому
направлению. Энергия, приводящая ее в движение, не могла истощиться, ее
давали бесчисленные станции, расположенные всюду и создававшие в воздухе
вокруг всей Земли непрерывное энергетическое поле. Толщина этого поля
достигала тридцати километров, и в этой насыщенной энергией атмосфере
арелеты могли летать куда и сколько угодно. Антигравитационный слой у
нижней стенки машины почти лишал веса как ее, так и пассажиров.
Остановленный и предоставленный самому себе арелет медленно опускался на
землю и касался ее незаметно, без малейшего толчка.
Но если человек, в силу каких-либо причин, направил бы арелет на
полной скорости прямо в землю, машина вышла бы из повиновения. Контрольный
прибор моментально отключал связь авторов с летчиком. В этом случае,
которого, кстати сказать, никогда еще не произошло, арелет приземлился бы в
первом попавшемся месте, и для того чтобы снова восстановить связь,
пришлось бы отправить машину на изготовивший ее завод.
Хорошо зная, что полет всегда и во всех случаях совершенно безопасен,
Владилен, не колеблясь, предоставил Волгину действовать как ему вздумается.
И он, и Мэри выключили из сознания все мысли о пути машины, чтобы не мешать
Волгину. Они стали просто пассажирами и чтобы как-нибудь нечаянно не
вмешаться, оживленно заговорили между собой.
А арелет опускался, все более и более замедляя скорость, пока не
оказался почти над вершинами деревьев. В метре от них умная машина словно в
нерешительности остановилась. Она ждала решения человека.
"Кибернетика, - вспомнил Волгин ускользавшее из памяти слово, -
доведенная до виртуозного совершенства. Ну, вперед! К той вон полянке!" Но
арелет не двигался.
Невольно у Волгина явилось желание двинуть машину в нужном ему
направлении. Это была не мысль, а скорее чувство.
И арелет повиновался. Волгин внутренне засмеялся. Найдено! Теперь он
твердо знает, как управлять машиной.
Это было похоже на езду на велосипеде. Хороший велосипедист не думает,
как повернуть машину, он просто смотрит на дорогу, а его руки автоматически
поворачивают руль. Здесь не надо было шевелить руками - достаточно было
смотреть вперед, выбирая дорогу. Все остальное совершалось само собой.
Прошло несколько минут, и Волгин забыл о том, что ведет машину. Он
сосредоточил свое внимание на окружающей местности, ища знакомое в
незнакомом лесу. И знакомое появилось.
"Невский проспект" - широкая аллея парка - так же, как прежде, тянулся
вдаль - к Адмиралтейству. Только вместо домов "улицу" обрамляли густые
заросли огромных деревьев.
Здесь было много людей. Вместо автомобилей и троллейбусов плыли в
воздухе арелеты. Вместо тротуаров - движущиеся ленты. окрашенные в
различные цвета. Ближе к середине аллеи шла голубая полоса, за ней
находилась синяя, а третья была темно-лиловой. Было видно, что ленты
движутся с различной скоростью.
Гуляющие узнавали пассажиров вишневого арелета. Всем было известно,
что Волгин в Ленинграде. Его приветствовали улыбками и жестами, но он
ничего этого не видел. Его внимание целиком поглощалось пейзажем.


3

На углу "Невского" и "Литейного" Волгин остановил арелет. Налево
ничего не было видно, кроме зелени, направо, далеко, виднелась арка моста.
Волгин решил лететь прямо, чтобы попасть к Неве у Дворцовой площади.
Через минуту арелет снова остановился.
Фонтанка изменила свой вид. Она стала уже, и вместо каменных стенок
набережной в обе стороны тянулись пологие откосы из блестящего
темно-зеленого материала, немного похожего на мрамор. Как во времена
императрицы Елизаветы, по берегам реки рос лиственно-хвойный лес.
Но Аничков мост сохранился. Волгину показалось, что он несколько иной
ширины и решетка парапета другого рисунка. Конные статуи Клодта стояли на
своих местах.
Как на потерянных и снова обретенных друзей, смотрел на них Волгин.
Вздымались на дыбы дикие кони, сдерживаемые железной рукой укротителя.
Развевались по ветру спутанные гривы. А внизу, по хрустально прозрачным
водам реки, которым искусственное дно придавало зеленоватый оттенок,
скользили легкие лодки. Картина была очень красива в рамке зелени, под
безоблачным небом.
"Положительно так гораздо лучше, - думал Волгин. - Но как умудрились
они охранить скульптуры от действия времени?"
Люди останавливались на мосту, глядя на Волгина. Постепенно
образовалась толпа. Он не видел этого.
Аничков дворец исчез. Одиноко стояла на старом месте чугунная ограда
работы Росси, с южным и северным павильонами по концам. За нею должна была
открыться панорама Александровского ансамбля Еще с воздуха Волгин видел се
характерные очертания с узкой щелью улицы Росси.
Арелет полетел дальше.
Люди, гулявшие в Октябрьском парке, вероятно, удивлялись, что Волгин
совершенно не обращал на них внимания, не отвечал на приветствия хотя бы
движением руки. Вряд ли они могли понять причину его поведения.
Мэри сказала об этом Владилену. Он молча пожал плечами в ответ.
Повинуясь желанию Волгина, арелет облетел Александринский театр,
миновал желтые здания-близнецы улицы Росси и снова остановился - вплотную у
памятника Ломоносову.
Площадь имела такой же вид, как и в двадцатом веке. Только мост через
Фонтанку был другим и на том берегу не видно было ни одного дома.
Потом они вернулись на "Невский".
Волгин сам удивлялся, как легко и быстро он привык к новому виду
Ленинграда. Как будто так было всегда. Ему уже не казался странным и
непривычным зеленый фон, на котором так резко выделялись знакомые ему
здания. Они выглядели очень красиво на этом фоне.
Вот и Казанский собор - как и прежде, музей истории религии. И так же
стоят по концам Воронихинской колоннады скульптуры Орловского. И даже
фонтан Томона, построенный в 1808 году христианской эры, бьет как и прежде.
Забыв обо всем, Волгин любовался с детства знакомой картиной. Арелет
неподвижно стоял на месте, повиснув в воздухе на высоте одного метра над
землей.
Заметив внимание, с каким Волгин рассматривал здание музея, люди в
аллее стали переходить на другую сторону, чтобы не мешать ему. Между
вишневым арелетом и собором образовалась пустота. Другие машины
останавливались выше или позади волгинской. Снова, как и на Аничковом
мосту, собрались сотни людей.
И тогда Волгин наконец заметил это скопление.
- Так происходит всегда, - спросил он, - или это из-за меня?
- Думаю, что из-за тебя, - осторожно ответил Владилен, давно
убежденный в этом.
- Конечно, из-за тебя, - сказала Мэри. - Все знают, что ты тут. Волгин
обернулся.
Сотни глаз смотрели на него, сотни улыбок приветствовали его. Было
ясно, что все эти люди искренне расположены к нему и рады его видеть.
Он поднял над головой скрещенные руки - старый приветственный жест его
времени.
Толпа ответила тем же. Гул голосов проник сквозь стенку машины.
- Может быть, ты скажешь им несколько слов? - предложил Владилен.
- Не хотелось бы, - ответил Волгин. - Я никогда не умел говорить и,
признаться, не люблю этого.
- Летим дальше? - спросила Мэри.
Она ничем не высказывала своего отношения к отказу Води на, принимая
его так же, как это делал Владилен и как они всегда принимали любые его
решения - без тени недовольства ил критики.
Они находились в воздухе уже несколько часов. Волгин видел, что Мэри
устала. Ему хотелось еще долго-долго летать здесь где когда-то находился
его родной город, но нужно было подумать об отдыхе.
