и числился всего лишь «быком». «Зубры», которых среди темнушников было еще немало, почему-то ничем себя не проявили.
— Стоять по местам, чума пучеглазая! — заорал он. — Слушать мою команду! Со мной остаются Монька, Смык и Заика! Готовьте взрывчатку! Шнуры обрезать до метра! Поджигать по моей команде! Остальные срочно делайте ноги!
За время этой энергичной речи темнушники лишились еще одного сотоварища, находившегося всего в пяти шагах от Юрка (он при этом даже бровью не повел).
— Бежим! — Едва химера вновь исчезла, Кузьма схватил Венедима за руку.
К сожалению, бежать можно было только в одну сторону — навстречу опасности, которая появлялась с интервалом в две-три минуты. Хорошо еще, что темнушникам сейчас было не до пленников — самые расторопные с лихорадочной поспешностью готовили к взрыву пороховые заряды, а остальные, подобрав манатки, отступали в сторону заставы.
Венедим, непривычный к бегу, а тем более к бегу в темноте, спотыкался на каждом шагу. Впереди царила зловещая тишина. Сзади перекликались темнушники и метались огни лампочек.
Отбежав от стоянки всего шагов на сто, Кузьма на ощупь отыскал щель в стене, затолкал туда Венедима, а потом залез и сам. Как оказалось — вовремя. Не прошло и полминуты, как что-то стремительно пролетело мимо, словно вихрь пронесся.
Взвыла и тут же захлебнулась криком очередная жертва. Мгновение спустя грохнул взрыв, и по туннелю словно мячики запрыгали здоровенные каменюги, за которыми пронеслось облако пыли.
Затем все стихло.
— Вот мы и на свободе, — без всякой радости сообщил Кузьма.
Да, хороша была желанная свобода. На довесок к ней достались мрак, одиночество, полная неизвестность и отсутствие всякой надежды на помощь.

КОЛОДЕЦ

В тесной щели они просидели столь долго (в том, что химера погибла, не было никакой уверенности), что молодой, но уже вполне зрелый мох начал исподволь трогать их языками своего слоевища.
— Изыди, создание кромешное! — Венедим заерзал, словно за шиворот к нему угодил клещ. — Чур меня, чур!
— Не валяй дурака, — буркнул Кузьма. — Ничего с тобой не случится.
— Уже случилось. Сижу, аки изгой в грязной норе… Ни образа Божьего, чтобы толком помолиться, ни простора, чтобы земной поклон положить.
— Зато живой.
— Плоть-то жива, да душа не на месте.
— Непоседливая у тебя душа. Вроде как девчонка-вертихвостка.
— Сколько раз я тебя просил не блудословить попусту!
— А сколько раз я тебя просил не ныть! Тоже мне страстотерпец!
— Пакостно здесь. Как в крысиной норе.
— Ясно, не дворец. Перин нет… А что ты предлагаешь?
— Хочу вернуться в обитель Света. — В голосе Венедима не было и намека на надежду. В его представлении это было столь же трудно, как живым пройти все круги ада.
— Законное желание. Только лично я там ничего не забыл, — возразил Кузьма. — Хотя в определенном смысле мы попутчики. Сам понимаешь, что без стаи я мало что значу. Тут темнушники правы… Договоримся так — я доведу тебя почти до самой обители, ты же взамен обеспечишь меня припасами на дорогу, а главное — водярой.
— Где я их возьму? — Можно было подумать, что эта проблема, еще очень далекая от насущности, беспокоит Венедима куда больше, чем перспектива заблудиться в Шеоле.
— Это уж твои заботы. За услуги положено рассчитываться. Один ведь ты здесь загнешься… Да мне много и не нужно. Только то, что в мешке унесу.
— Но меня сразу призовет к себе игумен. Что я ему скажу относительно тебя?
— Как есть, так и скажи. Дескать, в пути напоролись на химеру. Темнушников она утащила, а Кузьма Индикоплав под шумок скрылся в неизвестном направлении.
— Кто поверит, что я самостоятельно нашел дорогу назад?
— А что ее искать! Все по прямой да по прямой. Как говорится, вдоль стеночки.
— Легко тебе говорить. Все знают, что через десять шагов я или лоб себе разобью, или ногу сломаю.
— В чем вопрос! Ногу советую поберечь, а лоб подставляй. Оставлю тебе отметину чин-чинарем.
— Не от Бога все это, а от лукавого!
— Ну и нудный же ты тип! — не выдержал Кузьма. — Неужели все святоши такие? Хорошо хоть, что недолго нам осталось вместе маяться.
— Значит, мы никогда не пойдем на поиски Грани? — Голос Венедима дрогнул.
— Чего-чего? — удивился Кузьма. — Ты про Грань вспомнил? Уж молчал бы лучше, известный знаток Шеола Венедим Постник! Святой выползок! Грань тебе не теплый нужник. До нее еще добраться надо. Пропадешь ведь, как мошка в паутине!
— И все же хотелось бы глянуть на Божий свет. Хоть одним глазком, — вздохнул Венедим.
— Не судьба, сам видишь… Да и не враг я себе, чтобы за Грань лезть. Нашли дурачка! Как же, буду я ради вашего игумена стараться! Не верю я ему, понимаешь? Ни на столечко не верю. — Кузьма продемонстрировал верхнюю фалангу указательного пальца, но Венедим во тьме, конечно же, ничего не рассмотрел. — Скользкий тип. Есть у меня подозрение, что он и в кромешном мраке видит, аки при свете. На такое даже самые лучшие праведники не способны. Тут совсем другие примеры напрашиваются.
— Когда дух, одолев плоть, обретает полную свободу, возможны любые чудеса, — мягко произнес Венедим. — Святые отцы исцеляли неизлечимо болящих, пророчествовали, усмиряли стихии.
— Это детские сказки! Почему, например, я верю, что человек, не каждый, конечно, способен пить крутой кипяток? Потому что самолично видел это. Раньше я сомневался, что слепцу можно вернуть зрение. Но когда в лазарете метростроевцев одному такому несчастному при мне сколупнули с глаз вот такие бельма и через неделю он уже отличал красное от желтого, я поверил в это чудо. Общаясь с темнушниками, я узнал, что звук человеческого голоса передается по проводам на огромные расстояния, а сила молнии может до поры до времени храниться в банке со свинцовыми пластинами и кислотой. Вот это истинные чудеса! А в разные пророчества и в усмирение стихий я не верю. Вы даже темнушников, которых числом вдвое меньше вашего, усмирить не можете. Поэтому ты ко мне с такими разговорами больше не подкатывай. Истинным я считаю только то, что можно пощупать, обозреть, попробовать на зуб. Все остальное антимонии.
— Не горячись. Мы говорим о совершенно разных вещах. Чтобы тебе стало понятно, куда я клоню, выслушай историю апостола Фомы, прозванного Близнецом, но более известного как Фома Неверующий.
— Ладно, валяй, — через силу согласился Кузьма. — Все равно вылазить еще рановато.
— Фома Близнец был одним из двенадцати учеников Спасителя. Вместе со всеми он горько оплакивал его участь, однако при первой встрече апостолов с воскресшим учителем по какой-то причине отсутствовал.
— Наверное, пил горькую за упокой, — брякнул Кузьма, у которого уже совершенно затекли все члены.
— Бог простит тебе эти слова. — Венедим закашлялся, но спустя некоторое время продолжал в том же духе: — В отличие от других учеников, он отнесся к радостной вести с сомнением, причем приводил доводы, весьма схожие с твоими: «Пока не вложу персты свои в раны его от гвоздей — не поверю».
— Наш человек, — отозвался Кузьма.
— Через восемь дней, уже в присутствии Фомы, Спаситель снова явился ученикам и позволил осмотреть свои крестные раны. И лишь тогда Фома признал в нем Бога.
— Против факта, конечно, не попрешь. Но Фома, по-моему, был прав. Как говорят метростроевцы — доверяй, но проверяй.
— А теперь самое главное. — Венедим, похоже, перестал реагировать на реплики Кузьмы. — Вот что сказал Спаситель: «Ты поверил потому, что увидел, но блаженны те, кто не видел, а уверовал». Понимаешь? Деяния Бога заведомо недоступны нашей оценке. Это следовало уже из притчи о Иове. Блажен лишь тот, кто безоглядно верит Создателю. Все, что печалит и гнетет нас, — горе, болезни, несправедливость, — это тоже промысел Божий. Смиренно принимай страдания. Верь, пребывая в довольствии, но еще сильнее верь, принимая удары судьбы.
— Тогда зачем святоши все время твердят о милосердии Божием?
— Прежде чем на тебя снизойдет это милосердие, ты должен научиться жить в страхе Божием.
— Новое дело… А как это?
— Сопоставлять каждый свой шаг с заповедями Создателя. Молись денно и нощно. И не столько за себя самого, сколько за других. Кайся, искренне кайся. Лишь кающийся достоин прощения. Старайся проникнуться к Господу истовой верой. Смиряй свои страсти. Смирение рано или поздно приведет тебя в лоно церкви, а любовь к Богу перейдет в любовь к ближнему.
— Как у тебя все просто! Кайся, молись… А если не хочется?
— Хотя бы начни. Попробуй… Ведь спиртное тебе тоже не с первого раза понравилось.
— Ну ты сравнил!
— Главное, обуздай гордыню. Это грех не менее тяжкий, чем смертоубийство. Сколько человеческих душ она уже погубила! Не бойся самоунижения. Сам Спаситель не чурался омывать ноги своим ученикам.
