конкретно поясняю, — изрек Юрок. — Не было никакой войны. Зарубку даю. Факт, так сказать, из первых рук. Сам папа Кашира рассказывал. Он в тот день на коммутаторе дежурил.
— Ты на людском языке можешь объясняться? — перебила его Феодосия.
— А ты здесь при чем, простодырка! — обиделся Юрок. — Да тебе любое второе умное слово непонятно! Я их даже объяснять не собираюсь. Про телефон слыхала?
—Ага.
— Вот тебе и ага! Все телефоны сходятся в одном месте, которое называется узлом связи. Были узлы связи районные, были городские. А здесь под землей находился секретный узел связи Главного штаба Министерства обороны. Главного штаба, понимаешь? Через него сведения с мест на самый верх передавали. Враги еще только замышляют какой-нибудь кошмар нам устроить, а весточка в нужный адрес уже полетела. На каждое дежурство прорва народу заступала. Офицеры, солдаты-срочники, девки-телефонистки. Сутки дежуришь, двое отдыхаешь… В тот день все тихо было как никогда. Суббота все-таки. Папа Кашира даже вздремнул втихаря. Ему еще целый год служить оставалось, надо же было как-то время убить. Вдруг сигнал тревоги. Отключилось энергоснабжение. Ничего страшного, конечно, на резерв перешли. Потом глядь, офицеры бегают, как будто бы им яйца прищемило. Оказывается, пропала вся связь. Мало того, ни один контрольный прибор не фурычит. Все стрелки на нулях.
— А что эти приборы должны были показывать? — поинтересовался Кузьма.
— Да все на свете, вплоть до температуры воздуха на поверхности. Можно подумать, что какой-то злодей все кабели перерубил… Кошмар! Главное, что до начальства не дозвониться. Проводная связь не работает, радиорелейная тоже, спутниковая тем более. Кое-как по телеграфу вышли на Главный штаб. Там под фундаментом точно такой же бункер имеется, как и здесь. А они отвечают — не до вас, дескать, своих проблем хватает. И все, как ножом отрезало. Ни ответа, ни привета. Очередная смена в положенный срок не явилась. Послали наверх разведчиков. Те как в воду канули. Послали других. Тот же результат. После третьего раза решили, что лучше не высовываться. Всего под землей оказалось больше сотни человек. Десятка два офицеров, столько же телефонисток, остальные солдаты срочной службы, вроде папы Каширы. Ребята все бедовые, кто из Электростали, кто из Солнцева, кто из Люберец. Москвичи, короче. До службы в техникуме связи учились, знали друг друга. Вот и сговорились между собой. Офицерам темную устроили. Захватили оружейку, продсклад, дизельную. Октябрьская революция — ни больше ни меньше. Власть — народу, водку — трезвым, баб — молодым. Так и прожили пять лет сами по себе, пока метростроевцы к нам туннель не прорыли.
— Вот уж кому покоя нет! — произнесла Феодосия с неодобрением. — Все роют да роют как заведенные. И почему-то все больше вниз. Рыли бы вверх.
— Говорят, недавно пробовали, — сказал Юрок. — Не получилось. До Грани дошли — и каюк! Целая бригада накрылась… Короче, вы меня поняли. Не было никакой войны.
— Это мы поняли, — кивнул Кузьма. — Лучше расскажи, как прошла первая встреча с метростроевцами.
— Лихо! — ухмыльнулся Юрок. — Они нам с самого начала начали какую-то туфту впрягать. Где, дескать, ваше руководство, где партбюро, где ответственные товарищи? Почему не ведутся созидательные работы? Папа Кашира им хорошо ответил. Кроты, говорит, вам товарищи. А у нас товарищей нет, одни братки. На чужого дядю спины гнуть не собираемся. Давайте встречаться, давайте меняться, а насчет остального — извини-подвинься. В советчиках не нуждаемся. Сами с усами. А для понта еще и автомат показали. С тех пор на нас больше никто не накатывал. Кроме химер, конечно… Но мы и на химер управу найдем. Дайте только срок… А ты чего кривишься. Божий человек? Зубы болят?
— Душа у меня болит от твоих речей. Гордыня, гневливость и алчность погубят вас, как погубили нечестивый Вавилон. Нельзя долго жить в зле и разврате, презрев все Божеские законы. Грехи ваши — сеть, в которой вы рано или поздно запутаетесь. Одумайтесь, пока не пробил последний час.
— Ну ты, братан, и сказанул! — Юрок похлопал Венедима по плечу. — Другому за такие слова полагалось бы хрюкало начистить, но на тебя я не в обиде. С больного на голову какой спрос!
— Нет, ребята, давайте-ка прекратим эти споры, — вмешался Кузьма. — А то перегрыземся, как голодные крысы, и до Торжища не дойдем.
— Это наш праведник раздоры сеет! — затараторила Феодосия. — Он во всем виноват! К каждому слову придирается, жук навозный. Кому его проповеди нужны? Я ими сыта по горло, а настоящие мужчины другим богам поклоняются — силе да вольной воле. Угомонил всех врагов и гуляй напропалую! Я правильно говорю. Юрок?
— Не знаю, — огрызнулся темнушник, так и не простивший Феодосии ее двуличность. — Я тебя вообще не слушаю.
Зато у Венедима нашлось для бывшей постельной свахи несколько слов:
— Царь Соломон говорил, что тот, кто безоглядно предается разгулу и ратным забавам, поступает неразумно, ибо вино — глумливо, а секира — буйна. А что касается тебя самой, Феодосия, вспомни слова Писания: «Женщина красивая, но безрассудная то же самое, что золотое кольцо в носу свиньи».
— Сам ты свинья! — незамедлительно ответила Феодосия. — Только без золотого кольца…
Торжище располагалось в подземных каменоломнях, из которых люди брали строительный материал уже около трех веков. В Шеоле это место считалось столь завидным, что раньше на него в равной мере претендовали и темнушники, и метростроевцы, и светляки (да и свои аборигены здесь имелись, пусть и в незначительном количестве — бичи, голошмыги, наркоты, спившиеся хиппари, бездомные шалашовки).
Дабы эти споры не переросли в серьезный конфликт, решено было объявить каменоломни свободной территорией, одинаково доступной для всех обитателей Шеола. С тех пор здесь нашли себе приют многие из тех, кому претили ханжество светляков, разгул темнушников и казарменная дисциплина метростроевцев.
На Торжище можно было не только сбыть излишки и подыскать для себя какую-нибудь нужную вещь (причем параллельно существовали торговля открытая и торговля тайная), но и узнать последние новости, гульнуть от души, нанять работников, даже заключить брачный союз.
Периферией каменоломен уже давно завладел мох, однако в центральных туннелях с этой напастью еще как-то боролись. Химеры разных видов были здесь нередкими гостями, и к ним привыкли относиться как к неизбежному злу. Существовало даже такое правило — если во время торговой сделки один из ее участников становился жертвой адской твари, все имущество переходило в пользу потерпевшего.
Вход на Торжище был платным, однако стража особо не свирепствовала, почти всегда соглашаясь на отсрочку. И в самом деле — ну что, к примеру, можно взять со светляков, пригнавших на продажу десятипудовую хрюшку? Разве что кучу свиного дерьма. Зато, сбыв свой товар. Божьи люди набивали всякой мелочовкой целые мешки. Тут уж стражникам было чем поживиться.
В отличие от других общин Шеола, державших круговую оборону и против исчадий преисподней, и против своих собственных соседей, здесь не было ни фортификационных сооружений, ни застав, ни карантинных загонов, ни вошебоек.
Даже железная решетка, запиравшая вход, всегда находилась в поднятом положении, а стража больше походила на толпу барышников, обсуждающих последние рыночные новости. Об их истинном ремесле свидетельствовали только тяжелые копья, рядком прислоненные к стене, да испытующие взгляды, которые они бросали на всех входящих и выходящих.