В Ленинграде не жил никто из людей, которых Волгин знал или о которых
слышал. Он понимал, что был бы желанным гостем повсюду, что в любом доме
его примут как родного, но ему не хотелось никого беспокоить Побыть одному,
даже без своих теперешних спутников, которых он любил, было сейчас
необходимо Волгину.
"Где же мы остановимся? - думал он. - Есть ли у них что-нибудь вроде
гостиниц?"
Арелет быстро пролетел оставшуюся часть аллеи. Волгин намеренно не
обратил внимания на Дворцовую площадь, он знал, что здесь неизбежно снова
задержится на продолжительное время. Он прямо направил машину к площади
Декабристов.
Он так и не спросил, стоит ли там по-прежнему Медный всадник, он был в
этом совершенно уверен и хотел закончить сегодняшний осмотр именно в том
месте.
И вот перед ним Нева. Водный простор, всегда казавшийся ему
необъятным, мучительно знакомые здания Университета на том берегу -
"Двенадцать коллегий", дом Меньшикова, Ростральные колонны и гранитная
набережная Стрелки со спуском к Неве были те же. Не хватало здания
Военно-морского музея.
А здесь, на этом берегу, все было то же. Как две тысячи лет тому
назад, возвышался Исторический архив; за зеленью, как будто той же, что
раньше, закрывало небо грандиозное творение Монферрана. Находился ли за ним
памятник Николаю Первому, Волгин не видел. Стены Адмиралтейства замыкали
площадь.
Арелет опустился на землю.
Волгин вышел из него и остановился перед чудесным памятником,
простоявшим здесь уже двадцать один век, символом Ленинграда, во все
времена известным всему миру.
Толпа окружила Волгина. Он не замечал никого.
Люди редко носили в это время года головные уборы. Но, се. бы они
были, толпа обнажила бы головы. Выражение лица Волги заставило смолкнуть
говор. Все, кто был здесь, сразу почувствовали, что в этом свидании
человека начала коммунистической эры с почти что современным ему
произведением искусства заключался особый, неизвестный им смысл.
По лицу Волгина катились слезы. Он не замечал и не вытирал их.
С острой болью почувствовал он в этот момент свое жуткое одиночество
среди людей. Во всем мире не было человека, с которым он мог бы поделиться
своими мыслями, нахлынувшими воспоминаниями.
Нет, эти люди не поймут его! Не смогут понять!
Он повернулся и, как слепой, пошел к арелету, прямо на стоявших
группой людей, которые поспешно расступались перед ним.
Он сел не на свое место, а позади, показывая этим, что не желает
больше вести машину и предоставляет Мэри и Владилену свободу действий.
Арелет быстро поднялся и скрылся с глаз толпы.
Пожилой мужчина, близко стоявший от Волгина и успевший хорошо
рассмотреть его лицо, сказал задумчиво:
- Несчастный человек! Я всегда считал, что опыт Люция жесток и не
нужен.
- Почему несчастный? - возразил кто-то. - Он снова живет.
- Да, конечно. Но я лично не хотел бы быть на его месте.
Арелет летел быстро. Прошло несколько минут, и под ними снова
показался современный Ленинград.
- Где бы ты хотел остановиться? - спросила Мэри.
- В гостинице, - ответил Волгин на старом русском языке.
Мэри и Владилен удивленно переглянулись. По сходству слов они поняли,
что сказал Волгин, но этот ответ был бессмысленным для них.
Они ничего больше не стали спрашивать, а заговорили между собой о
посторонних вещах, давая Дмитрию время прийти в себя. Минуты через три Мэри
повторила вопрос.
- Где угодно, - ответил Волгин, - Там, где хотите остановиться вы.
Только... лучше бы без людей.
- Ты устал? - ласково спросила Мэри.
Волгин вздохнул.
- Да, я устал. Я очень устал. Нет, я не голоден, - сказал он, предвидя
следующий се вопрос. - Впрочем, вы можете накормить меня, если хотите.
Мне... все равно.
Мэри и Владилен вторично переглянулись "Что с ним?" - взглядом
спросила Мэри. "Не знаю, но он явно не такой, как всегда?", - так же молча
ответил ей Владилен.
Волгин понял их немой разговор.
"Если бы здесь со мной были Ио, Люции или Мунций, они бы поняли бы
меня, - подумал он. - А эти двое... они слишком молоды".
Он чувствовал себя сейчас дряхлым стариком. Словно все тысяча
девятьсот лет, промчавшиеся по Земле со дня его первой смерти, вдруг легли
на плечи тяжелым грузом.
Мэри снова поговорила с кем-то по карманному телеофу.
- Дом номер тысяча девятьсот четырнадцать по улице Волгина свободен, -
сказала она.
- Как ты сказала? - спросил Волгин. - Улица Волгина? Кто он был, мой
однофамилец?
- Почему однофамилец? - улыбнулась Мэри. - Это ты сам. Все прежние
герои Советского Союза имеют улицы своего имени в тех городах, где они
родились. Есть улица...
- Улицы, - перебил Владилен, поняв, что хочет сказать Мэри, - носящие
имена ученых, писателей, художников твоего времени.
- Мы не забываем людей, если они этого заслуживают, - добавила Мэри,
чтобы исправить промах.
Но Волгин хорошо понял, что хотела сказать девушка. Здесь, в
Ленинграде, была не только улица Волгина, но и Волгиной. Ведь и Ирина была
Героем Советского Союза. И она также была уроженкой города Ленина.
Он улыбнулся грустной и смущенной улыбкой:
- Значит, Волгин поселится на улице Волгина. Любопытно. Но тут еще
одно странное совпадение. Номер дома точно такой же, как год моего
рождения.
- Тысяча девятьсот четырнадцать, - сказала Мэри.
Она знала это и раньше. Но, когда он, просто и естественно, вот так,
сидя перед ней, в современном костюме, такой обычный, совсем как все,
сказал это, она вздрогнула.
1914!
Не Новой, а христианской эры!
Это был год рождения этого человека, которого она запросто называла по
имени... ее брата!
Кровь хлынула ей в лицо, и, охваченная сильным волнением она
отвернулась.
- Тем более это должно быть тебе приятно, - сказал Владилен.
- Да, конечно, приятная случайность, - с оттенком иронии ответил
Волгин.
Разумеется, тут не было ни совпадения, ни случайности. В городе знали,
что рано или поздно Волгин будет здесь. Вероятно, этот дом давно свободен
или его освободили сейчас, когда Волгин действительно прилетел сюда.
Подобных совпадений не бывает.
Но эти люди были правы. Ему было приятно их утонченное внимание.
Только было бы еще приятнее поселиться на другой улице, носящей имя Ирины.
"Этого они не могли знать", - подумал Волгин.
- Не хочешь сейчас встречаться с людьми? - спросила Мэри.
- Если можно, отложим на завтра.
- Конечно, можно.
Арелет опустился в саду, позади небольшого одноэтажного дома. Волгин
заметил, что на улице много людей. Его вышли встречать.
Что-то вроде угрызений совести кольнуло Волгина.
Его ждут! Его хотят видеть! Хорошо ли обмануть ожидания этих людей?
Но он был просто не в состоянии сейчас встретиться с людьми, говорить
с ними.
- Выйди к ним, - попросил он Владилена, - и объясни.
- Не беспокойся, они все поймут.
По тому, как уверенно Владилен привел арелет именно к этому дому,
Волгин окончательно убедился, что был прав. Дом давно ждет его,
предназначен именно для него, а не случайно оказался свободным. И Владилен
хорошо знал, где находится нужный дом.
"Если бы это была улица Ирины", - еще раз подумал Волгин, выходя из
машины.
Здание выглядело очень своеобразно - не было видно ни одного окна.
Огромную веранду, так же как в доме Мунция, обвивала зелень дикого
винограда. Крыша была плоской.
- В доме искусственное освещение? - спросил Волгин.