— Ну ты и упертый мужик! — едва ли не с восхищением произнес Кузьма. — Позавидовать можно. Дай тебе волю, ты бы и химерам смирение проповедовал.
— Будь у них душа — с превеликим усердием!
Когда по расчетам Кузьмы вышло, что опасность миновала, они с немалым трудом выбрались из спасительной щели.
— Ни рук, ни ног не чую, — пожаловался Кузьма.
— А я, по всей вероятности, уже никогда не распрямлюсь, — добавил Венедим, которому довелось отсиживаться в дальней, куда более тесной части щели.
— Оно и к лучшему. В Шеоле ты из ста шагов только десять пройдешь в полный рост.
— Стало быть, другие девяносто — согнувшись?
— Сорок — согнувшись, а пятьдесят — на карачках. Это в среднем, конечно.
— Я понимаю. Мне не привыкать. Бывало, всю ночь напролет с колен не вставал.
— С бабами тоже так бывает, — ухмыльнулся Кузьма.
— Баба на пуховиках стоит, а я на голом камне.
— Сочувствую… Ты побудь пока здесь, а я гляну, что там темнушники наворотили. Авось что-нибудь полезное найду.
Он бесшумно удалился в ту сторону, откуда противно попахивало сгоревшим порохом, и через некоторое время так же бесшумно вернулся обратно. В темноте Кузьму выдавало только сосредоточенное сопение да кисловатый запах перегара.
— Ну как? — поинтересовался Венедим, в глазах которого подземный мрак почему-то роился смутными пятнами.
— Да никак! Потолок сплошь рухнул. Сверху гнилью тянет, как из раскрытой могилы. В завале нашел один ботинок, дырявую флягу да полкраюхи хлеба. Дальше такие глыбы, что и вдесятером не сдвинешь. Или темнушники химеру наповал пришибли, или сами там костьми легли.
— Что же нам делать?
— Пойдем потихонечку.
— Куда? Сзади завал, впереди тоже завал.
— Это не твоего ума дело. Феодосия и тот темнушник, который в заложниках оставался, обходным путем сюда добирались, хоть и по колено в воде. Если эта бочка благополучно прошла, то и мы пройдем. Лишь бы вход не проскочить.
Кузьма двигался своей обычной походкой, время от времени пощелкивая пальцами, дабы по характеру эха определить расстояние до возможного препятствия, а Венедим семенил следом, держась за его плечо.
Еще до того, как тронуться в путь, Кузьма предупредил спутника:
— Ты пока попусту не болтай. Мне сейчас уши совсем для другого дела нужны.
Впрочем, полагался он не только на слух, но и на обоняние, шмыгая носом, словно крыса, обнюхивающая приманку. Время от времени Кузьма приостанавливался и начинал тщательно ощупывать стены, чаще всего почему-то правую.
— Тут всяких нор, как дырок в решете, — Кузьма сам нарушил затянувшееся молчание. — Попробуй разбери, которая нам нужна… Эти-то с лампочкой шли. Вроде как для собственного удовольствия прогуливались.
— Давай хотя бы из одежды факел сделаем, — предложил Венедим. — Так и быть, подол рясы пожертвую.
— А чем зажечь? Темнушники перед уходом из обители у меня все имущество отняли. Да и не загорятся наши тряпки. Все насквозь промокло.
Действительно, с потолка обильно капало, а кое-где просто лило. Раньше в этом туннеле ничего похожего не замечалось. То ли где-то сверху прошел обильный дождь, то ли взрыв повредил подземный коллектор, построенный еще в прежние времена.
— А не зальет нас? — Венедим помимо воли поежился. — Говорят, под землей от потопа не спастись.
— Здесь не зальет. Место надежное. Под нами столько лабиринтов, что и за всю жизнь не обойдешь. Некоторые на огромную глубину вниз уходят… А вот тем, кто сейчас под нами находится, действительно не позавидуешь.
— Ты сам в потоп попадал?
— Случалось раньше по молодости. А потом научился эту беду загодя угадывать. Примет много. Зверье всякое начинает волноваться, мох под ногами по-другому скрипит, воздух иначе пахнет. Похоже, дошли. — Кузьма остановился и стал шарить по стене. — Ветерком тянет… Знать, сквозная нора… Эх, нет со мной моих зверушек! Они бы все разузнали-разведали…
Обходной путь во всем уступал главному туннелю, особенно высотой сводов. Здесь не то что лоб можно было разбить, но и нос расквасить. Уже после первых шагов под ногами захлюпала вода, а поскольку ход имел заметный уклон вниз, вскоре она достигла колен путников (и чувствовалось, что это еще не предел).
— У меня ощущение, как у глиста, из толстых кишок попавшего в тонкие. — Шутка у Кузьмы получилась какая-то натянутая.
— Есть ведь еще и слепая кишка, — уже совсем мрачно добавил Венедим.
— Ты про аппендикс? Не переживай. Я сквознячок все время ощущаю.
Тем временем лаз становился все уже и уже. Вода подобралась к груди.
— Не понимаю, как здесь Феодосия пролезла, — удивился Венедим. — Локти нельзя поднять.
— Нужда заставит, — буркнул в ответ Кузьма. — Но ты, Веня, все же помолчи пока. Да и шагу прибавь.
Впервые в его голосе проскользнуло что-то похожее на сомнение. Венедима, до этого целиком и полностью доверявшего своему проводнику, от такой интонации даже в жар бросило (хотя вокруг было весьма и весьма прохладно). Зловещее журчание доносилось уже со всех сторон, и вода быстро прибывала.
— Ты ведь говорил, что здесь потоп не страшен! — не выдержал Венедим.
— Я про главный туннель говорил. А это сифон какой-то. Похоже, он собственного стока не имеет.
— Может, вернемся?
— Поздно… На воде умеешь держаться?
— Только когда моюсь в корыте.
— Ну ничего… Главное — не паникуй, даже если тебя с головой зальет. И не отставай. Самое низкое место мы, похоже, миновали. Дальше будет полегче.
Ложь во спасение грехом не считается, и потому Венедим не стал упрекать Кузьму в лукавстве, хотя и ощущал, что лаз продолжает уходить вниз.
Сзади внезапно накатила высокая волна, и Венедим от неожиданности едва не захлебнулся. Вода имела отвратительный привкус и пахла какой-то гадостью. Самое худшее, что она попала ему в легкие, и теперь каждый глубокий вдох отзывался приступом судорожного кашля.
Животный страх отшиб память — надо было молиться, но все молитвы, даже «Отче наш», вылетели из головы.
Вода теперь не просто прибывала, а кипела водоворотом, захлестывая лицо. Между ее поверхностью и сводом туннеля осталось всего две пяди свободного пространства.
— Ныряй! — Кузьма ухватил Венедима за шиворот и со сверхъестественной силой швырнул навстречу новой волне, на сей раз накатывающейся спереди.
Венедим имел все шансы свернуть себе шею, но тяжелые вериги потянули вниз, и нырок получился в общем-то удачный. Жаль только, что глоток воздуха, который он успел сделать, уже подходил к концу.
Продлевать эти муки на лишние две-три минуты не имело никакого смысла, и Венедим уже собрался пошире раскрыть рот, дабы разом покончить со своим бренным существованием, но тут Кузьма обхватил его поперек туловища и потащил все вверх, вверх, вверх, пока их головы не пробили поверхность воды.
Здесь тоже стояла непроглядная темнота. Со всех сторон на расстоянии вытянутой руки были скользкие каменистые стены, круто уходящие вниз.
Уцепиться было не за что, и Кузьма, не давая Венедиму соскользнуть на глубину, плечом прижал его к стенке колодца. Вода вокруг продолжала прибывать, но куда медленнее, чем в горизонтальном лазе.
— Говорил же я тебе, что не пропадем! — прохрипел Кузьма. — А ты, обормот, не верил!
— Куда мы попали? — отхаркиваясь после каждого слова, осведомился Венедим.
— Мне и самому интересно… С моей стороны, конечно, промашечка вышла. Признаю. Как говорится, не ту дверь открыл… Ты что, утонуть собираешься?
— Сил совсем нет, — еле слышно просипел Венедим. — Замерз… Не выбраться нам отсюда…
— Упирайся руками в стены! Продержимся.
— Не продержимся… Пустое это… Знать, и я не без греха, если так никчемно гибну. Даже покаяться не смогу…
— Терпи. Это, наверное, ловчий колодец химеры-крючника. Она где-то поблизости притаилась. Ждет, когда сюда кто-нибудь свалится. А потом хвать — и наверх вытащит. Лапы-то у нее длиннющие, как багры.
— Нет, лучше я отдамся на волю Создателя и по примеру пророка Ионы скажу на прощание: «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня, но ты, Господи, выведешь мою душу из ада». Предпочитаю утопиться, чем принять смерть от кромешной твари!
— Это, конечно, дело вкуса. Но я бы сделал ставку на химеру… Хоть какой-то, да шанс. — Кузьма, упершись ногами в стену, еще сильнее навалился на Венедима.
Словно в подтверждение его слов, сверху раздался шум и что-то довольно увесистое полетело в колодец. Плюх! — едва не задев Кузьму, неизвестный предмет упал в воду, быстро-быстро забулькал и ушел на глубину. Вслед за ним заскользила железная цепь, спустя несколько секунд туго натянувшаяся.
— Да это же ведро! Обыкновенное ведро! — воскликнул Кузьма. — Эй, люди! Кто там есть? Отзовитесь!
Однако на его страстные призывы не последовало никакого ответа, лишь печально поскрипывала цепь да тихо булькала подступающая снизу вода.