Юрок, чьи амбиции перли наружу, как пена из пасти эпилептика, сразу повел себя неправильно — стал кидаться на стражников, стращал их своими дружками, костерил в самых непотребных выражениях. Да не тут-то было! Его просто отпихнули назад, пообещав в следующий раз и по шее накостылять.
— Вы что, попкари тупорылые, не узнаете меня? — горячился темнушник. — Хобот моя кликуха. Я под папой Каширой в «быках» хожу.
— Знаем мы тебя. То-то и оно, — отвечали стражники. — Даже чересчур хорошо знаем. Поэтому и не пускаем. Ты не торговать идешь, а куражиться. Карманы небось пустые? На хапок рассчитываешь нажиться? Домой ступай. Гопников у нас и без тебя хватает.
— Нет, суки, ошибаетесь! Я торговать иду! — пришлось Юрку немного сбавить гонор. — Я частный барыга, а вы меня за гопника держите!
— Где тогда твой товар? В штанах или за голенищем?
— Вот мой товар! — хлопнул он Феодосию по заднице. — Буркалы протрите. Товар первый сорт.
— Это твой товар? — Стражники вытаращились на Феодосию. — А чем докажешь?
— Она сама подтвердит. — Юрок выпихнул бабу вперед.
— Ага, — закивала головой Феодосия. — Решила вот… в хорошие руки запродаться. Осточертела жизнь у Божьих людей. Каждый норовит тобой задарма попользоваться. Стадо оно и есть стадо.
— Хм, запродаться… Не очень-то сейчас такие дела поощряются. — Один из стражников почесал затылок. — Особенно метростроевцы серчают… Говорят, противозаконно…
— С каких это, интересно, пор метростроевцы на Торжище свои законы устанавливают? — возмутился Юрок.
— Сила у них, — пояснил стражник. — Так и кишат повсюду. Гвалт поднимут — портянкой пасть не заткнешь.
— Никто ничего не поднимет! Это уже моя забота.
— Ясно, что твоя… Да только задаром мы вас все равно не пропустим. Не те времена. Ищите, чем заплатить.
— Нет у нас сейчас ничего! Ты что, человеческих слов не понимаешь? Опосля рассчитаемся.
— Знаем мы это «опосля». Уже ученые. Опосля тебя вдрызг пьяного за ноги отсюда вытащат. И не с прибылью, а с долгами несусветными. Скажешь, не было такого? Давай рассчитывайся или сваливай отсюда.
— Вот его в залог возьмите! — Юрок ухватил Венедима за рясу. — Потешный малый. Псалмов знает столько, что за целый день не переслушаешь. А если кому в грехах покаяться приспичило, тоже к нему обращайтесь. Все простит-отпустит, вплоть до убийства родной мамочки.
— Нашел кого предлагать! — скривились стражники. — Мы такого тощего светляка отродясь не видели. Еще протянет ноги — отвечай потом. Нет, не надо нам ваших псалмов. Сами кушайте.
— Да что же вам тогда надо? — Юрок попытался рвануть на груди отсутствующую рубашку.
— Что надо? — Стражники лукаво заулыбались. — Вот если бы вы своим товаром с нами поделились, тогда совсем другой разговор пошел бы… Ей-то, такой шкапе, поди, не убудет.
— Как это не убудет? — взорвалась Феодосия. — Именно что убудет! Не хватало еще, чтобы меня всякая рвань лапала! Отмывайся потом! Я вам не дешевка какая-нибудь, а порядочная женщина. Кому охота заразы от вас набраться? Мандавошками, наверное, поголовно маетесь! Я это по вашим рожам блудливым вижу!
Подобных оскорблений стражники стерпеть не могли и стали выталкивать всю компанию вон, но тут инициативу взял на себя Кузьма, до того и слова не проронивший.
— Голубчики, пропустите, — миролюбиво произнес он. — Зачем скандалить по пустякам? Если ему не верите, то мне поверьте. Как только с кем-нибудь сторгуемся, я вам сразу куш доставлю. Внакладе не останетесь, это я обещаю.
— А ты сам что за туз такой? — Стражники немного поутихли. — Случайно не выползок?
— Все возможно, — уклончиво ответил Кузьма.
— Звать-то как?
— На этот вопрос я отвечать не обязан. Тем более что вы спрашивать не должны. На сей счет особый закон имеется.
—Да мы просто так… Без всякой задней мысли… — смутились стражники. — Просто здесь одного выползка ищут. По прозвищу Кузьма Индикоплав. Вдруг ты его знаешь?..
— Кто его ищет? — Кузьма и глазом не повел.
— Да все подряд! Раньше темнушники искали. Потом светляки интересовались. А ныне и метростроевцы засуетились. Вынь да положь им Кузьму Индикоплава.
— Если встречу его, обязательно передам ваши слова, — кивнул Кузьма. — Ну так мы пройдем все же?
— Проходите, чего уж… — Стражники посторонились. — Только про обещание свое не забудь. И другим выходом не вздумай уйти. Мы всех наших ребят предупредим.
— Не стоит беспокоиться. Если надо будет, я отсюда под полом уйду. Или по потолку. Но только своего слова я сызмальства не нарушал. Так что ждите хороших вестей…
В тот же момент Феодосия пронзительно взвизгнула. Кто-то из стражников все же изловчился ущипнуть ее за крутое бедро.

БОГАТЫЙ ЧЕЛОВЕК

Уже за первым поворотом им повезло. И, как ни странно, благодаря Юрку, встретившему здесь своего давнего приятеля, человека на Торжище весьма влиятельного. Отзывался он на кличку Фуцел, а фамилию носил настолько заурядную, что успел уже давно забыть ее, помнил только, что начиналась на "Р" — не то Рожков, не то Рыжков, а может, даже и Романецкий.
В каменоломнях Фуцел жил с юных лет, поскольку испытывал стойкую неприязнь ко всему, что старались навязать ему другие люди, в том числе и родители. Он не хотел есть ложкой, а тем более вилкой, не хотел проситься на горшок, не хотел учиться грамоте, не хотел ходить в школу, не хотел получать паспорт, не хотел служить в армии, не хотел работать, не хотел уважать законы и не хотел сидеть за решеткой, что являлось логическим следствием всех прочих «не хочу».
Это был абсолютнейший диссидент, но диссидент не на сознательном, а скорее на физиологическом уровне (возможно, даже на клеточном). Вполне вероятно, что в стародавние времена Фуцел мог бы заделаться весьма авторитетным юродивым, не хуже самого Васьки Блаженного, однако в эпоху построения социализма спрос на юродивых как-то поувял.
Зимой он ходил в сандалиях, а летом в валенках. Даже в присутственных местах никогда не снимал видавший виды танкистский шлем, заменявший ему не только головной убор, но и подушку. Ел Фуцел то, чем брезговали другие (подсолнечные семечки, например, глотал вместе с шелухой), зато мог с отвращением плюнуть на роскошный торт, выставленный в кондитерской. В отличие от большинства людей, разделявших его жизненную позицию, Фуцел не курил, не ширялся и не глотал «колеса», зато буквально балдел — «торчал по кайфу» — от запаха женского пота. Ради того, чтобы получить это сомнительное удовольствие, он тайком пробирался в прачечные, горячие цеха хлебозаводов и швейные мастерские, не оборудованные принудительной вентиляцией.
Не одна женщина стала заикой, внезапно наткнувшись в каком-нибудь укромном месте на косматого и оборванного бомжа, сладострастно сопевшего носом.
Свои каменоломни Фуцел изучил столь основательно, что даже сделал несколько важных научных открытий, впрочем, так и не ставших достоянием широкой общественности.
Так, например, он обнаружил подпольную типографию социал-демократической партии «Стачка», следы которой в течение многих десятилетий безуспешно разыскивали не только местные краеведы, но и профессиональные археологи из Москвы. Свинцовый шрифт со старорежимными буквами «ять» и «фита» потом всплыл в заготовительном ларьке Вторсырья, откуда его изъяли компетентные органы, а редчайший экземпляр первого номера «Стачки» с малоизвестной статьей Георгия Плеханова и с еще более малоизвестным комментарием Льва Бронштейна случайно обнаружился в привокзальном туалете и впоследствии за немалые деньги был выкуплен Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.