- Нет, почему же? - удивленно ответила Мэри. - Обычное.
- Стеклянная крыша? - догадался Волгин.
- Нет. Крыша тоже обычная. Это самый простой, обыкновенный дом. Такой,
каких сотни тысяч.
Волгин замолчал. Новая загадка! Но через полминуты она должна была
разъясниться, не стоило расспрашивать.
Дом был больше, чем дом Мунция, - вероятно, здесь было комнат десять
или двенадцать.
В первой - обширной гостиной, дверь которой выходила на веранду, - их
ожидал молодой человек лет тридцати. Его лицо показалось знакомым Волгину.
Вглядевшись, он узнал Сергея, одного из помощников Ио и Люция, которого он
часто видел в круглом павильоне на острове Кипр.
Комната оказалась залитой солнечным светом, свободно проходящим сквозь
совершенно прозрачные потолок и наружную стену.
Но ведь только что Волгин видел эту самую стену из сада, и она не была
прозрачной...
Ему захотелось выйти на веранду и посмотреть еще раз снаружи, но он
удержался. Было ясно, что Мэри сказала правду, и крыша, которая выглядела
такой же прозрачной, как и стена, не стеклянная. Дом был выстроен из
материала, пропускавшего наружный свет, но задерживавшего внутренний.
"Чересчур светло", - подумал Волгин.
Вслух он ничего не сказал. С уже хорошо усвоенной манерой внешнего
равнодушия к непонятным ему явлениям, словно не видя здесь чего-либо
загадочного, он обратился к Сергею:
- Здравствуйте! Я рад вас видеть.
- А я еще более, - ответил Сергей, обеими руками пожимая протянутую
Волгиным руку. - Мне поручено встретить вас и познакомить с домом.
- А разве вы живете в Ленинграде? - лукаво спросил Волгин.
Молодой человек смутился.
- Я живу в Москве, - ответил он. - Но это так близко. Мы думали, что
вам будет приятнее увидеть знакомого.
- И вы были правы, - серьезно сказал Волгин.
- Я покажу вам все и удалюсь.
- Побудьте с нами.
Волгин не мог сказать иначе. Прежние представления о вежливости крепко
держались в нем.
Но, к его большому облегчению, Сергей отказался, сказав, что рад будет
прийти завтра.
- Вам надо хорошенько отдохнуть, - прибавил он. - Слишком много новых
впечатлений.
- Да, вы правы, - со вздохом согласился Волгин.
Он жаждал полного одиночества. Побыть, наконец, наедине с самим собой,
разобраться во всем, что он видел...
Его нетерпение было столь очевидно, что Мэри сразу предложила
осмотреть дом позже, а сейчас разойтись для отдыха.
- Вот эту комнату мы предназначили для вас, - сказал Сергей,
останавливаясь перед дверью в левом крыле здания. - Но если вам не
понравится...
- Уверен, что понравится, - ответил Волгин. - Благодари Он повернулся
к двери. Она открылась перед ним, как всегда, будто сама собой, и Волгин
вошел. Дверь закрылась за ним.
Он слышал удаляющиеся шаги. Наконец-то он один!
Комната была большая, обставленная с обычным комфортом. Потолок не был
прозрачным, а сквозь стену, выходившую в сад, проникали неяркие лучи
солнца, смягченные ветвями деревьев.
Взгляд Волгина остановился на противоположной стене.
Вздрогнув всем телом, он стремительно подошел ближе, не веря своим
глазам.
Охваченный вдруг сильнейшим волнением, ошеломленный и недоумевающий,
он стоял перед тем, чего никак не ожидал увидеть.
Написанный масляными красками, на стене висел портрет Иры!
Волгин хорошо знал, что такого портрета не было раньше. Ирина не
любила даже фотографироваться и никогда не позировала художнику.
Откуда же взялся этот портрет, кто и когда написал его?


4

Шли дни. Волгин все откладывал и откладывал отлет из Ленинграда. Он
никак не мог решиться расстаться с местом, где когда-то находился его
родной город, с Октябрьским парком. С Владиленом или с Мэри, а чаще всего
один он каждое утро садился в арелет и отправлялся к берегам Невы. Оставив
машину где-нибудь недалеко от Медного всадника, откуда он всегда начинал
свои странствования и куда возвращался вечером, чтобы лететь домой, он
бродил по знакомым местам, разыскивая следы былого.
Так он нашел место, где прежде стоял дом, в котором он родился и
вырос. И ему показалось, что одно из гигантских деревьев, росшее там, - то
самое, что росло прежде во дворе. Место, где до замужества жила Ира, он
тоже отыскал в густой чаще.
Владилен достал Волгину план парка, но и без этого плана он легко
ориентировался в лабиринтах аллей, казавшихся ему прежними Улицами, по
которым он так часто ходил в своей первой жизни.
Почти на каждой аллее Волгин встречал хорошо знакомое. Зданий, имевших
историческую архитектурную ценность, в Ленинграде всегда было очень много,
и все они тщательно сохранялись.
Иногда Волгин совершал длительные прогулки по Неве и ее многочисленным
рукавам. Арелет скользил по воде быстро и беззвучно. Только плеск
рассекаемых волн и длинные полосы пены, расходившиеся в стороны от острого
носа, напоминали, что воздушный аппарат превратился в лодку.
Как-то незаметно Волгин вполне овладел искусством управления. Ему уже
не приходилось думать, как направить арелет в нужную сторону, это
происходило автоматически. Чуткая машина повинуясь малейшему желанию своего
пассажира, опускалась на землю или на воду, всегда мягко и плавно
поднималась в воздух меняла скорость и направление, точно воля человека
была здесь ни при чем, а она сама выбирала путь.
Летать или плыть по воде на арелете было наслаждением. Словно
вырастали вдруг крылья или человек превращался в рыбу. Машина могла плыть
даже под водой: ее герметический фюзеляж не пропускал влаги.
Все эти дни стояла прекрасная погода, небо было безоблачно Волгин
знал, что это делалось вопреки расписанию, специально для него. Календарь
был нарушен, вероятно, впервые за много лет.
Октябрьский парк всегда был полон людей. Волгина замечали сразу, но
никогда больше возле него не собиралась толпа, как это случилось в первый
день его прилета в Ленинград. Распорядился ли об этом кто-нибудь или это
явилось следствием свойственной людям Новой эры чуткой деликатности,
изменившей им один-единственный раз, Волгин не знал.
Он видел, что на него смотрят с любопытством, но не навязчиво. Многие
улыбались ему или приветствовали дружеским жестом.
Это внимание не было ему неприятно.
Иногда Волгин спрашивал, как пройти к тому или иному месту. Ему
отвечали вежливо и просто, ничем не показывая, что спрашивающий - человек
необычный.
Он видел, что люди были бы рады поговорить с ним, но никто не делал ни
малейшей попытки завязать разговор. Инициативы ждали от Волгина.
А он сам никак не мог заставить себя заговорить с ними о чем-нибудь
постороннем. Ложный страх поставить себя в смешное положение, показаться
невежественным дикарем не оставлял Волгина.
И люди, казалось, хорошо понимали это.
Каждый день он решал, что сегодня обязательно познакомится с
кем-нибудь, но каждый раз возвращался домой, не выполнив этого решения.
Даже с Мэри и Владиленом он говорил не обо всем. Он отводил душу
только в редких беседах с Люцием по телеофу. Своего "отца" Волгин не
стеснялся и мог говорить с ним свободно.
Окружающие замечали, что характер Волгина начинает портиться. Все
явственнее проступали признаки тоски по прошлому Дмитрий сам видел это.
Комфорт в доме все чаще раздражал его. Иногда ему мучительно хотелось
своей рукой повернуть кран умывальника, самому открыть дверь Он попросил
Владилена вызвать механика и выключить автомат в своей спальне. Это было
тотчас же исполнено, и Волгин с удовольствием убирал комнату и стелил
постель.