— Что они, гады, оглохли?.. — Кузьма перестал надрывать глотку. — Ты, Веня, как себя чувствуешь?
— Грешно жаловаться на жизнь… Но вообще-то паршиво.
— Держись за цепь, а я попробую наверх выбраться. Потом тебя вытащу.
— Пальцы не сгибаются…
— Подыши на них. А еще лучше — кусни пару раз. Вот кровь и забегает по жилам. Эх, теснота! — Ухватившись за цепь, Кузьма попытался подтянуться. — Ты потерпишь, если я тебе на плечо наступлю?
— А куда деваться…
Пришлось терпеть, хотя Кузьма наступил ему не на плечо, а на голову. Цепь натянулась до предела и задребезжала, как басовая струна на самодельных гитарах темнушников.
Кузьма пыхтел, глухо ругался, но, похоже, мало-помалу взбирался наверх. Со стен градом сыпались в воду мелкие камушки. И все это происходило в удручающей, парализующей волю темноте, которую Венедим возненавидел окончательно и бесповоротно. Сейчас он жаждал солнечного света всеми фибрами своего существа, хотя раньше ничего ярче смоляного факела никогда не видел.
И вот наступил момент, когда сверху перестали сыпаться камушки, а цепь ослабла. Кузьма все же выбрался из колодца.
С минуту там царила тишина (и это было понятно-в незнакомом месте первым делом следует осмотреться, в смысле — прислушаться и принюхаться), однако затем вместо ожидаемых возгласов удовлетворения раздалось неразборчивое бормотание нескольких голосов. Выходило, что Кузьма не только выбрался на поверхность, но и угодил прямиком в объятия людей.
Теперь спасение стало реальностью и для Венедима, сразу воспрянувшего духом. Вслед за надеждой вернулась и память. Вскоре он уже распевал псалом «Славьте Господа на гуслях».
Голос его был слаб, но в тесном колодце силу обретал даже шепот.
— Эй! — крикнул сверху Кузьма. — Чего завыл? Совсем, что ли, плохо тебе?
— Нет, мне хорошо, — собрав последние силы, ответил Венедим. — Я радуюсь, ибо милостью Господа полнится весь мир.
— Не только милостью, но и сюрпризами, — загадочно ответил Кузьма. — Ты еще не передумал топиться? Наверх хочешь?
— Конечно, хочу.
— Дело твое. Только потом меня не упрекай. Натужно заскрипел ворот, и цепь, сразу вырвавшись из ослабевших пальцев Венедима, пошла вверх. Хорошо хоть, что одна его нога угодила прямиком в ведро. Вода отдавала свою жертву неохотно, с сердитым бульканьем и тяжким всплеском.
Все еще не веря в спасение, Венедим рукой коснулся стенки колодца. Сначала это был сплошь холодный камень, но вскоре появился и мох — сперва только отдельные языки и нашлепки, а потом и сплошное слоевище.
Ведро (а вместе с ним и Венедим) поднималось короткими, резкими рывками. Ворот, явно не рассчитанный на такую нагрузку, скрежетал и сотрясался, однако человеческие голоса, среди которых выделялся хрипловатый тенорок Кузьмы, звучали все явственнее. Похоже, там горячо о чем-то спорили.
Наконец несколько рук ухватили Венедима за одежду. Его выдернули из колодца и бросили на толстый ковер мха. Все, естественно, происходило в полной темноте.
— Возблагодарим Господа за милосердие! — сотрясаясь от озноба, воскликнул Венедим.
Крепкие руки спасателей почему-то продолжали бесцеремонно ощупывать и тискать его. Конечно, это можно было расценить как неуклюжую попытку восстановить кровообращение в задубевшем от холода теле, однако смущала локализация прикосновений — главным образом к ляжкам, гузну и филейным частям. Можно было подумать, что Венедима принимают за свиную тушу.
— Ты ведь говорил, что он святой человек, монах? — В густом голосе, явно принадлежавшем человеку крупных габаритов, звучало глубокое возмущение.
— Монах, — ответил Кузьма откуда-то со стороны. — Так ведь и монахи всякие бывают. Большинство, конечно, обжоры, чревоугодники. А это постник. Плоть свою умерщвляет ради спасения души.
— Обманул! — зловеще произнес невидимый здоровяк. — Вокруг пальца обвел! И я ради такой дохлятины из сил выбивался! Все руки стер!
— Ты доброе дело сделал, — сказал Кузьма тоном не то заискивающим, не то глумливым, — Божьего человека спас. Он тебе спасибо скажет. И в молитвах не забудет.
— А что я бабе своей скажу? А братьям? А бабам братьев? — продолжал возмущаться здоровяк. — Мы уже который день на подножном корме сидим. Хорошо хоть, что сегодня вода появилась. Галушек из мха наварим. Так ведь травой все равно не наешься!
— Научить вас на земляных червей охотиться? — предложил Кузьма самым невинным тоном.
— Мы не кроты. Нас другая дичь интересует, сам знаешь.
— Знаю, — печально вздохнул Кузьма. — Хотя и не приветствую.
— Мы в твоих приветствиях не нуждаемся, — фыркнул здоровяк, судя по голосу, перемещаясь в ту сторону, где находился Кузьма. — Ты, Индикоплав, хоть и уважаемый человек, но обман тебе не простится. Не на тех нарвался. Сдавайся лучше по-хорошему, иначе из живого все жилы вытянем.
— Что происходит? — патетически воскликнул Венедим, которого грубо поставили на ноги, пребольно заломив при этом руки.
— Не милостив к нам оказался твой Бог, — пояснил Кузьма. — Знаешь, кто этим колодцем владеет? Известная в Шеоле семья Шишкаревых. Хорошие ребята, но сплошь людоеды. Сейчас ты имеешь удовольствие слышать голос главы семьи — Владимира Ивановича.
— И ты хотел отдать меня на съедение этим нечестивцам? — На этот раз Венедим не смог сдержать своих эмоций, то бишь страстей. — Жирного монаха им на обед пообещал?
— Стали бы они иначе тебя наверх тащить, — ответил Кузьма без тени смущения. — Давно бы пузыри в колодце пускал. А сейчас цел и невредим.
— Пока, — уточнил тот Шишкарев, который держал Венедима за руки. — Но ты, монах, сильно не переживай. Мы тебя сразу не съедим. Мы тебя сначала мхом хорошенько откормим. Пока нам и одного Индикоплава хватит.
— Меня еще поймать надо. — Голос Кузьмы раздавался уже совсем с другой стороны.
— Не дури, — предупредил его Шишкарев-старший. — Из этой пещеры только один выход. И тебе его не отыскать. Сдавайся, не зли меня.
— Нашли дурачка! — присвистнул Кузьма. — Кто же добровольно под нож ляжет! Свиньи и то в последний момент визжат да кусаются.
— Можешь и ты напоследок повизжать, если желание имеется. Разрешаю.
— Нет, я лучше покусаюсь.
— Кусайся, если зубов не жалко.
Так, беззлобно переговариваясь и обмениваясь солеными шуточками, они кружили во мраке пещеры, и трудно было поверить, что эта игра предполагает смертельный исход.
Вслепую Кузьма ориентировался гораздо лучше противника, зато тот знал это место как свои пять пальцев. Победу могли принести две вещи: либо предельное хладнокровие, либо счастливый случай. Ни на отсутствие первого, ни на антипатии второго Кузьма пожаловаться не мог. Беда состояла лишь в том, что время работало против него.
Это сообразил даже скудоумный Владимир Иванович.
— Пашка, свяжи монаха ремнем и чеши за подмогой, — велел он. — А то упустим Индикоплава. Он, гад, как нетопырь, увертливый. Как будто бы в темноте видит.
— Мне и видеть не надо, — сказал Кузьма. — От тебя за версту тухлятиной несет.
— Это у меня отрыжка такая. Недавно одного выползка съел, твоего дружка, — не остался в долгу Шишкарев-старший. — Очень уж на вкус поганый оказался.
— Мы такие! — подтвердил Кузьма. — Если что, тебе еще долго отрыгиваться будет.
— Ничего, толченого угля приму.
Венедиму, вновь опрокинутому лицом в мох, между тем уже вязали руки. Шишкарев-старший, методически прочесывая пещеру, время от времени выспрашивал: «Ты где?» — но Кузьма больше не отзывался.
Вдруг что-то увесистое свалилось в колодец и забулькало там, медленно уходя на дно.
— Утопиться решил, паразит! — взревел Шишка-ревстарший. — Ни себе, ни людям! И на этот раз обманул!
— Ты себя сам обманул, — раздался спокойный голос Кузьмы, за которым последовал звук увесистого пинка, — ступай умойся… Здесь два выхода, а не один.
Падая в колодец, Шишкарев-старший успел ухватиться за цепь, и шум поднялся немалый, это уже не говоря о истошном вопле, оборвавшемся только после глухого всплеска. Последним умолк ворот, застопорившийся после того, как вся цепь размоталась.
— Один готов, — сказал Кузьма. — Кто там следующий? Павел Иванович, если не ошибаюсь?
— Не подходи, сука! — завопил Шишкарев-младший. — Иначе я твоего дружка придушу!
— Не успеешь, — мягко возразил Кузьма, который, похоже, был уже совсем рядом. — А если и успеешь, то братцу своему помочь не сможешь. Слышишь, как он плещется?
Действительно, из колодца доносились звуки, похожие на те, что издают бабы при полоскании белья. Кроме того, слышалось позвякивание цепи и утробное фырканье. Людоед не утонул, но воды нахлебался вдоволь.