В другой раз Фуцел наткнулся на архив городского управления НКВД, припрятанный накануне прихода немецко-фашистских оккупантов. Долго еще потом базарные бабки заворачивали свой немудреный товар в бумажки с грифами «Совершенно секретно» и «Для служебного пользования».
Однако главным подвигом Фуцела по праву считалось спасение участкового инспектора Жабоедова, по собственной инициативе спустившегося в каменоломни на поиски субъектов, уклонявшихся как от общественно-полезного труда, так и от уголовной ответственности.
Фигу с маслом он там нашел! Излишнее служебное рвение не было подкреплено ни схемой лабиринта (хотя бы примерной), ни резервными батарейками к фонарику, ни запасом продуктов, а рация, на которую участковый возлагал такие надежды, под землей не действовала.
Спасатели-спелеологи, понапрасну убившие целый месяц, уже упаковывали свою сложную амуницию, а коллеги-мусора пили водку за упокой души пламенного, но безрассудного товарища, когда Фуцел вывел Жабоедова прямо к воротам психиатрической клиники имени профессора Лебедева, больше известной в народе как «Дом хи-хи».
В компенсацию своих хлопот Фуцел взял с участкового только хромовые сапоги да табельный пистолет Макарова с полным боекомплектом. Ну зачем все это тронувшемуся умом человеку, три недели кряду не видевшему света? Пусть скажет спасибо, что жив остался.
Днем Фуцел чаще всего отсыпался, а на дело выходил ночами. У него была довольно редкая воровская профессия «енофырь» — то есть урка, специализирующийся исключительно на ларьках и киосках. Добыча, правда, была не ахти какая, зато не возникало никаких проблем со сторожами и вневедомственной охраной. Да и проломить хлипкую фанерную стеночку все же проще, чем штурмовать витрины универмагов или сейфы сберкасс.
Вся добыча уходила в каменоломни, где у Фуцела было оборудовано потайное местечко, достаточно просторное и сравнительно сухое. Вот так и вышло, что бездомный бродяга, почти равнодушный к материальным благам, стал обладателем внушительного запаса всякого галантерейно-гастрономического барахла начиная от ученических ластиков и кончая фенами для укладки волос. Для чего все это было ему нужно, Фуцел и сам толком не знал. Кражи привлекали его главным образом своим процессом, а отнюдь не результатом.
За неделю до загадочного и трагического события, напрочь отделившего мир подземный от мира подлунного, Фуцелу повезло — он спер из автолавки сразу пять ящиков вина. По такому поводу можно было и гульнуть.
Спиртное он, кстати говоря, уважал, хотя употреблял весьма своеобразным способом — сливал все, что было под рукой, в эмалированную детскую ванночку, а потом, возлежа на куче ворованных цигейковых шуб, сутки напролет цедил этот коктейль через длинную соломинку, пока не приканчивал до последнего грамма.
В эти периоды у Фуцела резко возрастала мыслительная активность, если только такой термин можно употребить по отношению к человеку, находящемуся в алкогольном бреду.
Благодарный слушатель мог бы уловить в его бессвязном бормотании и божественные откровения, и гениальные прозрения, и самобытные философские идеи, и грозные пророчества. Сейчас он был в одном лице и Кассандрой, и Сократом, и Ницше, и Иоанном Богословом. Но увы — свидетелями этого интеллектуального подвига были только мокрицы да многоножки-кивсяки, которыми так и кишели заброшенные каменоломни.
Короче, он провел в таком состоянии не меньше десяти дней (в среднем за сутки уходила дюжина бутылок), ничем не закусывая и справляя малую нужду прямо под себя. Большая нужда по понятным причинам не донимала его.
Катастрофа, погубившая столько невинных душ, Фуцела ничем не затронула, хотя в один из запойных дней его посетила химера, которой он стал с вдохновением проповедовать свое собственное учение о происхождении жизни из капель пота божественной ткачихи, без устали создающей бесконечный во времени и пространстве гобелен, где каждый-узелок — звезда, а каждая нить — галактика.
Химера не тронула пьяного Фуцела. Химеры вообще существа непредсказуемые, а уж поведение первых химер отличалось полным алогизмом.
Кое-как отлежавшись (не всякое богатырское сердце выдержит такое надругательство над собой) и немного подкрепившись мясными консервами, Фуцел отправился на промысел, уже ставший для него таким же непреложным законом существования, как для пчелы — сбор нектара.
Ближайший выход на поверхность, замаскированный под обыкновенную выгребную яму, находился всего в ста шагах от его тайного убежища. Но на сей раз эти шаги почему-то давались Фуцелу с неимоверным трудом. Ноги попадали совсем не туда, куда он их собирался поставить. Руки промахивались, даже выполняя самые обыкновенные действия, например, опорожняя нос от соплей. Легким не хватало воздуха. Забастовал даже верный желудок, извергнувший наружу остатки вина.
Решив, что это симптомы какой-то тяжелой болезни, Фуцел счел за лучшее вернуться назад. Диагноз особого значения не имел, главное, что лекарства имелись в изобилии — не так давно он подломил в пригороде аптечный киоск (просто невозможно было спокойно пройти мимо этой ветхой, скособоченной сараюшки).
Прежде чем приступить к самолечению, следовало хотя бы ознакомиться с инструкциями, однако мешала слабая грамотность. Поэтому Фуцел выбирал лекарства интуитивно, льстясь главным образом на привлекательность упаковки.
Тошнота вскоре прошла, зато резко бросило в жар. От следующей порции таблеток во рту появилась нестерпимая горечь, словно бы он хватанул хины. Кончились эти опасные эксперименты тем, что Фуцел впал в глубочайший сон, сравнимый разве что с наркозом.
Кое-как очухавшись, он при свете оплывающей свечи увидел бомжиху Люську Лайбу, хныкавшую в углу, словно малый ребенок на руках у нищенствующей «мамки». От постоянных хворей и хронического недоедания Лайба утратила способность к полноценному потоотделению и давно уже не могла интересовать Фуцела.
Однако сейчас был совсем другой случай. Сам он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Кто бы мог подумать, что в аптеках наряду со всякими полезными снадобьями торгуют и форменной отравой. Хочешь не хочешь, а пришлось звать Лайбу на помощь.
Она напоила его болгарским апельсиновым соком (пять лет назад был украден, скоро банки насквозь проржавеют) и, продолжая хныкать, поведала о жутких событиях, случившихся за то время, которое Фуцел провел в беспамятстве.
Оказывается, что ни один босяк, покинувший каменоломни после прошлой субботы, так и не вернулся назад. Нельзя было даже предположить, куда они все подевались. Да и вообще наверху случилось что-то неладное — не слышно было грохота электричек, не лаяли собаки, не звонил колокол кладбищенской церквушки.
— Ты уши давно мыла? — слабым голосом поинтересовался Фуцел (сам он, все еще находясь под воздействием лекарств, слышал массу всяких звуков, вот только приходили они не извне, а изнутри его).
— Отродясь такими глупостями не занималась, — ответила Лайба. — Водобоязнь у меня. Бешеной кошкой в детстве искусана.
— Тогда все понятно. Ушами нужно слушать, а не задницей.
— Я пяткой лучше слышу, чем ты ушами. Ишь, наклюкался… — обиделась Лайба. — А куда, по-твоему, наша орда подевалась? Почитай, половины постояльцев нет. Не в гостиницу же они переселились…
Вновь попив апельсинового сока и хорошенько пораскинув мозгами, Фуцел пришел к выводу, что ментовская контора устроила грандиозную облаву на всех тех, кто, по ее мнению, вел антиобщественный образ жизни. Такие случаи на его памяти уже бывали. Один раз, когда городу вручали какую-то очень важную правительственную награду, а другой — когда первого секретаря обкома партии, ночью тайком пробиравшегося от любовницы, отколотили мелкие фраеры, мирно попросившие закурить, но нарвавшиеся на гневную отповедь.