Он был бы не прочь вообще убрать все автоматы в доме, но сдерживался,
не желая доставлять неудобства Мэри и Владилену.
А они оба скучали в этом вынужденном безделии. Пребывание в Ленинграде
становилось томительным. Они с нетерпением ждали, когда, наконец, Дмитрий
решит продолжить путешествие.
Они видели, что Волгин день ото дня становится все более мрачным и
раздражительным, и с тревогой сообщали об этом Люцию.
Но даже Люций не считал себя вправе вмешиваться в личную жизнь
Волгина.
Так прошли две недели.
Сергей все еще не улетал домой. Волгин приписывал это желанию быть
возле него, но в действительности дело обстояло иначе. Сергей, выполняя
просьбу Люция, следил за здоровьем Волгина и регулярно информировал о нем
как Люция, так и Ио.
Внешне Волгин был совершенно здоров. Благодаря антигравитационному
поясу он не чувствовал никакого утомления. Исходив задень десятки
километров, он возвращался домой свежим и бодрым. Для поверхностного
взгляда вес обстояло благополучно.
Но Сергей был не просто медиком. Он был одним из лучших учеников
выдающегося врача - Ио. И он видел, что здоровье Волгина лишь кажущееся, и
за ним таится прогрессирующая болезнь.
Медицина тридцать девятого века первое и главное внимание уделяла
душевному состоянию человека. Малейшее расстройство нервной системы
расценивалось как признак, требующий врачебного вмешательства. А у Волгина
эти признаки проявлялись все чаще.
- Он должен уехать отсюда, и как можно скорей, - категорически
потребовал молодой ученый при очередном разговоре с Люцием. - Вы один
можете воздействовать на него.
- Хорошо, попробую поговорить с ним, - ответил Люций, - Но вы не
подавайте и виду, что заметили что-нибудь неладное. Пусть Дмитрий считает
себя здоровым.
- Физически он здоров, - вздыхал Сергей. - Ему вреден именно
Ленинград, и только Ленинград. Едва он покинет его, все придет в норму.
Люций был согласен с этим выводом. Ио тоже разделял мнение своего
ученика. С ними были согласны Мэри и Владилен.
И все четверо ошибались.
Причиной раздражительности и мрачного настроения Волгина был не
Ленинград. На новый и незнакомый ему город он не обращал большого внимания,
а Октябрьский парк ему нравился. Там все наиболее памятные места
сохранились в неприкосновенности, и он с удовольствием проводил в нем
время.
Само по себе место, где был старый Ленинград, хотя и вызывало мысли о
прошлом, не могло служить причиной сильной тоски.
Причиной был портрет Иры, висевший в его комнате.
Здесь была допущена большая ошибка. Чуткость изменила Люцию, по
просьбе которого был написан этот портрет с бюста стоявшего в шестьдесят
четвертой лаборатории. Люций думал доставить радость своему "сыну", но не
учел, что портретом близкого человека подчеркнет и обострит одиночество
Волгина в новом мире.
Никто не знал, какое потрясающее впечатление произвел на Волгина
неожиданный подарок, как тяжело и трудно было ему видеть портрет ежедневно.
Каждый вечер Волгин долго всматривался в любимые черты.
Эго была Ира, но в то же время не совсем она, и различие, легко
найденное Волгиным, угнетало его еще больше, чем самый портрет. Если бы она
была "как живая", ему было бы легче.
Теперь он каждый день целиком погружался в прошлое, и настоящее
становилось ему все более чуждым.
Если бы Люций знал это, то постарался бы любым способом изъять портрет
из комнаты Волгина, исправить допущенный промах. Но было уже поздно, Волгин
ни за что на свете не согласился бы расстаться с портретом. Он привык к
нему, доставлявшему и боль, и радость.
Волгин решил найти художника, писавшего портрет, и попросить его
изменить отдельные детали и выражение лица, которое совсем не
соответствовало характеру Ирины. Она никогда не была такой - замкнувшейся в
"учености", строгой жрицей науки, какой изобразил се на полотне этот
художник.
Одна из деталей особенно была неприятна Волгину. На сером платье Иры
блестела Золотая Звезда Героя.
"Неужели они не могли узнать подробности се жизни? думал он с
досадой, - Ведь она никогда не носила звезды. Она была награждена
посмертно!"
Звезда на груди Ирины, совершенно такая же, какую носи, постоянно сам
Волгин, подчеркивала разницу между ними. Она умерла, погибла, не зная, что
удостоена высочайшей награды, а живет, и весь мир чтит его как героя былых
времен.
Она умерла, а он жив!
Эта мысль постепенно становилась невыносимой для Волгина.
Своим поступком, вызванным самыми добрыми чувствами, Люций достиг
того, чего и он, и Ио боялись больше всего, - разбудил в Волгине почти
заглохшие воспоминания о прошлом.
Но Люций даже не подозревал об этом.
Однажды, когда, соскучившись, Волгин вызвал его к телеофу, Люций, как
бы между прочим, спросил его, думает ли он когда-нибудь продолжать путь.
Вопрос был задан в шутливом тоне, и Волгин не заметил ничего необычного в
этом вопросе.
- Да, - ответил он, - на днях я думаю перелететь в Москву. Мне трудно
расстаться с Ленинградом.
- Тебе тяжело в нем?
- Нет, не тяжелее, чем будет в любом другом месте. Мне хорошо было в
доме Мунция, - вырвалось у Волгина. - Там я был иногда даже счастлив.
Люций пытливо посмотрел на "сына":
- Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя несчастным?
- Нет, но очень одиноким. Мне не хватает товарища, хорошо понимающего
меня спутника. Такого, который мог бы понять и разделить мои чувства. Мэри
и Владилен чудесные люди, я их очень люблю, но... они не всегда способны
понять меня. Ведь они так безмерно моложе. Все любят, - грустно продолжал
Волгин, - вес заботятся, все окружают меня вниманием. А когда все кругом
друзья - настоящего друга нет. Ты знаешь, - прибавил он с улыбкой, - иногда
меня раздражает внимательное ко мне отношение.
- Ты соблюдаешь предписанный мною режим? - неожиданно спросил Люций. -
Делаешь волновое облучение?
- Опасаешься, что у меня нервы не в порядке? Да, я выполняю все. Очень
аккуратно. Это может подтвердить Владилен.
Последние слова Волгин сказал машинально. Он знал, что Люцию и в
голову не придет усомниться в его словах.
- Советую тебе уехать из Ленинграда, - сказал Люций. - Незаметно для
тебя родные места влияют на твое настроение.
- Не думаю, - ответил Волгин. - Но я уеду, и очень скоро. И он сказал
на следующее утро Мэри и Владилену, что пора отправляться дальше.
Молодые люди обрадовались.
- Когда же мы улетаем? - спросила Мэри.
- Завтра, - внезапно решился Волгин. - Сегодня я в последний раз
слетаю в парк. И в Москву! Не бойтесь, я нигде не буду задерживаться больше
столь долго.
- Мы не торопимся, - сказал Владилен. - Задерживайся, где хочешь и на
сколько хочешь.
В случайном разговоре Волгин как-то сказал Мэри, что звезда на груди
Ирины раздражает его, и объяснил почему. И вот сегодня он не увидел на
портрете звезды. Она была закрашена, и с таки искусством, что нельзя было
заметить ни малейшего следа от нее.
- Кто это сделал? - спросил Волгин.
- Я, - ответила Мэри. - А что, разве так плохо?
- Наоборот, очень хорошо. Значит, ты художница?
- Ничуть. Я училась рисованию как все, но не обладаю способностями.
Несомненно, она говорила правду. Но работа была выполнена с большим
мастерством. Складки платья выглядели нетронутыми. Чувствовалась
талантливая рука.
Ответ Мэри заставил Волгина задуматься.