Шишкарев-младший, в отсутствие брата сразу утративший смелость, не знал, что и ответить. Пришлось Кузьме прийти к нему на помощь.
— Договоримся так, — сказал он, успев перед этим зайти сзади. — Ты позволишь нам спокойно уйти, а мы не станем мешать спасению Владимира Ивановича.
— Опять обманешь… — неуверенно произнес Шишкарев-младший. — Спихнешь в колодец, как брата…
— Зачем мне это?
— Чтобы я подмогу не позвал. Мишку и Тишку.
— Плевал я на твоих Мишек-Тишек. Пока ты старшего из колодца выудишь, мы уже далеко будем… Решай быстро, а то я и передумать могу. Отправишься вслед за братцем.
— Ладно, согласен. Ваша взяла…
Ремень соскользнул с рук Венедима, а Шишкарев-младший стремительно откатился куда-то в сторону и сразу притих — видимо, не доверял обещаниям коварного выползка.
Кузьма тем временем помог Венедиму встать на ноги и потащил за собой прочь от этого места.
— Ну и дураки! — приговаривал он при этом. — Тропку во мху протоптали и думают, что я выход не найду… Вот тут у них веревка натянута. Хватайся.
— Я все же не пойму, как ты этого людоеда обманул? — Вопрос сей, похоже, сильно занимал Венедима.
— Очень просто. Там рядом долбленая колода лежала, в которую они воду про запас сливают. Колодец-то частенько пустой… Вот я ее вниз и сбросил. Ну а когда тот дурак над краем наклонился, просто дал ему пинка под зад.
— Тяжелая была колода?
— Да уж потяжелее тебя.
— Ты хоть и безбожник, а человек достойный, — с уважением произнес Венедим. — Не покинул меня в беде. А ведь мог бы.
— Мог, — согласился Кузьма. — Но зачем? Ты мне еще пригодишься. Вдруг нам опять людоеды встретятся. Вот я тобой и откуплюсь.

НЕЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

Довольно долго они двигались вдоль веревки, облегчавшей семейству людоедов походы за водой. Слой мха в этом коридоре был таким мощным, что в некоторых местах противоположные стены почти смыкались.
Венедим, с подозрением относившийся ко всем проявлениям чужой жизни, не преминул закинуть камушек в огород братьев Шишкаревых.
— Трутни поганые, — пробормотал он. — Вместо того чтобы людей поедать, лучше бы адскую поросль изводили.
— Мох они нарочно не трогают, — пояснил Кузьма. — А в жилище у них, говорят, все чин-чинарем. И стены побелены, и огонь в очаге постоянно горит. Если чужак поблизости появится, они уголек через дверь выкинут — и готово! Собирай потом свежий фарш.
— Сам-то ты откуда их знаешь?
— Встречались пару раз. На выползков они нападают редко. Попроще добычу ищут. Могут изгоя в свое логово заманить, зазевавшегося сторожа с поста снять, ребенка выкрасть. Далеко в Шеол не забираются. Поблизости от дома орудуют.
— Вот во что способен превратиться человек, лишенный Божьего страха. — Можно было поклясться, что Венедим при этих словах перекрестился.
— Божий страх — одно, а голод — другое. Они ведь не ради зла людоедами стали. Отец их из метростроевцев. Даже, говорят, ударником был. Это вроде как у вас праведник. Да только рассорился с какими-то важными чинами. Сам ушел и еще несколько человек с собой увел. Бедствовали они первое время страшно. Только людоедством и спасались. В конце концов остались лишь папаша Шишкарев и какая-то баба. Семь сыновей вместе прижили. Владимира и Павла ты знаешь. Мишка и Тишка скорее всего на хозяйстве остались. А остальные трое где-то шастают… Ты почему веревку бросил?
— Она осквернена прикосновениями нечестивцев!
— Потерпи, недолго осталось. Тут, похоже, ход раздваивается. Если налево пойдем, прямо к Шишкаревым в гости угодим. Чуешь, дымком попахивает?
— А если прямо?
— Откуда я знаю! Раньше в этих краях бывать не приходилось.
— Как же нам добраться до обители Света? — с тоской произнес Венедим.
— Доберемся! — Кузьма вновь был полон оптимизма.
— В какой хоть она стороне?
— Как тебе объяснить… Где-то пониже нас и справа. Это если по прямой. Но только в Шеоле прямых путей нет. Придется поблуждать.
— Без еды, без оружия, без огня… — промолвил Венедим с сомнением.
— Вот и я говорю, может, сначала к Шишкаревым заглянуть? — произнес Кузьма как бы в раздумье. — Перекусим, у костра погреемся, оружием запасемся…
— Нет! — воскликнул Венедим так, словно его склоняли к грехопадению. — Заклинаю тебя от опрометчивого поступка! Не надо нам помощи от сатанинского отродья!
— Я у них помощи и не собирался просить. Я совсем другое имел в виду.
— Тем более! Не оскверняй свои руки кровью гадины.
— Тогда ты не ной… Еда у нас под ногами, с оружием что-нибудь придумаем, а огонь здесь только во вред. На словах ты, овечка Божья, к терпению призываешь, а как до дела дошло, сразу раскис. Хорошо проповедовать, сидя в теплой келье.
— Ты прав, брат Кузьма, — после некоторого молчания ответил Венедим. — Прости за минутную слабость…
— Это не по моей части. Это ты у своего Бога прощение проси… В Шеоле прощать нельзя. Но и мстить не нужно. Себе дороже.
— А что тогда нужно в Шеоле?
— Память нужно иметь хорошую. Если ты в каком-то месте один раз побывал, должен его на всю жизнь запомнить.
— Как же запомнить, если ничего не видно?
— А звуки, запахи?
— Не у всех такие способности есть.
— Тогда сиди в своей норе и не высовывайся. Как крыса беззубая или нетопырь бескрылый… Кстати, о памяти. Захвачу-ка я кусок веревки. Так сказать, на добрую память о братьях Шишкаревых. В пути она ох как пригодится!
— У нас-то и отрезать нечем… — вздохнул Венедим.
— Зачем резать? Она же вся из кусков. Я как раз один узел в кулаке держу. Сейчас развяжем…
Дальше пришлось идти, не уповая на помощь веревки, и это оказалось куда сложнее. Не осталось ничего иного, как прибегнуть к прежней тактике — Кузьма, используя все известные ему способы, тщательно выбирал безопасный путь, а Венедим тащился сзади на буксире.
Какими такими норами они пробирались и что при этом творилось вокруг, Венедим видеть, конечно же, не мог и во всем полагался на команды Кузьмы: «здесь согнись до пояса», «здесь пробирайся вдоль стеночки», «здесь придется съехать на заду».
Большое расстояние таким манером одолеть было нельзя. Если от привала до привала удавалось сделать три-четыре тысячи шагов, это уже считалось удачей.
Слой мха хоть и не позволял пользоваться светом, зато смягчал все удары и падения. Гораздо хуже приходилось на тех участках, где мох по тем или иным причинам отсутствовал, — даже Кузьма набил себе немало шишек, а что уж тогда говорить о Венедиме.
— Как только здесь братья-людоеды ходят? — удивлялся он.
— Ты еще спроси про то, как змеи в своих норах пресмыкаются, — ответил Кузьма. — Самым естественным образом. Они здесь родились и этим путем, наверное, тысячу раз пользовались. Тут они короли. Тут за ними никому не угнаться.
Уже после третьего перехода путники стали страдать от жажды, хотя и в разной мере.
— Ты мох ешь, — советовал Кузьма, выискивая в слоевище самые сочные волокна. — Они влагу из земли вытягивают.
— Свят, свят, свят! — крестился в темноте Венедим. — Никогда в жизни! Уж лучше умереть.
Немного воды добыли, выкручивая влажную одежду, но это не умерило жажду, а только оставило во рту омерзительный привкус.
Еще недавно они буквально захлебывались водой, а теперь им грозило смертью ее полное отсутствие. Чего только не бывает в Шеоле!
Ради спасения требовалось как можно быстрее спуститься вниз, до того уровня, где вода была уже не редчайшей ценностью, а вполне обычным делом. Однако за все время пути Кузьма не обнаружил в коридоре ни единого ответвления, ведущего в сторону, а тем более вниз. Это действительно была кишка, тонкая извилистая кишка, уходящая в неизвестность.
На очередном привале обратились за помощью к логике. Если братья Шишкаревы пользовались этим ходом для своих охотничьих вылазок, следовательно, он должен был вести в людные места, где достаточно праздношатающейся человеческой дичи, не способной всерьез постоять за себя. Например, в окрестности обители Света, к Торжищу или к подземным магистралям, которыми обычно пользовались добытчики летучих мышей.
Итак, надежда достичь обжитые места имелась, пусть и чисто теоретическая. На практике все обстояло гораздо хуже — Венедим уже еле передвигал ноги, да и Кузьма перестал отпускать свои шуточки-прибауточки.
— Как долго тебе приходилось обходиться без воды? — спросил Венедим, прикладывая к губам ладанку с мощами блаженного Иоанна, устюжского юродивого, большую часть жизни просидевшего в навозной куче и постоянно терпевшего голод и жажду.
— По-всякому, — неохотно ответил Кузьма. — Но ведь со мной почти всегда были летучие мыши.
— Они приносили тебе питье? — удивился Венедим.
— Нет. Как ты не понимаешь?.. Каждый зверек — это почти чарка крови.
— Ты убивал их? — содрогнулся Венедим.
— А что оставалось делать? От трех-четырех штук стае не убудет.