Прогнав постылую Лайбу, прозрачно намекавшую на свое бедственное положение (дескать, раньше хоть кто-то корочку подавал, а теперь зубы на полку клади), Фуцел решил, что пока лучше отсидеться под землей, благо что после случая с Жабоедовым милиция в каменоломни соваться не рисковала.
А потом все как-то сразу изменилось. Начались проблемы с водой, без задержки уходившей в недра земли. Из всех щелей попер странный, никогда здесь не виданный мох. Появились и вовсе фантастические твари, впоследствии названные химерами. Слух о том, что попытка выхода на поверхность равносильна самоубийству, превратился в непререкаемую истину.
Так Фуцел и застрял в каменоломнях. Хорошо хоть, что нужды ни в чем не испытывал — за это надо поблагодарить воровского бога, если таковой имеется. Со временем сюда проникли вездесущие метростроевцы, вслед за ними явились темнушники («глаза завидущие, руки загребущие» — как их характеризовали аборигены каменоломен), а впоследствии и светляки, самые тяжелые на подъем.
Было много крика и мордобития, даже смертоубийства случались, но в итоге каменоломни так никому и не достались. Когда страсти улеглись, Фуцел близко сошелся с одним из вождей темнушников — папой Каширой, личностью тоже весьма незаурядной, правда, совсем в другом плане. (Юрок тогда еще пешком под стол ходил и на здешнем горизонте возник намного позже.)
Когда по взаимному соглашению всех заинтересованных сторон каменоломни были превращены в Торжище, Фуцел неожиданно оказался самым богатым лавочником. Он один мог выставить больше товаров, чем, скажем, вся обитель Света. Да и товар был на загляденье, такого нынче ни за какие коврижки не сыщешь — и швейные иглы, и душистое мыло, и наручные часы, и клизмы, и сковородки, это не говоря уже о консервах, детских питательных смесях, специях и шоколаде. А ведь когда-то многие потешались над скаредностью Фуцела. Дескать, ну и крохобор — все подряд в свою берлогу тащит. Кто же в итоге оказался прав?
В масштабах Шеола он стал Крезом, Гобсеком, Рокфеллером, однако продолжал жить в своем нищенском закутке, спать на истлевших шубах и носить такие лохмотья, что ими побрезговала бы даже давно опочившая Лайба. Не прекращались и его регулярные запои, раскрепощавшие мысль и дававшие волю необузданной фантазии.
Да только судить его было некому — всю жизнь прожил бобылем, в таком качестве и умереть собирался.
И все же Фуцел был уже не тот. Даже Юрка Хобота узнал не сразу. Что ни говори, а годы сказывались, да и регулярные бдения над эмалированной ванночкой здоровья не прибавляли.
Встречу решили отпраздновать в ближайшей корчме, проще говоря, в тесном закоулке лабиринта, отгороженном от посторонних глаз всяким утильсырьем — кусками дырявого брезента, гнилой фанерой, упаковочным картоном. Гостей здесь угощали ядреным пойлом неизвестного происхождения и крупными, как кулак, улитками, доставленными из дальних пещер, где им вольготно жилось среди помета летучих мышей.
Фуцел, разбогатев, не огрузнел телом, а, наоборот, высох, став похожим на старого зачуханного черта, тем более что из дырок неизменного танкистского шлема наподобие рожек торчали патлы седых волос. Морщин на лице он, наверное, имел больше сотни, зато зубов во рту — только два.
Впрочем, действовал он своими зубами весьма эффективно и разгрыз панцирь улитки еще допрежь того, как сотрапезники решили, каким это способом лучше всего подступиться к столь экзотической закуске.
— Вишь, какая громила уродилась, — сказал Фуцел, разрывая грязными руками нежную плоть улитки. — А раньше они малюсенькие были, с ноготь.
— Когда это раньше? — немедленно поинтересовался Юрок, старавшийся держаться с Фуцелом запанибрата.
— Раньше — значит до снега, — пояснил старик самым обыденным тоном.
— До какого еще снега? — Тут уж и Кузьме пришлось удивиться. — Где вы снег видели?
— Сам я не видел. — Покончив с улиткой, Фуцел принялся облизывать свои пальцы, похожие на когти гарпии. — Но один козырный человек мне рассказывал. Он накануне той субботы вместе с подельником в колодце теплотрассы заночевал. Прохладно было под открытым небом, хоть и август месяц. Проспавшись, решили сходить по ширме…
— Карманы клиентам почистить, — пояснил для профанов Юрок.
— Да-а… Карманники они были, это точно. На опохмелку хотели заработать. Подельник крышку люка приподнял и наружу вылез, а мой приятель штанами за что-то зацепился. И слышит, как подельник сверху докладывает: «Снег идет!» И, главное, с таким удивлением, словно прокурора без штанов увидел.
— Какой же снег в августе? — фыркнула Феодосия, о богатствах Фуцела даже не подозревавшая и потому относившаяся к нему свысока.
— Вот и приятель мой очень удивился. — Старик перебирал улитки, отыскивая самую крупную. — Какой, к хренам, может быть снег? Вчера еще астры цвели и девки без чулок прохаживались. Потом присмотрелся — точно. Порхает в воздухе что-то такое… Снег не снег, но похоже… И столько его, что снаружи потемнело. Валит, как из дырявого мешка. Подельник наверху засуетился как-то странно, а потом — брык с копыт! Люк, который он придерживал, на место лег. И вдруг моему приятелю так страшно стало, так дурно, что пополз он по трубам теплотрассы неведомо куда, лишь бы от этого места подальше. Чуть не сдох, но повезло. Догадался в потайную нору свернуть, которая в каменоломни вела. Вот такая история.
— Бывает, — никакого другого более удачного словца Юрку на язык не подвернулось.
— Но я не про это… — продолжал Фуцел. — Я про то, что прет все живое в рост не в свою меру. Черви в полсажени длиной вырастают. Мокрицы такие, что ежа могут задавить. К чему бы это? А вдруг и люди расти начнут?
— Не пойдет это им на пользу, — сказал Кузьма. — Жратвы не хватит — это раз. Да и под землей особо не развернешься. Я и сейчас не в каждую нору залезу, хоть и хотел бы. Это два.
— Здоровенные люди и норы себе под стать выроют, — высказался Юрок. — А что народ крупнее становится, это факт. У меня, например, конец на два пальца длиннее, чем у старшего брата.
— Вот не сказала бы, — глядя в сторону, обронила Феодосия.
Юрок сделал вид, что не расслышал этой реплики, и продолжал распинаться о том, какая распрекрасная жизнь ожидает людей-гигантов.
— А как там этот халявщик поживает?.. Как его?.. — Фуцел сморщился, стараясь припомнить прозвище своего дружка-темнушника.
— Папа Кашира, — охотно подсказал Юрок.
— Тебе он, может, и папа, а для меня просто Сашка. Я его еще Мухоедом звал.
— Почему Мухоедом? — лукаво косясь на Юрка, поинтересовался Кузьма.
— Таких пауков я отродясь не встречал. Мать родную задавит и не поморщится. Наглец неблагодарный. Я ему в свое время столько добра сделал, а он у меня прямо из-под носа ящик рассыпухи увел… чая то есть. Одно слово — Мухоед.
— Ну вы скажете тоже… — надулся Юрок. — Между прочим, папа Кашира о вас только добрым словом отзывается.
— А за что ему на меня грязь лить? Я его, мазурика, ни разу не подвел. И огольцов евойных вроде тебя до сих пор привечаю… Ты пей, пей, не стесняйся!
Юрок сидел как оплеванный и больше не решался вставить словцо в защиту папы Каширы. Ведь от Фуцела можно было еще и не такие откровения услышать да и пили-то, честно сказать, за его счет.
Дабы перевести разговор на другую тему, Юрок стал жаловаться на произвол, творимый стражниками.