Она говорила искренне, в этом не было никакого сомнения. И с точки
зрения современных людей она, действительно, не обладала художественными
способностями. Но был случай, когда Волгин попросил Владилена исполнить
обещание и спеть. Молодой астроном тотчас же согласился, и вдвоем с Мэри
они исполнили сцену из старой (написанной через тысячу лет после смерти
Волгина) оперы. Сила и красота голоса Владилена не удивили Волгина - он
заранее знал, что услышит одного из лучших певцов века, но Мэри... Она пела
так, что в любом театре двадцатого века могла быть выдающейся примадонной.
А вместе с тем она считала, что у нес нет и не было вокальных способностей.
Значит, так рисовать и петь могли все.
Это стало нормой для человека.
Волгин вспомнил рисунки древних египтян, они выглядели работой детей.
Но их рисовали не дети, а художники Древнего Египта, особо одаренные люди.
То, что во втором и третьем тысячелетии до христианской эры называлось
талантом, стало нормой для двадцатого века. Так получилось и теперь.
Подход к понятию "талант" изменился. Способности человека
совершенствовались вместе с его общим развитием. Такого голоса, каким
обладал Владилен, вообще не могло быть прежде, а Мэри казалась всем самой
обыкновенной женщиной, "умеющей петь", и только.
Волгин вспомнил детскую книгу о технике, которую он так и не смог
одолеть. Это было явление того же порядка. Непосильна ему книга для
современных детей безусловно была легкочитаемой, в противном случае она не
была бы написана для них.
"А смогу ли я догнать их? - с тревогой подумал Волгин. - Что если
передо мной все-таки не мост, а непреодолимая пропасть?"
В тот день он так и не вернулся к вечеру из Октябрьского парка. Всю
ночь он бродил по аллеям, любуясь наиболее памятными ему зданиями при свете
луны.
Обеспокоенная Мэри связалась с ним по телеофу, но, узнав причину
опоздания, как всегда, не возразила ни слова.
Уже под утро Волгину захотелось в последний раз прокатиться по Неве.
Поднявшись по реке до здания Смольного, он повернул назад и направил арелет
к Финскому заливу.
"Надо посмотреть на Кронштадт, - решил он, - ведь я еще не видел, что
стало с ним".
С этим островом у Волгина были связаны воспоминания первых месяцев
Великой Отечественной войны. Там начал он свою военную службу, там окончил
снайперскую школу, оттуда ушел на сухопутный фронт.
Арелет плавно и быстро пошел вперед. До Кронштадта было минут
пятнадцать пути. Волгин поудобнее устроился в мягком кресле.
Равномерный шум рассекаемой воды действовал усыпляюще, и, утомленный
бессонной ночью, Волгин незаметно заснул.
Он открыл глаза, когда уже наступил день. Кругом не видно было никаких
признаков берега.
Волгин находился в открытом море.


5

В арелете, мчавшемуся вперед, было жарко и душно.
Волгин отодвинул стекло, но сильный ветер заставил тут же задвинуть
его. Тогда Волгин остановил машину.
Она закачалась на волнах. Море было хмуро и неспокойно. Но это не
смущало Волгина - в любую минуту он мог подняться в воздух.
Сколько же времени он спал?
Часов у Волгина не было. Они давно вышли из употребления - люди
узнавали время с помощью телеофа. Для этого достаточно было слегка нажать
на его верхнюю крышку. Автоматический голос называл час и минуту. Все
происходило совсем так же, как в двадцатом веке, когда по телефону набирали
цифру "8", только телеоф всегда находился в кармане, вполне заменяя часы.
Волгин узнал, что уже половина одиннадцатого.
Значит, он спал более пяти часов. Он хорошо помнил, что вернулся к
арелету около пяти утра.
Где же он?
За пять часов арелет на полной скорости мог уйти очень далеко. Правда,
по воде он двигался медленнее, чем в воздухе, но все же неизмеримо быстрее
самых быстроходных глиссеров.
Прежде чем заснуть, Волгин направил машину к Кронштадту Она давно
миновала его, автоматически обогнув остров. Куда же помчалась она дальше?
Волгин знал, что предоставленный самому себе арелет в воздухе летел
прямо по заданному направлению. Но на воде он вел себя как любая лодка.
Ветер и течение могли изменить курс.
"Неужели меня занесло в Балтийское море?" - подумал Волгин.
Он не мог определить, где север, а где юг. Солнца не было видно за
тучами. В Ленинграде для Волгина поддерживалась ясная погода, а здесь,
очевидно, было место, куда направляли облака.
Они нависали низко. Значит, подняться и сверху попытаться увидеть
землю было бесполезно. Куда же направить арелет?
Волгин не испытывал никакого волнения и нисколько не боялся. В его
распоряжении находилась надежная и умная машина.
Его только тревожила мысль о Мэри и Владилене. Они должны были очень
беспокоиться.
"Надо сообщить им и заодно посоветоваться".
Он снова вынул телеоф и тут только вспомнил, что не знает номера ни
Владилена, ни Мэри. Ему не приходилось первому связываться с ними, они сами
вызывали его до сих пор.
Ему говорили, что любой индекс и номер можно узнать у справочной. Но
как вызвать ее? Этого он тоже не знал.
"Не беда! Я сообщу Люцию, а он передаст им", - успокоил себя Волгин.
Телеоф был в полной исправности, но проходили минуты, а Люций не
откликался. И тогда Волгин вспомнил то, что мог сообразить сразу. Работая в
своей лаборатории, отец имел привычку прятать телеоф в ящик стола, чтобы
чей-нибудь случайный вызов не помешал производимому опыту. Конечно, Люций в
лаборатории и не может услышать тихого гудения прибора.
"Неприятная история", - подумал Волгин.
Он решительно поднял машину в воздух. Повернув ее на сто восемьдесят
градусов, он полетел наугад.
Для арелета любой берег Балтийского моря находился не очень далеко.
Через несколько минут Волгин должен был достигнуть земли. А там всегда
попадется какой-нибудь дом, в котором ест люди, и все будет в порядке.
Его не удивляло, что Мэри и Владилен не вызывают его. Наверное, они
делали это все утро и, не получая ответа, вообразили бог весть что.
Вероятно, сейчас в Ленинграде множество людей занято поисками пропавшего
арелета.
Волгин хмурился, думая о тревоге, вызванной им. Не следовало уплывать
в море, будучи сильно утомленным. Кронштадт можно было осмотреть когда
угодно. Никто не мешал еще на день отложить отлет из Ленинграда.
За весь вчерашний день Волгин ничего не съел, и голод давал себя
чувствовать Но в любом доме Волгина, конечно, накормят. "И никому это не
будет ничего стоить", - думал он с улыбкой. Внизу показался остров.
Подлетев ближе, Волгин понял, что ошибся, - это был не остров, а судно,
очень большое, неподвижно стоявшее среди моря. На нем не было ни мачт, ни
труб, и потому оно и показалось сперва небольшим островком.
На палубе виднелось много людей. Они махали руками, словно подавая
сигналы пролетающему арелету. А может быть, просто приветствовали его.
Волгин решил, что верно последнее, и пролетел мимо. Но через несколько
секунд с палубы судна сорвался арелет и быстро догнал Волгина. Человек,
сидевший в машине, энергично делал выразительные жесты, могущие означать
только одно, - он требовал, чтобы Волгин вернулся назад.
В чем дело? Вряд ли этот человек мог знать, что в вишневом арелете
находится именно Волгин. А если и знал, то почему требовал возвращения?
Волгин подчинился. Вероятно, были серьезные причины не позволить ему
лететь дальше.
Вслед за маленьким одноместным арелетом он опустился на палубу судна.