— Сказано в Писании: «Не ешьте никакой мерзости. Всякие крылатые пресмыкающиеся нечисты для вас». Грех… Великий грех…
— Но только не для меня. Я родился и вырос в пещере, где обитали летучие мыши. Множество летучих мышей. Мои родители были специалистами по рукокрылым, я, кажется, уже как-то говорил об этом. В пещеру они спустились не одни, а вместе с большой экспедицией.
— С кем? — не понял Венедим.
— Ну… с отрядом, имеющим научную задачу. Были там разные специалисты. По пещерам, по подземным водам, по льду. Спе-ле-о-ло-ги… Гля-ци-о-ло-ги… Раньше я знал почти все эти названия, но уже подзабыл. У них были еда, палатки, свет, даже оружие. Когда связь с теми, кто остался на поверхности, прервалась и ни один посыльный не вернулся, стало ясно, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Было принято решение выбраться из пещеры наружу. Накануне моя мать повредила ногу, и ее оставили дожидаться помощи. Присматривать за ней поручили моему отцу, который был обучен врачеванию. Правда, в то время они были едва знакомы между собой. Ждать пришлось очень долго. Помощь так и не прибыла, зато в подземных галереях стали появляться химеры. Тогда они были совсем другие — и по повадкам, и на вид. Отец и мать решили остаться в пещере, тем более что она должна была вскоре разрешиться от бремени. Еда в конце концов иссякла. Родителям пришлось питаться летучими мышами, которые тогда пребывали в спячке. Шили из их шкурок одежду. Потом, когда появился молодняк, занялись дрессировкой малышей. Скорее скуки ради, чем с какой-то определенной целью. Потом в подземелье проник мох. Сначала он казался безвредным, но однажды задушил отца, сунувшегося с факелом в какую-то нору. Мать стала воспитывать из летучих мышей разведчиков, способных в темноте прокладывать путь для человека. К тому времени уже и я подрос. Помогал ей. Вот так и получилось, что летучие мыши стали для меня всем на свете. И слугами, и едой, и одеждой. Мать говорила, что так было у людей всегда. Приручив лошадей, они ездили на них верхом, пахали землю, пили их молоко, ели мясо, одевались в лошадиные шкуры, а хвосты поднимали вместо знамен. Разве Писание осудило людей за это? Или ты не имеешь никакого представления о лошадях?
— Имею, — сказал Венедим. — И о лошадях, и о волах, и об ослах, и о верблюдах. Они приносили людям пользу, ничего не требуя взамен. Ныне же остались только свиньи… Да твои летучие мыши.
— Хоть раз ты в чем-то со мной согласился.
— Нет, каждый из нас остался при своем мнении… Просто твой рассказ почему-то напомнил мне ветхозаветную историю, случившуюся с пророком Даниилом, пребывавшим тогда в вавилонском плену. Однажды царю Навуходоносору приснился сон, устрашивший его. Увидел он во сне чудесное дерево, высотою достигавшее неба, а ветвями покрывавшее все края земли. В кроне его гнездились птицы, а в корнях находили приют животные. И было у этого дерева, кроме всего прочего, человеческое сердце. Но гнев Всевышнего пал на чудесное дерево, и велено было срубить его, лишить веток, разбросать плоды, а человеческое сердце заменить звериным. И пало дерево под ударами безжалостной секиры, сгнили плоды и листья, разлетелись птицы, разбрелись во все стороны животные. Однако по воле Всевышнего главный корень с малой толикой животных был сохранен в недрах земли. Там, в железных и медных узах, питаемый небесной росой, он должен пребывать семь времен…
— Сколько это — семь времен?
— Сие известно только Господу Богу и его пророкам… Я не буду сейчас говорить о том, как истолковал этот сон мудрый Даниил и как вскоре сбылись все его предсказания. Я хочу сказать о другом. Разве злая судьба этого древа не напоминает печальную участь, постигшую род человеческий? Разве не был он прежде могуч и славен? Разве не доставал до неба и не простирал свою власть во все края земли? Разве не царствовал над зверями и птицами? Рухнуло могучее древо. Пропали его плоды. Рассеялись по миру подвластные ему животные. Лишь глубоко под землей остался корень, питаемый скудной небесной росой. Гнетут его медные и железные оковы, звериное сердце порождает звериные нравы, но по прошествии семи отмеренных времен он даст живой побег, через который возродится и древо.
— Складно рассказываешь, — похвалил Кузьма.. — Это мне как-то ближе, чем страдания Иова. А в том, что древо, то бишь род человеческий, возродится, я как раз и не сомневаюсь. Плохо только то, что парочка его отдельных листочков может вскоре засохнуть.
Затем их беседа перешла на тему куда более прозаическую. Действуя не только убеждением, но и угрозами, Кузьма завладел самым большим из крестов, которые Венедим носил под рясой. Вскоре отыскался и камень подходящей формы. После долгих и упорных трудов из креста получилось нечто отдаленно напоминающее сапожный нож.
— Вот мы и при оружии! — сказал Кузьма удовлетворенно.
— Зачем оно тебе вдруг понадобилось? — Венедим все еще не мог смириться с потерей.
— Чует мое сердце, что скитаться в одиночестве нам осталось недолго. Рано или поздно на кого-нибудь нарвемся. Вот тогда эта штуковина и пригодится. — Он позволил Венедиму пощупать свое оружие. — Химеру встретив, во мху спрячемся. И от злого человека, если надо, отобьемся.
Эти боевые приготовления были проведены Кузьмой не с бухты-барахты. И многие одному ему известные приметы, и неосознанное предчувствие — все подсказывало, что впереди есть кто-то живой. Скорее двое-трое, чем один. Скорее люди, чем химеры. Не удаляются, не приближаются, а просто стоят на одном месте (не исключено, что и лежат).
В любом другом случае Кузьма переждал бы опасность, а то и повернул бы назад, но сейчас нестерпимая жажда отрезала все пути к отступлению. Ради спасения нужно было идти напролом, даже если впереди ожидалась встреча с целым стадом химер или бандой темнушников.
Венедима в свои предчувствия Кузьма не посвящал, сказал только, что скорее всего это последний переход и через несколько часов оба они будут плескаться в воде. Обнадежил, так сказать, для поддержания сил.
Теперь они двигались не то что осторожно, а можно сказать — трепетно, словно под ногами был не мох или камень, а хрупкий лед. Вскоре стало окончательно ясно, что подозрения Кузьмы были не беспочвенны — откуда-то потянуло дымком. Кто-то жег пропитанный нефтью торф и варил на нем похлебку. Правда, не сейчас, но совсем недавно.
— Посиди здесь, — шепнул Кузьма на ухо Венедиму. — Только не греми цепями. А я схожу на разведку.
Ах, как пригодились бы ему сейчас верные крылатые зверушки! Да только зачем грезить о невозможном? Сам во всем виноват. Сам в эту дурацкую историю вляпался. Наведался бы в тот раз не к темнушникам, а к метростроевцам, так давно был бы сыт, пьян и свободен.
Коридор круто понижался и вдобавок шел петлями. За каждым поворотом могла ожидать засада, но Кузьма не очень-то ее опасался. Нет такого живого существа, включая крыс, которая не имела бы собственного запаха. Никто не в состоянии надолго затаить дыхание и унять стук сердца.
Плохо было то, что вокруг иссяк мох, словно бы его долго и упорно травили какой-то заразой. Теперь Кузьму мог выдать малейший шорох. Впрочем, и его врагов тоже.
Чужаки находились уже совсем близко. Нет, это была не засада, а скорее всего бивак, походный лагерь.
Один поворот, другой, третий. Кузьма уже различал тусклое пятно света и слышал тяжкий храп нескольких человек. Спят, касатики! Другого времени не нашли. Ну и спите себе спокойно. Будем надеяться, что это не уловка.
Справа в стене обозначилась вместительная пещерка, скорее всего вырубленная специально. Так сказать, гостиница для странствующих и путешествующих. В одном ее углу тускло светилось уже почти прогоревшее кострище. В другом вповалку лежали люди.
Сколько? Кажется, трое. Двое спят. Третий как-то странно пофыркивает. Плачет, что ли?.. Ребенок? Нет, габариты не те. Женщина? Откуда здесь взяться женщине? Женщины в Шеоле дороже, чем вода в засуху и хлеб в голодуху. Все сидят под запором и зря не шляются. Ничего не понятно!
А главное, кто они — эти трое? Ясно, что не друзья. Всех своих друзей Кузьма наперечет знает… Бродяги, изгои? Нет, на пустое брюхо так храпеть не станешь… Темнушники? Метростроевцы? Светляки, наконец? Вряд ли. Эти по трое ходить не будут, а уж тем более плакать втихаря. Тут хочешь не хочешь, а поверишь в загадочных здухачей, лишенных человеческой души и во всем подвластных чужой воле.
Надо было бы подойти поближе и посмотреть на чужаков в упор, благо что кострище позволяло такое. Но сначала полагалось дождаться, когда уснет и этот третий. Час туда, час сюда уже ничего не изменят.
Однако все получилось совсем наоборот. Плакса, похоже, и не собиралась засыпать, зато проснулся тот из чужаков, который лежал ближе всех к выходу.
Проснулся, чертыхнулся, приподнялся на локте и рявкнул:
— Уймись, потаскуха! А то нос отрежу! Я и так третьи сутки не спавши!
Голос этот показался Кузьме удивительно знакомым. Впрочем, «показался» — не то слово. Не показался, а просто рванул за живое, сразу напомнив о Владимире Ивановиче Шишкареве. Хотя нет, при любом раскладе тот не успел бы сюда раньше Кузьмы и Венедима. Ни он, ни Пашка, ни Мишка с Тишкой. Значит, это кто-то из тех братьев, которые накануне ушли за добычей. Встретились все же!