— Хотя бы вы им мозги вправили, — сказал он в заключение. — А то совсем распоясались… Что я — шелупонь какая-нибудь? Или авторитета не имею? Я, между прочим, лично папой Каширой в «быки» произведен, и этим все сказано.
— Я стражи не касаюсь, — рассеянно ответил Фуцел. — У них свой огород, у меня — свой, а в чем-то я их полностью поддерживаю. С такими типами, как ты, нужно ухо востро держать. Воровать, конечно, дело благородное. Но не у своих же. В прошлые времена вас бы всех так опомоили, что до конца жизни не отмылись бы.
Юрок не нашелся что ответить. Настроение его окончательно испортилось, и даже пойло не шло на пользу — прикладываясь к кружке, он скрежетал о ее край зубами.
Один Венедим был тих и спокоен — спиртное не пил, поганую пищу не употреблял и в злоязычном споре участия не принимал. Святой человек!
В корчме стояла волглая духота и чад, как в курной бане. Дым очага почти не уходил наружу и висел под потолком плотным слоем. Плошки с горящим жиром были бессильны рассеять мрак, зато смрада добавляли изрядно.
— Пошли отсюда, — обмахиваясь ладонью, сказала Феодосия. — А то я сопрею скоро. Какая тогда может быть торговля! Вот обделаем все чин-чинарем, тогда и гульнем.
Фуцел, уже давно косившийся на дородную бабу, придвинулся поближе и буквально уткнулся носом ей под мышку.
— Эй, ты чего! Не балуй, дед! — Феодосия переменилась в лице: возможно, ей показалось, что вредный старикан, как и иные прочие, питает против нее людоедские замыслы. — Чердак, что ли, поехал?
В ответ Фуцел только страстно замычал и закатил глаза, словно причастился из волшебной чаши напитком богов. Взгляд его осоловел, а рот растянулся до ушей.
— 0-о-ох! — томно простонал он. — 0-о-ох, взяло! До каждой жилочки дошло…
— Что это с ним? — не на шутку встревожилась Феодосия. — Он случайно не припадочный?
— Припадочный, — кивнул Кузьма, кое-что знавший понаслышке о странных пристрастиях Фуцела. — Только в своем репертуаре.
Разобиженный Юрок, уже давно игравший в молчанку, буркнул:
— Он балдеет, разве не видишь? От тебя, между прочим, балдеет. Глюки ловит, как наркот.
— Ничего удивительного! — Феодосия кокетливо передернула плечами. — От меня многие балдеют. Одни только вы критику наводите.
— Мы любя, — немного оживился Юрок. — А что, если тебя ему запродать? Авось согласится.
— Не нужен мне такой старый хрыч! — всполошилась Феодосия. — Хоть бы образину умыл! Можно подумать, что его на помойке нашли.
— Дура, тебя не замуж сватают, а на Торжище продают! Между прочим, твоя инициатива. Где это видано, чтобы свиноматка или ящик гвоздей сами себе хозяев выбирали? — Для вящей убедительности Юрок постучал пальцем по своему виску.
— Да на какие шиши он меня купит? — продолжала упираться Феодосия. — Ты глянь, у него даже обувки пристойной нет.
— Все у него есть! Он, между прочим, самый богатый человек в Шеоле. Если, конечно, не считать вашего игумена да кое-кого из наших папаш.
— Это точно? — Феодосия перевела взгляд на Кузьму.
— Точно, — кивнул тот. — Я, правда, сам его богатств не считал, но люди врать не станут.
А тот, о ком шла сейчас речь, между тем вышел из сладкого забытья и поинтересовался, подозрительно глядя на сотрапезников:
— О чем базар?
— О деле. — Юрок решил ковать железо, пока оно горячо, а для большей доходчивости даже перешел на «ты». — Тебе эта баба нравится?
— Которая? — Похоже, что Фуцел так окончательно и не пришел в себя: случилась передозировочка, особенно опасная для старческого организма.
— Вот эта! — Юрок пальцем указал на Феодосию, поспешившую принять одну из своих самых соблазнительных поз (за бородавку на носу и отсутствующий зуб сейчас можно было не беспокоиться — света в корчме хватало ровно настолько, чтобы не пронести кружку мимо рта).
— Нет! — ответил Фуцел. — Мне бабы никогда не нравились.
Феодосия сразу увяла, но Юрок решил бороться до конца, таким уж воспитал его папа Кашира.
— Почему же ты на нее облизываешься, как монах на сало? — поинтересовался он.
— Мне запах ее нравится, — признался Фуцел.
— Вот и бери ее вместе с запахом.
— Как это — бери? — не понял Фуцел.
— В смысле — покупай.
— Разве она продается?
— Мы сюда за этим и пришли.
— Сколько хотите? — Фуцел сразу оживился: как-никак, а торговые сделки были для него сейчас столь же привычным делом, как раньше штурм ларьков и киосков.
— А сколько дашь?
— Надо подумать. — Фуцел еще раз обнюхал Феодосию, и она этому уже не препятствовала.
— Чего тут думать! — наседал на старика Юрок. — Товар редкий. И стоит соответствующе.
— Погоди… Дай отдышаться… — Глазки Фуцела вновь замаслились. — Время скудное… Не осталось больше в Шеоле хорошего товара… Да и мои закрома опустели… — Вдобавок ко всему он оказался еще и скопидом.
— Не прибедняйся! В могилу с собой добро не захватишь. Хоть поживешь в счастье последние годы. Мы тебе не бабу продаем, а цветок. — Юрок чмокнул кончики своих пальцев.
Тем временем Кузьма что-то шепнул Феодосии на ухо, и та, кивнув, покинула компанию. Правда, далеко она не ушла, а, остановившись у чадящего очага, принялась энергично разминать члены, словно собиралась с кем-то бороться.
Торг между тем принял более конкретные формы. Инициативу перехватил Кузьма, которого не покидали заботы о маленьких крылатых друзьях.
— Перво-наперво нам нужно ведро водяры. Только самой крепкой… Хватит ведра? — Он покосился на Юрка.
— Для начала хватит, — буркнул тот.
— Потом лично мне нужна хорошая походная баклага, — продолжал Кузьма.
— Не мой товар, — ответил Фуцел. — Этим его друзья-темнушники промышляют. Нальешь им полную баклагу, взамен получишь пустую.
— Теперь скобяные изделия… Хороший нож, а лучше пару. Топорик…
— Топориков нет. Бери кухонный секач. Почти то же самое.
— Пусть будет секач… Еще ботинки бы крепкие. — Кузьма глянул на незавидную обувку Венедима. — Вот, пожалуй, и все… Хотя нет. Нужна еще всякая мелочовка для обмена. Иголки там, пуговицы, крючки, зажигалки…
— Может, вам все отдать, что у меня есть? — прищурился Фуцел.
— Все не надо. А то, что я назвал, изволь отвалить.
— Что ты все о себе да о себе! — осерчал Юрок. — Между прочим, я этот торг начал! У меня тоже сильная нужда! Про горючее мы уже столковались. Теперь… — Он стал загибать пальцы. — Чай, шоколад, приличный прикид, не хуже, чем у папы Каширы, часы, лекарство от дурной болезни, как оно точно называется, я потом скажу…
— Это не торговля, а грабеж! — Фуцел выпятил грудь, словно собираясь от обороны перейти в наступление.
Уяснив, что настал решительный момент торга, Кузьма поспешил призвать на помощь ударные силы. Повинуясь его сигналу, Феодосия, по разгоряченному лицу которой уже струился пот, подплыла сзади к фуцелу и обвила костлявые стариковские плечи своей могучей десницей.
От такой ласки бедняга даже поперхнулся и прыть свою сразу подрастерял — уж слишком весомыми (в буквальном смысле слова) оказались предъявленные ему аргументы.
Тут уже надо было думать не о продолжении торга, а о том, как не потерять лицо.
— Допустим, я ее куплю, — уточнил старик. — Стану, так сказать, собственником. Что дальше?
— Делай с ней что хочешь, — пояснил Юрок.