Подошел высокий пожилой человек, одетый в непромокаемое платье, будто
из кожи. Выражение его сурового лица было хмуро. Как только Волгин
отодвинул стекло, этот человек сказал довольно резко:
- Куда вы летите? Разве вы не знаете, что здесь нельзя летать на
арелете?
Он замолчал, пристально вглядываясь в лицо Волгина. Хмурое выражение
сменилось крайним удивлением.
- Что такое? - сказал он. - Уж не Дмитрий ли вы Волгин? - Он
улыбнулся, блеснув белоснежными зубами так добродушно, что сразу потерял
весь свой суровый вид. - Так вот вы где оказались. А в Ленинграде не знают,
что и думать о вашем исчезновении. В чем дело? Куда вы направились?
Человек двадцать членов экипажа судна столпилось возле арелета.
- Вот это так подвезло! - наивно и весело сказал кто-то.
Волгин вышел из машины.
- Я очень голоден, - сказал он. - Надеюсь, вы меня накормите?
- Но как вы сюда попали?
Волгин рассказал о своем приключении. Общий смех был ответом на его
слова. Волгин и сам смеялся. Ему стало хорошо и спокойно среди людей,
видимо, искренне к нему расположенных. Эпизод был исчерпан, через несколько
минут Мэри и Владилен узнают где он находится, и перестанут волноваться.
Все успокоятся.
- Но почему вы не назвали первый попавшийся индекс и номер? Всегда мог
найтись владелец этого номера и ответил бы вам.
- Не сообразил.
И снова все рассмеялись.
В их смехе не было ничего обидного для Волгина. Точно так же они
посмеялись бы, случись подобное нелепое происшествие с кем-нибудь из них.
Человек в кожаном платье оказался командиром судна.
- Идемте в каюту, - сказал он, - Я вас накормлю, и надо сообщить о
вашем местонахождении.
Волгин ожидал, что на этот раз Мэри и Владилену изменит их всегдашняя
выдержка и они, по крайней мере, выскажут свое возмущение. Но ошибся.
- Когда тебя ждать? - спросила Мэри, как ни в чем не бывало.
Ее голос был спокоен и ровен.
- Сейчас я узнаю.
Командир судна на вопрос Волгина ответил, что отсюда до Ленинграда
минут восемь полета.
- Ждите меня домой через полчаса, - сказал Волгин. - Раз я уж попал
сюда, то немного побуду...
- Ты хотел лететь в Москву не позже одиннадцати, - заметила Мэри.
- Что поделаешь! Не сердитесь на меня.
Мэри засмеялась, и разговор закончился. За завтраком Волгин узнал
причину своего "задержания".
Судно было филиалом ленинградской станции погоды. Одним из трех. Еще
два точно таких же судна стояли по углам большого треугольника, в самой
середине Балтийского моря, южнее бывшего Рижского залива.
Время от времени нужно было разряжать накапливавшей атмосфере
электричество - излишки используемого для практических целей. Для этого и
предназначались суда. Мощные установки на них притягивали, концентрировали
в одном месте грозовые тучи с огромной площади, и в центре треугольника
разражалась чудовищная по своей силе гроза. Ни один арелет не смел
приблизиться к этому месту. Увидев на море судно станции, пилот тотчас же
поворачивал обратно и облетал опасное место на почтительном расстоянии.
- Вы летели прямо в центр треугольника, - сказал командир судна (он же
был старшим инженером станции). - Сперва мы подумали, что пилот машины
заснул. Но когда арелет не послушался сигнала опасности, мы поняли, что вы
не спите. Не обижайтесь, Дмитрий, но я решил, что в машине летит безумец.
- Так и должно было быть, - ответил Волгин. - Иначе вы не могли
подумать. Но что бы произошло, если бы я все-таки пролетел дальше? Ведь я
мог лететь выше облаков или в самих облаках.
- Выше опасности нет. А в облаках машина не укрылась бы от наших
локаторов. В ста километрах отсюда происходит разряд. Ваша машина сгорела
бы в огне молний.
Волгина интересовало, как поступают на станции в случае опасности для
кого-нибудь, и он спросил снова:
- Хорошо. Но если бы я все-таки полетел дальше, как бы вы поступили?
Инженер улыбнулся.
- Наша станция, - сказал он, - прямо связана со всеми энергетическими
установками, расположенными в круге радиусом в две тысячи километров. Это
наш район. Установки для концентрации туч требуют огромного расхода
энергии. Когда происходит разряд, в наших руках управление всеми
энергетическими станциями. Если бы мы увидели, что вы не сворачиваете с
пути, пришлось бы разом отключить подачу энергии по всему району. Ваша
машина опустилась бы на воду. Так же и все остальные, которые находятся в
нашем районе, совершили бы вынужденную посадку.
Волгин протянул руку своему собеседнику.
- Спасибо за мое спасение, - сказал он смущенно. - И извините меня за
то, что чуть было не причинил большой неприятности.
- Но ведь не сделали это, - добродушно сказал инженер.
- Мог сделать.
- Нет, не могли. Вы человек военный и, значит, дисциплинированный.
Слово "военный" он произнес по-русски. В современном языке такого
слова не было.
- Вы знаете наш язык? - удивился Волгин.
- Нет, не знаю. Но я слушал выступление Мунция, который рассказал о
вас всем людям, и запомнил это слово. Оно похоже на слово "война". Его
легко запомнить.
Волгин первый раз слышал о таком выступлении своего "деда".
"Что ж, естественно, - подумал он. - Они должны очень интересоваться
мною".
- А откуда у вас слово "война"? Ведь у вас давно нет войн
- Оно известно из курса истории.
- И все же, - сказал Волгин задумчиво, - вы неправильно поняли Мунция.
Я не был военным по профессии. Я стал им только во время войны. Вероятно, я
задерживаю вас? - прибавил он, вспомнив, что сейчас на судне рабочая пора.
- Да, лучше мне вернуться наверх, - с обычной откровенностью ответил
инженер. - Я хотел бы поговорить с вами о многом.
- Как-нибудь в другой раз. Я рад буду, если вы навестите меня. Кстати,
я до сих пор не знаю вашего имени.
- Меня зовут Дмитрий, как и вас. Они вышли на палубу.
Все взгляды тотчас же устремились на Волгина, но люди не подходили к
нему.
Он вспомнил чью-то фразу, что его появление на судне - удача для
экипажа. Конечно, они вес интересовались им и не надеялись увидеть вблизи.
То, что произошло, это действительно счастливый случай: не каждый день
появляются на Земле воскресшие люди.
- А нельзя ли, - спросил Волгин у своего спутника, - увидеть район
грозы, то место, куда я летел?
- Пожалуйста. Пройдемте на пост наблюдения.
Они спустились по другой лестнице и вошли в полукруглую каюту,
посередине которой стоял тоже полукруглый стол. Он был сплошь заполнен
бесчисленным количеством кнопок и приборов. На потолке ровно горели или
непрерывно мигали разноцветные лампочки.
У стола в напряженных позах сидели три человека. Они оглянулись на
вошедших, но тотчас же снова повернулись к стене, где находился очень
большой экран. Очевидно, работа не позволяла отвлекаться.
Волгина оглушил неистовый грохот. Было совершенно непонятно, почему
этот шум не слышен не только на палубе, но и у самых дверей каюты.
Он тотчас же понял, что грохот - раскаты грома, могучего и почти
непрерывного грома, идущего от места, где бушевала гроза, - в ста
километрах отсюда.
Экран казался отверстием в стене. В его глубине творился хаос из воды
и огня. Гроза, являвшаяся суммой всех гроз, собранных с площади диаметром в
четыре тысячи километров, не имела ничего общего с самыми сильными грозами,
которые приходилось когда-либо наблюдать Волгину. Это было падение на
землю, в море сплошной массы огненной лавы. Молнии сливались друг с другом,
и потоки воды были окрашены в желто-красный цвет
"Как много электричества в воздухе!" - подумал Волгин, вспомнив слова
своего тезки, что вес это только излишки атмосферного электричества,
остающиеся от полезной работы.