— Отпусти-и! — Хныканье перешло в плаксивый, страдающий голос. — Отпусти-и… Зачем я вам такая? Дурной болезнью страдаю. Заразитесь от меня.
Это действительно была женщина и не кто-нибудь, а постельная сваха Феодосия Акудница собственной персоной. Повезло дамочке, ничего не скажешь!
— В котле хорошенько выварим, вся зараза испарится, — ответил людоед. — Не такое жрать приходилось… Только ты заранее не переживай, а спи. Дружок-то твой спит, как будто бы его не на убой, а на случку ведут.
Выходило, что третьим в этой компании был кто-то из темнушников. Не исключено даже, что сам Юрок Хобот. Но только как они попали в лапы людоедов? Ведь после взрыва вся шатия оказалась по ту сторону завала, совсем недалеко от своей заставы. Нет, тут дело нечисто…
— Тогда хоть руки развяжи, — заныла Феодосия. — Затекли совсем.
— Хочешь, я сделаю так, что у тебя и глаз затекет? — Шишкарев перегнулся через спокойно почивающего темнушника и не очень сильно, тыльной стороной ладони, ткнул Феодосию в лицо.
Та только вякнула и сразу умолкла, словно язык прикусила. Шишкарев перевернулся на другой бок и мгновенно уснул, возвестив об этом замысловатой руладой храпа. Через некоторое время раздалось равномерное посапывание Феодосии. Оплеуха помогла ей лучше любого снотворного.
Пора было действовать.
Конечно, Кузьма ничем не был обязан Феодосии, а тем более кому-либо из темнушников. Скорее наоборот. Но если честно признаться, в нынешней плачевной ситуации они оказались только благодаря ему. Почему бы и не выручить несчастных, чем более что у Кузьмы просто руки чесались наказать людоеда? Да и фляжка, лежавшая в изголовье Шишкарева, совсем бы не оказалась лишней.
Знать бы только, где сшиваются остальные двое братцев? А вдруг они объявятся с минуты на минуту?
Стараясь не смотреть на спящих (знал по собственному опыту, что некоторые люди просыпаются от чужого взгляда), Кузьма осторожно вступил в пещерку. Самодельным ножом он отрезал подходящий кусок веревки (пригодилась все же!) и соорудил посреди нее скользящую петлю.
Этой удавкой можно было быстро и без помех лишить Шишкарева жизни, однако столь радикальная мера в планы Кузьмы не входила. Пусть поваляется какое-то время в путах, поразмыслит над своей злодейской жизнью. Авось пообмякнет душой, а там, глядишь, — и от людоедства откажется.
Действуя решительно и сноровисто (в Шеоле никто не умел вязать узлы лучше выползков), он лишил Шишкарева возможности пользоваться как нижними, так и верхними конечностями, а из свободного конца веревки вдобавок сплел кляп, дабы тому не взбрела блажь звать на помощь братьев.
После таких трудов можно было и водички попить. Как ни сдерживал себя Кузьма, а почти уполовинил флягу. Шишкарев за это время успел окончательно проснуться и теперь, глухо мыча, извивался всем телом, словно змея, сбрасывающая кожу. Как и следовало ожидать, эта бессмысленная активность привела к тому, что все узлы на веревке затянулись еще туже.
Теперь появилась возможность спокойненько разобраться с пленниками. Кузьма немного разворошил кострище и шутки ради сыпанул горсть горячей золы Юрку (а это был именно он) за шиворот. От звериного рыка темнушника проснулась и Феодосия.
Поводив перед их ошалевшими физиономиями ножом, Кузьма предупредил:
— Тихо, а то зарежу. Отвечать только на вопросы. Первый вопрос был самым животрепещущим:
— Где остальные? — При этом Кузьма многозначительно кивнул на Шишкарева, упорно продолжавшего что-то мычать.
Оба пленника, потрясенные столь быстрой сменой обстоятельств, соображали крайне туго, однако Юрок в конце концов объяснил, что два отсутствующих брата продолжают охоту на людей где-то в лабиринтах между обителью Света и Торжищем (после этих слов Кузьма примерно уяснил свое нынешнее местонахождение).
Второй вопрос непосредственно касался пленников:
— Вас-то они как повязали?
Юрок и Феодосия обменялись хмурыми взглядами, но промолчали — правду, как видно, говорить не хотели, а какую-либо приемлемую версию заранее придумать не догадались. Пришлось пообещать, что ради того, чтобы развязать язык одному, придется отрезать его у другого.
Феодосия опять развесила нюни и попыталась всю вину свалить на Юрка. Кузьма потребовал подробностей.
— После взрыва темнушники почему-то тебя хватились. Решили, что ты химеру нарочно вызвал, — стала сбивчиво объяснять Феодосия. — Вот он, — кивок в сторону Юрка, — так на тебя взъелся, что велел братве завал разобрать. Все кричал, что он этого гада Индикоплава даже за Гранью достанет. — («Сука», — внятно произнес при этом Юрок). — Только никто из темнушников за ним не пошел. Знамо дело, своя жизнь дороже. Одна я как дура вслед увязалась. Очень уж страшно было среди этих вурдалаков оставаться. Еще шахну порвут и матку наружу вывернут… Злые все, особенно молодняк. Вот так мы почти до обители Света и добрались. Потихонечку разузнали, что вы еще не вернулись. Стали караулить. А вышло так, что нас самих подкараулили. В бараний рог, мясники, согнули… Кузьма, это правда, что они людей едят?
— Истинная правда, — подтвердил Кузьма. — А теперь давайте решать, что мне с вами делать.
— Спаси меня, Кузьма, — запричитала Феодосия. — Век благодарна буду! Сторицей за твое добро отплачу!
— Как же, обещать вы все мастерицы. Хотя что с бабы взять… А ты почему не просишься? — обратился он к Юрку.
— Зачем впустую балабонить, — буркнул тот. — Ведь все равно не пожалеешь. Я бы тебя не пожалел…
— За прямоту хвалю. Только мне твоя смерть не нужна. Живи на здоровье. Но сначала поклянись, что зла на меня держать не будешь.
— И ты в мою клятву поверишь? — Юрок недоверчиво покосился на Кузьму.
— Почему бы и нет? Тем более что свидетели имеются.
— Хм… — Юрок задумался. — Коряво получается… Я тебя пришить хотел, а ты ко мне с душой отнесся… Не думай, что мы фуфлогоны какие-то и слово не держим. Мы нормальные мужики! Обид не спускаем, но и добро по гроб жизни помним. Коли и вправду спасешь, братом мне будешь.
— В родственниках не нуждаюсь, — отрезал Кузьма. — Ты мне уши не шлифуй, а клянись, если жить хочешь.
— Клянусь! — произнес Юрок со страстью. — Всеми клятвами клянусь! Землей и водой клянусь! Клянусь первородной стихией — тьмой! Клянусь законом Ома! Клянусь здоровьем папы Каширы! Клянусь электромагнитной индукцией! Клянусь мамой! Клянусь своей елдой! Жизнью своей, в конце концов, клянусь!
— Ты уточни, в чем конкретно клянешься.
— В том, что никогда не причиню тебе зла, Кузьма Индикоплав.
— Добавь: ни действиями, ни помыслами. Знаю я вас… Сам ты мне зла, может, и не причинишь, а дружков своих подучишь.
— Ни действиями, ни помыслами! — с готовностью повторил Юрок.
— Так и быть. На первый раз поверю. Только придется вам еще немного полежать здесь. Я пока за Венедимом схожу. Он, бедняга, наверное, уже заждался меня. Если только от жажды не помер.
Уходя, Кузьма прихватил с собой фляжку и топор — единственное оружие Шишкарева. Топор он через полсотни шагов выбросил. Ну разве пустят тебя с топором в какое-нибудь приличное место?
Вволю напившись воды, Венедим сразу ожил, словно полузасохший комнатный цветок после обильного полива. Рассказ о злоключениях Феодосии и Юрка он прокомментировал следующим образом: «Бог карает шельмецов даже руками нечестивцев», а решение Кузьмы относительно участи этой парочки полностью одобрил.
— Твой поступок можно назвать христианским, — сказал он. — Как видно, святое учение доходит и до тебя.
— Не обольщайся, Веня, — ответил Кузьма. — Не любитель я людей обижать, вот и все. Не нахожу в этом удовольствия.
Пленники встретили Венедима по-разному — Феодосия с приторной умильностью, а Юрок настороженно. Опасался, наверное, что тот припомнит ему все прежние обиды. Однако Венедим кротко благословил обоих. Более того, он хотел благословить и Шишкарева, но Кузьма не позволил, приведя следующий довод:
— Милосердие, конечно, вещь хорошая, но и оно должно иметь границы. Тот, кто жрет себе подобных, к роду человеческому отношения уже не имеет. Не человек он, а зверь. Тварь бездушная. Это то же самое, что змею или крысу благословлять.
Покидая пещерку, Юрок Хобот не выдержал и на прощание отвесил Шишкареву несколько увесистых пинков по ребрам. У него были свои собственные представления о милосердии.
Теперь за Кузьмой тащилась уже целая череда спутников. Скорость передвижения от этого, естественно, упала еще больше, поскольку приходилось подстраиваться к Феодосии, находившейся в глубоком физическом и моральном упадке.
Ее пугал мрак, пугал мох-костолом, пугал Юрок, затаивший злобу, пугали крутые спуски и резкие повороты. Но больше всего она страшилась новой встречи с людоедами.