— Все, что хочу?
— Само собой. Товар-то теперь твой. Можешь дальше продать, можешь сам использовать. В разумных, конечно, пределах. Ведь если, к примеру, я твоим ножом зарежусь, ты за это не ответчик. Понимаешь?
— Как не понять… — Старик даже шевельнуться не мог, так давили на него рука и грудь Феодосии. — Тогда пошли ко мне в лабаз. Там все и обтяпаем. Я такой товар покажу, что вы больше ничего не пожелаете…

БЕДА ЗА БЕДОЙ

В гости к Фуцелу отправились всей компанией, даже Венедим не пожелал отделиться.
Феодосия крепко держала старика под руку, и это была гарантия того, что в ближайшее время он от своего решения не отступится. Терпкий запах здорового женского пота легко перебивал смрад, которым Фуцел насквозь пропитался за долгие годы своей бесприютной жизни.
В Шеоле любое место, где собирались вместе больше десяти человек, уже считалось многолюдным. В этом смысле Торжище можно было назвать вавилонским столпотворением, хотя крысы встречались здесь гораздо чаще, чем люди.
Завсегдатаи Торжища слонялись из одного его конца в другой, причем никто не рисковал расстаться со своим товаром хоть на минуту. Разделить присутствующую публику на продавцов и покупателей было практически невозможно. Если, к примеру, один человек отдает другому человеку мешок торфа взамен на плащ, сшитый из шкурок летучих мышей, — то кто из них кто?
Юрка узнавали и даже здоровались с ним. Темнушников здесь встречалось немало, хотя нельзя было сказать, чтобы их товар пользовался особым спросом. Медную проволоку еще брали — вещь в хозяйстве нужная. Интересовались и противогазами — воздух в недрах Шеола был почти непригоден для дыхания. А вот полевые телефоны никого не интересовали — больно дорого, да и хлопотно. Проще послать гонца — ему аккумуляторные батареи не нужны. То же самое можно было сказать про всякие вольтметры, амперметры, осциллографы. Попробуй найди им здесь применение!
Светляки, бойко торговавшие свининой (в этом деле они были монополистами), тоже заметили земляков — Венедима и Феодосию, однако вида не подавали, а только шушукались между собой. Никто из них даже предположить не мог, каким ветром занесло на Торжище отпетую блудницу и известного страстотерпца.
По настоянию Юрка завернули на невольничий рынок, чтобы прицениться к местному товару и сравнить его со своим.
Ажиотаж здесь не наблюдался. Даже наоборот, имело место полное запустение. Бригада темнушников привела на продажу своего же товарища-"волка", осужденного за убийство родича. Конкуренцию им составляли аборигены, отловившие в какой-то глухой пещере голое и косматое человекообразное существо, не владевшее речью и способное передвигаться только на четвереньках. Если этот товар на что-либо и годился, так только для котла Шишкаревых.
Были здесь и такие, кто продавал себя сам — калека с клюкой, испитая лахудра неопределенного возраста, явно не способная к деторождению, и мрачная деваха, хоть и молодая, но сплошь покрытая жуткими багровыми струпьями, которые она даже не пыталась скрыть.
Цену за Феодосию тут, конечно, назначили, но столь мизерную, что это можно было счесть за оскорбление. Нет, надо было обеими руками держаться за Фуцела, а в случае его капризов даже сбавить оговоренную мзду.
Внутрь лабаза он гостей не пустил, оставив дожидаться в жилой половине пещеры, где пахло хуже, чем в свинарнике. Пока хозяин отсутствовал, Феодосия ногой вышвырнула вон остатки смердящих шуб. Внушительную колонию многоножек, оставшихся без крыши над головой, тут же обуяла паника.
— Ничего, я здесь наведу порядочек, — пообещала Феодосия. — Дайте только время. Не таких приходилось обламывать. А если что — затрахаю до смерти.
(Эти слова косвенно подтверждали версию о причинах преждевременной кончины предыдущего игумена — Трифона Прозорливого.)
— Он вроде до баб не особо охоч, — засомневался Юрок. — Ему бы только нюхать…
— Куда он денется! — зловеще ухмыльнулась Феодосия. — Навалюсь — и дух из него вон. Ляжками задавлю.
— Вот уж это не надо, — попросил Кузьма. — Лучше живите в любви и согласии. Ты только пореже мойся. Аромат сохраняй.
— Да я, честно сказать, и не большая охотница до мытья, — призналась Феодосия. — Смысла не вижу. Перед завтраком умылась, а к ужину опять грязная. Только время зря теряешь.
— Согласен, — поддержал ее Юрок. — У нас, между прочим, в этом смысле полная воля. Хочешь — мойся, а хочешь — так ходи. Зато метростроевцы моются регулярно. Для этого особый приказ пишется. Попробуй только не выполни.
— Сам Господь Бог предписывал рабам своим совершать регулярные омовения. И не только для пользы телесной, но и для очищения от скверны. — Говоря это, Венедим явно не надеялся, что кто-нибудь обратит внимание на его слова.
Так и случилось, только Феодосия, нетерпимая, как и все отступницы, бросила через плечо:
— Если бы не Божьи заветы, вы, наверное, и задницу бы себе не подтирали.
Вернулся Фуцел, отягощенный всяким добром. Первым делом он накинул Феодосии на плечи шелковый платок, очень роскошный, хотя и сильно побитый молью. Его можно было бы назвать свадебным подарком, только женщине, добровольно запродавшейся в рабство, никакая свадьба не грозила. Затем пришла очередь расчетов с Кузьмой.
— Все, как ты просил, — сказал Фуцел с плохо скрываемой гордостью. — Внимательно проверяй и не говори потом, что тебя обсчитали…. Ведро водяры. Это вам на двоих.
— Попробовать можно? — немедленно отреагировал Юрок.
— Успеется… Пустое ведро вернешь. Хоть прямо сюда, хоть стражникам. Вот тебе нож.
— Слабоват будет. — Кузьма с видом знатока ощупал лезвие.
— Других нет. Вот секач. Вот ботинки. Будешь мерить?
— Это ему, — Кузьма кивнул в сторону пригорюнившегося Венедима.
— Ему любые сойдут. Разносит в крайнем случае… Вот дюжина иголок, катушка ниток, зажигалка, пуговицы.
— Ах, какие красивенькие! — восхитилась Феодосия. — Я тоже такие хочу.
— Дай сначала с ним разобраться! — отмахнулся Фуцел. — Ну как, в расчете?
— В полнейшем.
— Тогда по рукам.
Впрочем, руки друг другу они жать не стали, а только с размаха хлопнули ладонью о ладонь. Звонкий звук, возникший при этом, считался обоюдным подтверждением сделки.
Юрок между тем уже начал хмуриться, поскольку у Фуцела не осталось ничего, кроме небольшого тряпичного свертка, сильно попахивающего мазутом.
Старик, видимо, понимал состояние темнушника и специально тянул время, дабы усилить ожидаемый эффект. Он то расправлял кисти на дареном платке (некоторые из них при этом, правда, отваливались), то демонстрировал Кузьме действие зажигалки, выдававшей огонь лишь с пятой-шестой попытки.
Наконец Юрок не выдержал.
— Не трави душу, — взмолился он, — показывай, что там у тебя.
— О, высший шик! — Жестом фокусника старик развернул тряпку.
Оказалось, что в ней хранился небольшой курносый пистолет со звездочками на пластмассовых щечках рукоятки и запасная обойма к нему, полная тупорылых, поблескивающих медью патронов. Это было то самое табельное оружие, которым некогда владел участковый инспектор Жабоедов, впоследствии долго лечившийся от маниакально-депрессивного психоза. Уродливые и ненадежные самопалы, которыми вооружались темнушники, не шли ни в какое сравнение с этой изящной игрушкой.
— Клевая машинка! — Юрок от восхищения даже присвистнул. — Да за нее и пять баб не жалко!
— Ловлю на слове, — лукаво осклабился Фуцел.