Волгин даже вздрогнул, вспомнив, что совсем недавно летел прямо в этот
хаос и если бы не персонал станции...
Ему хотелось еще раз выразить свою благодарность за спасение, но
говорить здесь было совершенно невозможно.
Инженер дотронулся до плеча Волгина и знаком предложил выйти отсюда.
Волгин последовал за ним.
Как только дверь закрылась, грохот прекратился, сменившись полной
тишиной. Звукоизоляция была совершенной.
- Теперь я понял, какой опасности подвергался, - сказал Волгин. - Еще
раз спасибо!
- Увидев грозу, - ответил инженер, - вы свернули бы в сторону. Но все
же приближаться к се району очень опасно. Бывает, что группы молний выходят
из повиновения и уклоняются в сторону. Что еще хотели бы вы увидеть?
- Если можно, хотел бы посмотреть, что представляют собой ваши
установки для сбора туч.
- Вот этого как раз и нельзя, - в голосе инженера слышалось
сожаление. - Входить в помещение, где они расположены, во время их работы -
не менее опасно, чем лететь в полосу грозы. Они будут работать еще долго.
- Тогда я покину вас. Будем надеяться, что мне еще представится случай
осмотреть их.
- Если не у нас, то на любой другой станции. Мне хотелось бы, чтобы вы
прилетели к нам.
- Обещаю, что прилечу, - сказал Волгин.
Он чувствовал, что люди, находящиеся на судне, ждут от него
какого-нибудь знака внимания. Кроме того, ему хотелось лично поблагодарить
того человека, который догнал его на арелете и вернул обратно. И он сказал
командиру, что хотел бы познакомиться с членами экипажа.
- Все наверху, - ответил тот, - кроме трех, которых вы видели на
посту.
- Им вы передадите мой привет.
С каждым работником станции Волгин обменялся крепким дружеским
рукопожатием. Трое из них не удержались и обняли Волгина.
Так произошло его первое близкое соприкосновение со своими новыми
современниками. С этого момента Волгин сбросил наконец стеснявшее его
чувство обособленности. Он стал обычным человеком, таким, каким был
всегда, - любящим людей и их общество
Он сел в свой арелет, и инженер Дмитрий объяснил ему то чего Волгин
еще не знал, - как пользоваться указателем направления. Он и раньше видел
маленькую светящуюся зеленую точку на крохотном щитке, но ни разу не
спросил, что это такое.
По указанию инженера Волгин соединился с Мэри и попросил се дать
пеленг. Зеленая точка сразу вспыхнула.
- Теперь летите прямо, - сказал ему командир судна. - Арелет сам
приведет вас к тому месту, где находится телеоф вашей "сестры", а
следовательно, и она сама. Когда вы будете близко, зеленая точка
превратится в красную. Тогда смотрите вниз и выбирайте место посадки.
- До свидания, друзья! - сказал Волгин.
Он видел на всех лицах грустные улыбки, и ему стало вдруг жалко
покидать этих людей.
Арелет плавно поднялся.
Вскоре станция исчезла из виду.
Зная, что машина летит правильно и что его вмешательства в управление
ею не требуется, Волгин отдался своим мыслям.
Он думал о карманном телеофе. В этой маленькой коробочке, такой
невзрачной с виду, помимо телефона и часов, находилось еще и пеленгационное
устройство для арелетов. Что еще может в ней заключаться?..
Сможет ли он понять когда-нибудь всю чудовищную технику этого века?
Технику, столь отличную от прежней.
"А ведь и прежнюю-то технику я почти не знал", - с тревогой думал
Волгин.
Зеленая точка превратилась в красную, когда арелет был уже над
Ленинградом. Посмотрев вниз, Волгин легко нашел свой дом. Опускаясь, он с
удивлением увидел на веранде Люция.
Неужели он бросил работу и примчался в Ленинград, узнав об
исчезновении своего "сына"? Какой же переполох учинил он своим
легкомыслием!
Волгин готов был выслушать любой выговор от своего "отца". Хорошая
головомойка была вполне заслужена.
Опустив арелет у самой веранды, Волгин вышел из машины.
Люций, Владилен и Мэри бросились ему навстречу.
Но они и не думали упрекать Волгина. Совсем другая причина заставила
их нетерпеливо ожидать блудного сына и брата.
И то, что Люций тут же сообщил ему, было так неожиданно, так волнующе
необычайно, что Волгин сперва не поверил. А когда убедился, что ему говорят
правду, почувствовал буйную, всепоглощающую радость. И, не в силах сдержать
ликующий восторг, схватил Мэри и пустился с нею в дикий танец.
Люций и Владилен смеялись. Они радовались за Волгина, понимали и
разделяли его чувства.


Глава третья
1

Волны золотистых волос падали на плечи, обтянутые коричневой кожей
комбинезона. Девушка задумчиво смотрела на экран. Лучи Солнца были еще
слабы, и не нужно было надевать защитные очки, чтобы смотреть на него.
Темная бездна по-прежнему окружала корабль Немигающие точки звезд были
привычны и не притягивали к себе внимания, как восемь лет тому назад.
Только одна звезда изменила свой вид - не казалась больше точкой, не
имевшей размера, а сияла крохотным диском. Эта звезда была Солнцем - старым
знакомым Солнцем, под светом которого прошла вся жизнь.
Вся, кроме последних восьми лет.
Девушка смотрела прямо на Солнце, не мигая, не отводя взгляда, уже
около часа.
У нее были большие совсем черные глаза с длинными ресницами, над
которыми круто изгибались черные брови. Это создавало странный контраст с
цветом ее волос.
Она сидела в кресле перед пультом, искрящимся бесчисленными огоньками
разноцветных сигнальных ламп. Едва слышный шелест, различный по высоте и
тону, исходил от многочисленных приборов пульта. Создавалось впечатление,
что в помещении рубки играет тихая музыка. Иногда в нес вмешивалась певучая
нота, короткая, как вскрик, или длинная, постепенно замиравшая.
Девушка не обращала внимания на звуки. Она ловила их, машинально
отмечая в мозгу, что ничего тревожного нет, все в порядке.
За восемь лет она привыкла к пению приборов. Оно сопровождало весь
путь корабля, не стихая ни на минуту. Остановить их могла только
катастрофа, последняя и непоправимая.
Восемь лет назад девушка не обладала еще непоколебимым спокойствием,
присущим ей сейчас. Она с замиранием сердца думала о возможности
катастрофы - не боялась се, а именно думала о ней с тревожным любопытством.
Человек боится смерти, когда не хочет расставаться навсегда с любимыми
людьми. У девушки не было любимых и близких. Они все умерли давным-давно за
тс короткие, так быстро промелькнувшие месяцы, когда корабль вступил во
второй год полета
Она и ее товарищи пережили тогда тяжелые дни. Но они не жалели ни о
чем! Они знали, на что шли, и малодушию не было места в их сердцах. Они
по-человечески грустили о безвозвратном прошлом. Каждое мгновение уносило
их все дальше и дальше от всего, что было им дорого, от того, что они знали
и любили.
Каждая прожитая секунда ложилась между ними и Землей преградой более
непреодолимой, чем пространство. Они одолели пространство и вернулись
обратно. Но время нельзя было одолеть. Их полет продолжался восемь лет. На
восемь лет постарели все члены экипажа. Не так уж много! Но они знали, что
не только никто, но и ничто знакомое и привычное не встретит их по
возвращении. Там, на родной Земле, все было уже другим.
Теперь девушка не боялась смерти. Она встретила бы ее с улыбкой. К
жизни привязывало только сознание долга. Надо было сообщить результаты
экспедиции. А они были очень важны и нужны людям. Что бы ни случилось, хоть
один член экипажа должен был, во что бы то ни стало, вернуться на Землю.