Такую возможность не исключал и Кузьма. Сейчас он даже жалел о том, что выбросил топор, ведь в случае стычки с Шишкаревыми им можно было бы вооружить Юрка.
Однако, паче чаяния, все обошлось благополучно. Коридор, отныне получивший название Людоедского, вскоре закончился, и начались места, для Кузьмы более или менее знакомые.
Поплутав немного в лабиринте, носившем многозначительное название Паутиновка, и миновав две соединяющиеся между собой карстовые пещеры, где повсюду журчали ручьи и даже сохранились мостки, по которым когда-то ходили туристы, они попали в просторный туннель, проложенный метростроевцами якобы для общих нужд, но явно с какой-то своей тайной целью.
Сейчас туннель был свободен от мха, но Кузьма знал, что в таком виде ему пребывать недолго. Мох, подобно текучей воде, проникал во все щели, распространялся быстро, как гангрена, и был живуч подобно саламандре. Чтобы всерьез бороться с ним, просто не хватало рук. Иногда Кузьме даже казалось, что люди по своему скудоумию взяли на себя функции сапожного шила, позволяющего дратве мха проникать все глубже и глубже в недра земли.
Отсюда можно было двигаться практически в любую сторону — и до обители Света добраться, и на Торжище завернуть, ну и, само собой, навестить хитромудрых метростроевцев, всегда привечавших Кузьму (правда, лишь после того, как штатные дознаватели снимали с него подробнейший отчет о состоянии дел в Шеоле).
Здесь наконец-то разрешилась проблема со светом. Из стен туннеля тут и там торчали недогоревшие смоляные факелы. Бери и пользуйся на здоровье, благо что у Юрка, которого людоеды даже не обыскали (хотя и разбили шахтерскую лампочку на шлеме), сохранилась зажигалка.
Между тем все шло к тому, что путникам, соединившимся вместе не по доброй воле, а по слепому случаю, пора было расставаться. Уж больно разношерстная подобралась компания. У каждого были свои интересы, несовместимые с интересами остальных.
Венедим стремился в обитель Света, хотя Феодосия, гораздо лучше его знавшая всю подоплеку тамошней жизни, предупреждала, что ничем хорошим это не кончится. Игумен не щадит людей, из-за которых срываются его планы, будь то хоть послушник, хоть ротозей.
Юрку, в кои-то века вырвавшемуся на свободу, хотелось хорошенько гульнуть на Торжище, вот только средства не позволяли.
Кузьма намеревался отправиться на поиски своей стаи, но заявиться к летучим мышам без водяры было бы верхом неблагодарности. А поскольку в этом смысле на Венедима надеяться уже не приходилось, надо было изыскивать другие источники пополнения заветной фляжки.
Одна лишь Феодосия еще не определилась в своих планах. Дорога в обитель Света была ей теперь заказана, к темнушникам не тянуло, благо горький опыт имелся, бродяжничать не позволяли дородность и привычка к бытовым удобствам.
Тем не менее именно она внесла предложение, в большей или меньшей степени удовлетворившее всех.
— Отведите-ка вы меня на Торжище и там продайте хорошему человеку, — сказала она. — Такие конфетки, как я, дорого стоят. Выручку, так и быть, разделим на четыре части.
— Не надо мне от тебя ничего! — сразу замахал руками Венедим.
— Тогда на три, — не стала спорить Феодосия. Что ни говори, а это была мысль. При наличии средств Юрок мог бы оттянуться на Торжище если не на полжизни, то хотя бы на год вперед. Кузьма без проблем запасся бы водярой и другим добром, так необходимым в одиночных скитаниях. Венедим, присоединившийся к землякам, постоянно сбывающим там свиные колбасы и чудотворные образки, вернулся бы домой. Ну и Феодосия, само собой, устроила бы свою личную жизнь.
Правда, оставалось неясным, найдется ли на нее достаточно состоятельный покупатель. Товар был хоть и емкий, но не первой свежести, а в Шеоле ценились только бабы детородного возраста.
Юрок Хобот, больше других разбиравшийся в женских прелестях, при свете факела критически осмотрел Феодосию и остался весьма недоволен.
Мало того, что наряд ее находился в самом плачевном состоянии, так и сама постельная сваха уже не производила прежнего неотразимого впечатления — лицо осунулось и посерело, волосы сбились в колтун, глаза потускнели, куда-то пропал один из передних зубов. Даже груди, некогда торчавшие таранами, ныне мешками свешивались на живот. Грязь и копоть покрывали тело Феодосии с ног до головы.
Утомительные и опасные перипетии последних дней оказали благотворное влияние только на бородавку, украшавшую ее нос, — та из ячменного зерна превратилась в горошину.
— Тебя сначала отмыть надо, причесать, подмалевать, а уж потом продавать, — вынес свой вердикт Юрок. — А в таком виде ты и гроша ломаного не стоишь.
На том и порешили, хотя Феодосия осталась при своем особом мнении.

ПО ПУТИ НА ТОРЖИЩЕ

Пришлось вернуться в ближайшую карстовую пещеру. Там хватало воды, на стенах скопилась сажа, способная подчеркнуть красоту женских ресниц и бровей, росли мягкие бледные грибы, споры которых можно было использовать вместо пудры, а поверхность кристально чистых подземных озер с успехом заменяла зеркало.
Первым делом Феодосию хорошенько отмыли, что не обошлось без насилия — изнеженная баба ни за что не хотела лезть в холодный ручей. Обязанности банщиков исполняли Кузьма с Юрком (Венедим, дабы не видеть подобный срам, скрылся в дальнем гроте). Вместо мочалок служили пучки мягкого лишайника, а вместо мыла — синеватый озерный ил.
На первых порах Феодосия орала благим матом и всячески сопротивлялась, но потом смирилась и даже стала командовать: то бочок ей лучше потри, то задницу еще разок обработай.
Смывая ил с ее обширной спины, Кузьма с уважением сказал:
— Сколько же на тебе плоти! А ведь пойдешь по цене обыкновенной босявки. Нет, лучше тебя Шишкаревым на мясо продать! Вдвое больше выручим. Нечего нам на Торжище делать.
Его поддержал Юрок, усердно трудившийся над огромными грудями:
— Конечно! Какой навар может быть от продажи? Крохи! Тебя выгоднее в аренду сдавать. С почасовой оплатой.
— Пошли отсюда, охальники! — Завладев мочалкой, Феодосия принялась дубасить самозваных банщиков. — Что вы, охламоны, понимаете в женской красоте!
Иголки, конечно же, ни у кого не нашлось, и ее заменили тонкими рыбьими костями (медлительных слепых рыб, обитавших в подземных водах, Кузьма ловил руками). Ради того, чтобы привести наряд Феодосии в порядок, мужчинам пришлось пожертвовать частью своей одежды. Больше всего пострадал Юрок, лишившийся сразу и кожаной жилетки, и нательной рубашки. Зато повезло Венедиму, на котором, кроме рясы, вериг и сыромятных башмаков, ничего не было.
Проблема с отсутствующим зубом так и осталась нерешенной. Юрок даже предлагал выбить подходящий зуб у первого встречного и с помощью смолы вставить его в щербину. Однако от этого плана пришлось отказаться в связи с определенными техническими трудностями и дефицитом времени. Решили так: пусть Феодосия поменьше скалится и не позволяет покупателям заглядывать себе в рот. Ведь не скотину выбирают, а человека.
Совместные труды понемногу сблизили людей, еще совсем недавно не испытывавших друг к другу никаких иных чувств, кроме антипатии.
Разомлевшая Феодосия (после купания ее энергично растерли сухими тряпками, дабы простуда не привязалась) даже поведала историю своего появления в Шеоле, интересную тем, что, в отличие от своих спутников, она видела небо, грелась на солнышке и каталась по снегу на санках. Правда, недолго.
Так уж случилось, что еще в нежном возрасте Феодосия, тогда носившая совсем другое имя, угодила в воспитательно-трудовую колонию для малолеток.
Загремела она в это малопочтенное учреждение по совокупности своих подвигов, где всего хватало: и хулиганства, и мелкого воровства, и бродяжничества, и токсикомании. Но последней каплей, переполнившей чашу терпения инспекции по делам несовершеннолетних, стало ножевое ранение, которое девчонка нанесла своему отчиму, возжелавшему вдруг юного тела, тогда еще тонкого, звонкого и прозрачного. (Сам любитель клубнички, кстати говоря, остался безнаказанным — свидетелей, естественно, не оказалось, а до прямого насилия дело не дошло.)
Пребывание в колонии она помнила довольно смутно. В памяти сохранились лишь отдельные эпизоды — например, как ее при посредстве столовой ложки лишили девственности или как напугали до полусмерти, запустив под одеяло мышонка.
Но воспитательная колония это все же не настоящая зона, а тем более не тюрьма, хотя штрафной изолятор и двойной забор с колючкой здесь тоже имелись. По выходным дням воспитанниц, твердо ставших на путь исправления, в виде поощрения вывозили и в драмтеатр, и в цирк, и на концерты классической музыки (под запретом была только эстрада, тлетворно влиявшая на неокрепшие юные души).
В подземную пещеру, кстати, ту самую, где они сейчас находились, Феодосия попала в составе группы передовиков производства (прострачивала в подсобном цехе простыни, также предназначенные для мест лишения свободы, и при этом проявляла почти стахановскую прыть).
Спускались в пещеру своим ходом по лестнице длиною чуть ли не в тысячу ступенек, а подниматься должны были в специальном вагончике. На полсотни воспитанниц приходилось полторы дюжины надзирательниц плюс несколько прапоров из наружной охраны, так что особо разгуляться не получалось.