— Где взял?
— Долго рассказывать. Для себя берег, да не пригодился. Видишь, все патроны на месте. Знал бы ты, как ваш папа Кашира его у меня клянчил… Пользоваться умеешь?
— Да уж как-нибудь разберусь. — Юрок осторожно взял пистолет в руки. — Жаль, патронов маловато.
— А ты их попусту не трать. Береги. В крайнем случае у меня в заначке немецкие имеются. Еще с прошлой войны остались. Калибр вроде бы тот. Авось и подойдут.
— Да, уважил ты меня, старче… Век не забуду. — На какое-то время Юрок утратил интерес ко всему, кроме своего вороненого сокровища.
— А ты. Божий человек, почему молчишь? — обратился к Венедиму Фуцел. — Я тебе должен что-нибудь?
— Ничего, благодарствую, — ответил светляк, не прикоснувшийся здесь ни к чему, даже к новым ботинкам.
— Как хочешь… Тогда давайте заканчивать. У меня еще своих дел полным-полно.
Наступил момент, о котором все знали заранее (а уж Феодосия — в особенности), но старательно делали вид, что это нечто малозначительное, не заслуживающее даже упоминания.
Фуцел принес из лабаза длинный железный гвоздь и слесарный молоток, а с Торжища позвали двух незаинтересованных свидетелей. Все это нужно было для того, чтобы закрепить факт купли-продажи человека, так сказать, официально.
В Шеоле не существовало писаных законов, а тем более нотариусов и все юридические процедуры совершались согласно здравому смыслу и традициям (по понятиям, как говорили темнушники).
Гвоздь продезинфицировали в водяре и предъявили для осмотра свидетелям. Когда его качество было удостоверено, Феодосия с тяжким вздохом оттопырила пальцем свое довольно миловидное ушко и приложила его к деревянному дверному косяку.
— Очки надень, если плохо видишь, — голосом, не обещающим в будущем ничего хорошего, посоветовала она.
— Обойдусь, — беспечно ответил изрядно выпивший Фуцел.
Руки у него дрожали изрядно, это было заметно еще в корчме, однако удар получился предельно выверенным как по точности, так и по силе — сказывались, наверное, навыки, приобретенные при взламывании киосков.
Феодосия стойко перенесла этот варварский ритуал, только слегка скривилась. А что поделаешь — надо терпеть. Сама напросилась. Тем более что в таком «приколоченном» состоянии ей предстояло пребывать недолго — всего пару минут.
Мужчины молчали, старательно отводя глаза. Можно было, конечно, сказануть что-нибудь глубокомысленное о превратностях судьбы, играющей человеком, как щепкой, или о надежде, которая, как известно, умирает последней, но ни у кого на это просто язык не повернулся. Всем хотелось поскорее покинуть эту нору, гнусную даже в понимании неприхотливого Кузьмы.
— Ну и хватит, пожалуй. — Выждав положенное время, Фуцел пальцами выдернул некрепко вбитый гвоздь.
Все это означало, что отныне Феодосия является такой же неотъемлемой принадлежностью данного жилья, как и любая другая находящаяся здесь вещь. Впрочем, имелось и одно весьма немаловажное различие. Вещь хозяин мог изрубить или сжечь, а за надругательство над рабом грозили крупные неприятности (хотя еще неизвестно было, кому из этих двоих уготована по жизни участь раба).
Напоследок выпили по кружке водяры, качеством весьма превосходившей то пойло, которое они недавно глушили в корчме, после чего стали прощаться.
Языки, естественно, развязались.
— Ты про немецкие патроны не забудь, — сказал Юрок.
— А ты про пятерых баб, — ответил Фуцел.
— Понравилось мне здесь, — сказал Кузьма. — Нет в Шеоле лучше места, чем Торжище.
— Заходи почаще. Только не с пустыми руками, — ответил Фуцел.
— Живите с миром. И да благословит вас Господь, — сказал Венедим.
— Постараемся, — ответил Фуцел.
Феодосия молчала, скорбно поджав губы. Теперь она имела право говорить только с соизволения хозяина.
Далеко от лабаза им уйти не удалось. И все из-за Юрка. Ведро с водярой буквально жгло его душу.
— Может, начнем? — предложил он. — Чего, спрашивается, тянуть? Дело ведь сделано.
— Кружки нет, — возразил Кузьма, еще питавший надежду, что сегодняшний день закончится более или менее благопристойно.
— Да, про это мы как-то не подумали… А если прямо из ведра?
— Разве мы свиньи?
— Сейчас что-нибудь придумаем.
Внимание Юрка привлек кусок металлической трубы, в которую вставлялся нижний конец факела.
Убедившись, что поблизости никого нет, он зашвырнул факел куда подальше и принялся выламывать железяку из стены. Закреплена она была на совесть, пришлось даже воспользоваться секачом, позаимствованным на время у Кузьмы.
Как и предполагал Юрок, одна сторона трубы была заклепана в виде клина.
— Удобная вещь. — Юрок принялся рукавом счищать с железного стакана ржавчину и копоть. — А главное, вместительная.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Венедим. — Вы уж тут как-нибудь без меня…
— Подожди, Божий человек. — Юрок придержал его за рукав. — Куда это, интересно, ты собрался? Вместе пришли, вместе и уйдем.
— В самом деле, — поддержал темнушника Кузьма, — спешить некуда. Твои братья по вере еще три дня здесь проторчат, пока последнюю требуху не сбудут. Лучше я тебя сам домой провожу. Нам ведь почти по пути.
— Боюсь, что буду стеснять вас…
— Не будешь, — авторитетно заявил Юрок. Закончив драить стенки стакана, он принялся выковыривать застывшую внутри смолу.
— Выпей с нами немного, — предложил Венеди-му Кузьма. — Писание ведь не запрещает.
— Ага, — подтвердил Юрок. — Христос-то недаром воду в вино превращал. Видимо, высосали все до последней капли, а за добавкой далеко было бежать. Вот и пришлось чудеса творить.
— Писание не запрещает употреблять вино. Оно запрещает злоупотреблять им, — ответил Венедим. — Иначе вино превратится для человека в кумира и ради него он забудет истинного Бога.
— Ой, как все сложно! — Юрок наполнил железный стакан и, проверяя, нет ли течи, приподнял его вверх. — Видно, не зря Феодосия от вас сбежала. Вот я и предлагаю выпить за ее здоровье.
— Со здоровьем у нее все в порядке, — сказал Кузьма. — Здоровье Фуцела меня беспокоит гораздо больше. Жаль, если он через нас пострадает. Ведь неплохой в сущности мужик.
— Лучше умереть на бабе, чем на горшке! — Юрок одним махом опустошил стакан.
— Кстати, а что такое Фуцел? Имя или кличка?
— Ух, забористая! — Юрок кулаком вытер слезы, выступившие на глазах. — Фуцел — это кличка. Означает — богатый человек.
— В самую точку, — констатировал Кузьма, принимая свою порцию.
После третьего или четвертого стакана (Венедим по-прежнему сохранял воздержание) решили, что пить без закуски западло. Добавили еще по одной и отправились на поиски приличной корчмы, однако тормознулись возле компании темнушников, у которых Кузьма незамедлительно приобрел объемистую баклагу.
Эти темнушники, в отличие от Юрка, принадлежали к другой семье и о папе Кашире отзывались без должного пиетета, что чуть не стало причиной ссоры. Впрочем, Кузьме удалось помирить забияк, благо что под рукой имелось универсальное средство, годное как для разжигания, так и для тушения конфликтов. Правда, после всех этих передряг ведро с водярой изрядно облегчилось.
Те же самые темнушники, взявшие назад все несправедливые слова и согласившиеся, что папа Кашира — «центровик, каких мало», указали на дорогу к ближайшему злачному месту, где с клиентов драли втридорога, зато была гарантия, что тебя не отравят какой-нибудь тухлятиной.