Так думали они все в последние годы полета. Раньше девушка смутно
надеялась, что в случае несчастья окажется этим последним человеком. Теперь
это было ей безразлично.
Мигнула лампочка на пульте. Девушка не обратила на это никакого
внимания - она знала, что это отворилась дверь рубки.
Вошел мужчина, высокого роста, одетый в коричневый кожаный комбинезон.
У него были темные глаза и смуглый цвет лица. Поперек лба, переходя на
щеку, тянулся глубокий шрам.
Он подошел к пульту и остановился позади кресла. Девушка не
обернулась. Она только сказала без вопросительной интонации в голосе,
уверенная, что не ошибается:
- Это ты, Виктор.
Мужчина ничего не ответил. Он наклонился вперед, пристально
всматриваясь в желтый бриллиант Солнца, сверкавший среди множества других
звезд.
Девушка повернула голову, посмотрела на профиль Виктора рядом с се
лицом и чуть-чуть отодвинулась. Его лицо напоминало хищную птицу, ноздри
тонкого горбатого носа нервно вздрагивал!
- Солнце! - сказала она.
- Радость, - иронически ответил он. - Не Солнце нам нужно, а Земля.
- Она там, рядом с Солнцем, - девушка протянула руку к экрану.
- Да, - он выпрямился за се спиной, - там планета, третья планета от
центра Солнечной системы, но не Земля. Не наша Земля, которую мы покинули
восемь лет тому назад. Там чужая и незнакомая планета. Только планета, и
больше ничего.
Кончиками пальцев девушка дотронулась до его руки.
- Не надо, Виктор! - умоляюще сказала она. - К чему терзать себя?
Разве ты не знал этого, когда мы улетали с Плутона? Там, на Земле, люди.
Он засмеялся, и девушка вздрогнула. В этом тихом смехе ей послышались
слезы, сдерживаемые слезы сильного человека, у которого невыносимо болит
сердце.
- Ну, иди! - сказал он спокойно. - Я пришел сменить тебя. Ты права,
там на Земле по-прежнему живут люди. Только... они совсем не похожи на нас
с тобой. И я не представляю себе, на каком языке мы будем объясняться с
ними.
- Ну, это уж слишком! - сказала девушка. - Не могло же там не остаться
ничего прежнего.
Она думала так же, как думал он, но хотела успокоить его, внушить веру
в то, чему сама не верила.
- За тысячу восемьсот лет? - Виктор пожал плечами.
Она ничего больше не сказала, встала и направилась к двери.
Он сел на ее место и тотчас же выключил экран.
Девушка вошла в лифт. Опускаясь в нижние помещения корабля, она думала
о последних словах Виктора. Тысяча восемьсот лет! Да, она знала, что именно
такой срок прожило человечество на Земле за те восемь лет, которые они
находились в полете. Восемнадцать долгих веков!
Бесстрастным языком говорила об этом математика. Неоднократная
проверка подтвердила непреложный факт. Восемь лет - восемнадцать веков! 8 и
1800! Нельзя было сомневаться в правильности итога вычислений, производимых
с помощью безошибочных машин.
И все же! Сердце человека не машина. Так хотелось увидеть родную
Землю - не ту, о которой с такой горечью говорил Виктор, а прежнюю, - что
девушка хотела сомневаться и сомневалась. Не в цифрах, выдаваемых
электронно-счетной машиной, нет, а в том, Что служило основой расчета.
Разве не могло так случиться, что люди ошиблись в теории? На Земле все было
верно, а в Космосе?
Они первые из людей подвергли себя практическому испытанию воздействия
субсветовой скорости. Они жили в условиях, которых нет и никогда не было на
Земле. И не только на Земле, но и на межпланетных трассах. Так разве не
могло случиться, что верное в пределах Солнечной системы не верно в
просторах Галактики?
Она была не математиком, а врачом. В период длительной подготовки,
подобно другим членам экипажа, она прошла курс астронавигации и
практических методов управления ракетой. Она дежурила у пульта, правда,
только на спокойных участках пути, наравне с другими. Но се ум не обладал
холодной логикой математика. И, единственная из всех на корабле, она
допускала возможность ошибки, допускала не умом, а сердцем, не желавшим
принять доводы разума.
Это было какое-то двойственное чувство. Она знала и все же надеялась!
Была убеждена и сомневалась!
Если бы выяснилось, что надо повернуть обратно и снова лететь в
глубину Галактики, она с радостью встретила бы это известие и тотчас же
перестала бы думать о Земле, настолько боялась она свидания с ней. Боялась,
что, ступив на Землю, потеряет интерес к жизни.
Ей исполнился тридцать один год.
"Или тысяча восемьсот тридцать один", - думала она иногда.
Лифт остановился.
Выйдя из него, она лицом к лицу столкнулась с молодым человеком,
которому на вид можно было дать лет двадцать. В действительности ему было
двадцать девять, и он был самым молодым в экипаже.
- Кричи "ура!" - сказал он, - Только что Михаил принял радиограмму!
- Радиограмму...
Все прежние мысли разом вылетели из се головы при этом совершенно
неожиданном известии.
Ракета была еще далеко от границ Солнечной системы. Наблюдательные
пункты на Плутоне еще не могли увидеть се, а сама ракета не посылала еще
сигнала...
- Какую радиограмму? Что в ней сказано?
- Она не нам. И Михаил ничего в ней не понял. Пусти меня. Я тороплюсь
к Виктору.
Она машинально посторонилась, пропуская его. Он вихрем влетел в кабину
лифта, и дверь за ним захлопнулась.
Она покачала головой и улыбнулась. Всеволод Крижевский, механик,
всегда был такой - стремительный, увлекающийся, порывистый.
"Радиограмма... Михаил ничего не понял... В чем дело?" - думала она,
быстро проходя по пустынному коридору, ведущему в радиорубку.
Войдя, она увидела, что здесь собрались вес девять членов экипажа. Они
склонились над столом оператора, что-то разглядывая.
Михаил Кривоносов, старший радиоинженер, повернул к ней вечно
невозмутимое, насмешливое лицо.
- Ну-ка, Машенька, попробуй разгадать этот ребус. Азбука Морзе,
сигналы межпланетной связи - все это было хорошо известно Марии
Александровне. Она подошла к столу.
Но то, что она увидела на ленте радиоаппарата, ничего не сказало ей.
Бессмысленный набор точек и ни одного тире. Только интервалы между рядами
точек указывали границы неизвестных слов. Если это были слова?
Она тут лес высказала эту мысль вслух.
- Умница! - похвалил Михаил. - Я тоже подумал - слова ли эго? Но мой
пеленгатор работает автоматически. Я послал в ответ слово "повторите",
азбукой Морзе, разумеется. И получил ответ: восемь точек, без интервалов.
Но что они означают, вот вопрос!
- Сколько времени прошло между твоим сигналом и ответом?
- Представь себе, Машенька, - с обычной своей манерой шутить по
всякому поводу, ответил Кривоносов, - я тоже подумал об этом. Странное
совпадение, не правда ли? И спросил Игоря Захаровича...
Мария Александровна повернулась к командиру корабля, который стоял тут
же.
- Ровно столько, сколько нужно радиоволне, чтобы пройти расстояние от
нас до Марса в оба конца, - ответил на се безмолвный вопрос Игорь
Захарович.
Это был невысокий плотный мужчина лет сорока. Высокий лоб, массивные
нос и подбородок, узкие удлиненные глаза, наполовину скрытые прищуренными
веками, твердо сжатая линия губ выдавали в нем ум и непреклонный характер.
Он был одет так же, как все остальные, - в коричневый кожаный комбинезон,
из-под воротника которого выглядывали белоснежная рубашка и аккуратно
завязанный галстук. Волосы гладко причесаны на боковой пробор.
- С