Пещера, по периметру обведенная деревянной галереей для экскурсантов и искусно подсвеченная прожекторами, Феодосии не понравилась. Подземелье оно и есть подземелье, чем тут любоваться? Лучше бы в зоопарк сводили.
Пожилой мешковатый гид, сразу получивший от нахальных девчонок кличку Пещерный Медведь, заставил их построиться цепочкой и повел по шатким мосткам, то и дело предлагая обратить внимание на различные местные достопримечательности, среди которых были не только природные диковинки вроде сталактитов, но и памятники созидательной деятельности первобытного человека — неряшливые рисунки на стенах, остатки мастерской по производству каменных топоров и кучи тщательно обглоданных костей.
Девчонок, прошедших огонь, воду, медные трубы и венерические лечебницы, эта допотопная тряхомудия абсолютно не интересовала. Пока одни, более прагматичные, пытались разжиться чинариками, другие, более романтичные, строили глазки посторонним мужчинам. (Надо отметить, что, кроме малолетних бандиток, были здесь и другие экскурсанты. Например, солдаты-первогодки из стройбата. А также выздоравливающие из местного тубдиспансера. Почему-то считалось, что микроклимат пещеры оказывает угнетающее действие на палочки Коха.
Когда вдруг погасло электрическое освещение, это был еще не повод для паники, тем более что у гидов и эсэсовок-надзирательниц хватало электрических фонариков.
Паника началась чуть позже, когда еле заметный ручеек, причудливо извивающийся между торчащими вверх сосульками сталагмитов, внезапно превратился в бушующую реку, неизвестно откуда взявшиеся крысы подняли отчаянный писк, а с потолка словно бомбы посыпались сталактиты. Даже сейчас, по прошествии многих лет, Феодосия могла поклясться, что катастрофа произошла как бы сама собой, без влияния каких-либо внешних факторов. По крайней мере не ощущалось ни подземных толчков, ни взрывов на поверхности.
Экскурсанты, подгоняемые гидами, дружно устремились к выходу, но хлипкие мостки, построенные без учета чрезвычайной ситуации (ну какие чрезвычайные ситуации могут возникнуть в изученной вдоль и поперек пещере?), не выдержали нагрузки. Десятки людей с головой окунулись в воду. Для большинства из них это купание стало последним. У туберкулезников не хватало сил, чтобы бороться с разбушевавшейся стихией, а солдаты, призванные на службу из среднеазиатских пустынь и районов Крайнего Севера, просто не умели плавать.
Это уже было форменное светопреставление, библейский потоп, кара небесная (пусть и настигшая свои жертвы под землей).
Многие экскурсанты вопили во все горло, как будто бы запредельное напряжение голосовых связок могло вызволить их из беды. Те, кто свалился в воду, цеплялись за тех, кто еще оставался на мостках.
Спасающиеся от наводнения крысы прыгали по живым людям, как по болотным кочкам.
Феодосия хоть и сорвалась с накренившегося мостка, но в последний момент уцепилась за доску настила и сумела удержаться в таком положении даже после того, как по ее рукам прошлись не меньше десятка человек. Обратно на мостки ее втащил тот самый гид, который еще совсем недавно пытался объяснить девчонкам всю прелесть подземного мира. Свое рабочее место он покидал последним, подобно капитану гибнущего судна.
Однако Феодосия не последовала за ним. Просто не в ее правилах было следовать примеру старших. Когда истерические вопли затихли и последние фонарики погасли, девчонка даже обрадовалась. Вот она, долгожданная свобода, мерещившаяся во сне и наяву! Если ради этого должен погибнуть мир, то и черт с ним!
Бушующий поток вскоре иссяк, и Феодосия попыталась ощупью добраться до какого-нибудь сухого места, но напоролась на утопленника и от страха едва не сомлела. Она вообще боялась мертвецов, а уж утопленников — тем более. Видела одного такого в детстве — безобразно раздувшегося, багрово-синего, с руками, застывшими в призывном жесте.
Началось ублюдочное существование, в котором не было ни счета времени, ни дня, ни ночи, ни тепла, ни света, а только тоска, мрак, промозглый холод да голодуха. Пещера была такой огромной и так сложно устроенной, что найти из нее выход вслепую было практически невозможно.
Вскоре она уже не отшатывалась от трупов, а выворачивала их карманы в поисках хоть какого-то пропитания. У одного солдатика (прижизненный статус покойников выдавала одежда) Феодосия обнаружила размокший сухарь, у женщины-туберкулезницы — шоколадку, а тетки-надзирательницы — фляжку с водкой. Фонариков она нашла штук пять, но ни один не действовал — разрядились батарейки. Мало проку было от безнадежно отсыревших спичек и от превратившихся в кашу сигарет.
Однажды вверху раздались странные звуки, словно кто-то очень большой, но легкий и ловкий, как таракан, шнырял по потолку, то и дело застывая на месте. Спустя много лет, уже будучи взрослой, она вспомнила этот случай и поняла, что стала невольной свидетельницей появления первых химер.
Спасли Феодосию монахи святокатакомбной церкви. Для них, давно порвавших с грешным миром, внезапно разразившаяся катастрофа вовсе не стала сюрпризом. Конца света они дожидались уже давно, постоянно перенося грозную дату из одного года в другой.
Став полноправными хозяевами подземного мира (о связистах и метростроевцах тогда еще ничего не было известно), монахи прибирали к своим рукам все, что могло представлять ценность.
Глазастая девчонка, пусть и чумазая, пусть и полуживая, такую ценность, безусловно, представляла. В общине святокатакомбников женщин тогда было раз-два и обчелся. А поскольку ожидать новых послушников со стороны уже не приходилось, продление рода стало для светляков задачей первостатейной.
Таких приблудных овец, как Феодосия, набралось человек тридцать. Кто-то впоследствии перебежал к метростроевцам, кто-то примкнул к веселым ребятам-темнушникам, тогда еще называвшимся связистами, кто-то помер, не выдержав непривычных условий существования, кто-то напоролся на химеру, а остальные (в том числе и Феодосия), приняв крещение, стали полноправными членами общины Света.
— Вот так-то, родненькие, — закончила Феодосия. — Я здесь почти что старожил. Многое повидала, ох многое! Троих игуменов пережила, почитай, со всеми мужиками переспала, на всех крестинах кумой была и вот теперь собираюсь начать новую жизнь.
— Новую жизнь со старыми грехами не начинают, — промолвил Венедим. — Тебе бы сперва покаяться.
— В чем это, интересно? — фыркнула Феодосия.
— Мало того, что ты предала людей, спасших тебя от смерти, но ты еще и Богу изменила.
— Бога не трожь. Душонка фарисейская! Мой Бог при мне! — Вытащив из-за пазухи крестик, она коснулась его губами. — А у вас вместо Бога этот кровопийца, что на столбе сидит. Вы не Богу служите, а лукавому! Слепцы несчастные!
— Ты так потому заговорила, что игумен тебе хвост прижал, — возразил Венедим. — Он сам святой и от других святости требует. Не тебе над ним глумиться.
— Святой? — окрысилась Феодосия. — Эх, знал бы ты, сморчок, всю правду!
Дабы предотвратить назревавшую ссору, Кузьма поспешил перевести разговор на другую тему.
— Говоришь, что сталактиты с потолка сыпались, хотя никаких толчков не было? — обратился он к Феодосии.
— Ты про известковые сосульки? — переспросила она. — Нет, толчков не было.
— Интересно… Мне мать примерно то же самое рассказывала. Сначала все было вроде нормально, а потом в единый миг всполошились все летучие мыши, на голову посыпалась всякая труха, а кое-где даже своды просели. Но пламя свечи даже не дрогнуло.
— Еще вот что! Вспомнила… — Феодосия хлопнула себя ладонью по лбу. — В тот самый момент на меня какая-то дурнота накатилась. Голова закружилась, тошнит… Вроде как на качелях, когда сначала резко взмываешь вверх, а потом падаешь вниз. И, похоже, замутило не меня одну.
— Больше ты такого чувства не испытывала?
— Такого — никогда.
В разговор между тем вступил Юрок Хобот.
— Хоть рассказала бы, что это за небо такое? — Вопрос, естественно, был адресован Феодосии. — А то плетут всякое…
— Ничего особенного. Я его уже почти и забыла. Что-то высокое, светлое. Вроде голубое, а может, и нет. Бывало, дождик с неба капал. Бывало, снег сыпался. Под крышей сидеть как-то надежней было.
— Почему же тогда светляки о небе бредят? — не унимался Юрок.
— У игумена спроси. Знать, тесно ему стало под землей. Вот и дурит голову таким простачкам, как он! — Феодосия кивнула на Венедима. — А мне что под небом, что под землей — никакой разницы. Даром-то ничего не дается. Везде вкалывать надо. Ужом вертеться. Всякой сволочи в ножки кланяться.
— Много людей наверху жило? — У Юрка явно разыгралось любопытство.
— Тьма! Камню негде упасть было. Идешь куда-нибудь по городу, обязательно ногу оттопчут.
— Куда же все они подевались?
— Разные слухи ходят… Одни говорят, что это Бог грешников прибрал. Бывало уже такое раньше, если верить Писанию. Другие говорят, что большая война случилась. Испепелили землю и всех живущих на ней. Еще существует мнение, что люди наверху как были, так и остались, только от нас, бедолаг, отмежевались.
— За Бога я, конечно, подписаться не могу, но насчет войны