Хозяин, выглядевший так, словно сюда он попал непосредственно из котла с расплавленной смолой, в которой варятся особо стойкие грешники, первым делом поинтересовался, чем собираются расплачиваться его гости.
Когда Кузьма предъявил блестящую красную пуговицу с золоченым ободком, хозяин высказался с грубоватой простотой, так свойственной людям его ремесла:
— На кой ляд мне одна? Куда я ее пришью? Себе на залупу? Гоните вторую до пары и гуляйте здесь хоть до завтра.
— Не боишься, что мы тебя разорим? — поинтересовался Кузьма, присовокупивший к первой пуговице еще одну.
— Мне-то чего бояться! Пойло у вас свое, а моих деликатесов много не сожрешь. Бояться нужно вам. Попозже сюда местные шалавы подвалят. Уж они вас точно разорят.
В первом пункте своего пророчества он оказался прав. Жаренные с грибами ящерицы годились не для всякого желудка. Теперь, дабы окончательно убедиться в прозорливости хозяина, надо было дождаться шалав.
Однако, паче чаяния, в корчму ввалилась мужская компания, числом чуть ли не в полдюжины человек. Выглядели новые гости довольно странно — рожи постные, как у светляков на молебне, поведение сдержанное, даже чересчур, а одеты кто во что горазд, словно все свои носильные вещи они только что приобрели здесь же, на Торжище, причем по самым бросовым ценам.
Вели себя эти доморощенные пижоны тоже чудно — спиртного заказали самую малость, сидели смирно, как на похоронах, глотки, как это принято в питейных заведениях, не надрывали, в сторону соседей даже не глянули, зато ушки держали на макушке. А кого здесь было слушать, кроме Кузьмы да Юрка? Ведь не хозяина же, который все больше пыхтел, как закипающий чайник, и клял этот распроклятый Шеол вместе со всеми его обитателями.
Первым на это обстоятельство обратил внимание Юрок.
— Чего уши натопырили, деляги? — поинтересовался он, с многозначительным видом взвешивая в руке свой железный стакан. — Кого пасете? Если нас, то плывите мимо. Здесь халявы не будет.
Ни один из членов компании даже бровью не повел, только тот, что выглядел постарше других годами, негромко произнес:
— Никто тебя пока не трогает. И ты к людям зря не цепляйся. А то смотри — доиграешься.
— Не играла ворона, когда вверх летела, а вниз летя, играть некогда, — произнес Юрок фразу, в самой загадочности которой таилась скрытая угроза.
Соседи как по команде пересели за другой столик и все теперь оказались за спиной Юрка и Кузьмы. Хозяин из своего угла пробурчал что-то неодобрительное о сквалыжниках, которые не могут разделить один глоток на шестерых человек.
— Я бы им поднес, мне не жалко, — сказал Юрок нарочито громким голосом. — Так они же от честных людей нос воротят. Брезгуют. А мы, между прочим, ко всякому барахлу в приятели и не набиваемся… Эй, хозяин, а где шалавы? Долго их ждать?
— Еще не проспались, — ответил хозяин.
— Сбегай разбуди!
— Нельзя. Спросонья они очень злые. Хуже крыс. Мудье могут оторвать.
— Не оторвут, у нас мудье железное.
— А это мы скоро узнаем, — произнес хозяин с садистской ухмылочкой. — Вы пока ешьте, сил поднабирайтесь.
Кузьма все норовил ненадолго отлучиться, дабы произвести со стражниками окончательный расчет, однако Юрок всеми силами препятствовал этому. Главной его уловкой был очередной тост, от которого Кузьма по разным причинам не мог отказаться. Ну как не выпить за свое собственное здоровье или за грядущее процветание Шеола? Сам Юрок всегда пил до дна, не жульничал, хотя его стакан вмещал водяры в два раза больше, чем самая большая из имевшихся в корчме кружек.
В конце концов Кузьме удалось отыскать достаточно убедительный повод.
— Ты пойми меня правильно, — втолковывал он Юрку. — Если мы дождемся шалав, то и в самом деле можем остаться с пустыми карманами. Как потом со стражей рассчитаться?
— А эта штука зачем? — Юрок погладил себя по тому месту на боку, где был спрятан пистолет.
— Эта штука для серьезного дела. Один патрон стоит дороже, чем все остальное барахло, которое нам дал Фуцел. Зачем их зря тратить? Тем более что если ты сейчас поднимешь стрельбу, в следующий раз нас на Торжище точно не пустят. Народ здесь злопамятный.
— Так и быть, уговорил. Иди, — разрешил Юрок. — А я пока с Божьим человеком побеседую. Скажи, брат Венедим, кто был первым пьяницей на свете? Случайно не Адам?
— Нет, — смиренно ответил светляк. — Писание указывает на праотца Ноя, посадившего после потопа виноградную лозу и пристрастившегося к употреблению ее сока.
— А я думал, что Адам, — нахмурился Юрок. — Поневоле запьешь, если на свете имеется одна-единственная баба, пусть и голая… Но сути дела это не меняет. Ведь все люди потомки Ноя. Так?
— Так, — вынужден был согласиться Венедим.
— А раз так, то я иду по стопам своего праотца. Верной, так сказать, дорогой. И он тоже, — палец Юрка уперся в Кузьму. — А ты и эта шушера ушастая, — палец переместился в сторону безмолвствующих соседей, — пренебрегаете заветами предков. Как такое поведение расценить? Я тебе отвечу. Как преступление! Как злостный саботаж!
Не став дожидаться окончания этого спора, Кузьма торопливо покинул корчму — другая такая возможность ему в ближайшее время могла и не представиться. Юрок настырен, как голодная вошь, и навязчив, как смола. С насиженного места он не сойдет, пока не прикончит всю водяру. И сам упьется вдрабадан, и собутыльников своих упоит.
Назвать себя трезвым Кузьма тоже не мог, однако он не утратил ни рассудительности, ни осторожности.
Конечно, разумнее всего сейчас было бы просто смыться. Откупиться от стражников какой-нибудь мелочью и, не прощаясь, покинуть Торжище, благо что водярой он запасся надолго.
Вот только жалко было бросать Венедима. С Юрком он обязательно влипнет в какую-нибудь некрасивую историю. Мирская жизнь для праведника еще хуже, чем грех. Грех можно потом замолить, а мирская жизнь с ее коварными соблазнами затягивает как трясина.
Ничего не поделаешь, придется вернуться. Лишь бы стражники особо не придирались. У них корыстолюбие на рожах написано. Авось Юрок к тому времени окончательно сопьется или обретет душевное успокоение в объятиях какой-нибудь шалавы. Они своим обхождением известны. А прилипчивостью еще больше. Тут уж, как говорится, найдет коса на камень. Тогда можно будет со спокойной совестью увести Венедима, тем более что обстановка на Торжище начинает меняться не в лучшую сторону.
Последнее время Кузьму не покидало чувство смутной тревоги, еще усилившееся после того, как в корчме появилась эта странная компания. Случайные люди себя так не ведут. Случайные люди хотя бы искоса да глянут на своих соседей по столику. А эти — ноль внимания. Как будто бы боятся выдать себя чересчур откровенными взглядами.
За кем они шпионят? Уж точно не за Венедимом. Такой товар в Шеоле спросом не пользуется. Да и Юрок отпадает. Кому нужен пьяный темнушник?
Уж лучше приласкать бешеную крысу. А вот выползок Кузьма Индикоплав нужен почему-то всем! Не хватало еще, чтобы ему приделали «хвост».
Дабы проверить свои подозрения, он резко повернул назад, но за ближайшим поворотом никого не оказалось. Пуст был и коридор на всем своем протяжении. Впрочем, умные люди не станут пасти намеченную жертву внаглую. Достаточно расставить своих стукачей у всех выходов, а их здесь не так уж и много.
Кузьме не было нужды выспрашивать дорогу или прибегать к услугам провожатых. В лабиринтах Торжища он ориентировался так же свободно, как и в любом другом месте Шеола, где побывал хотя бы однажды. Ноги сами несли его в нужном направлении.
До ворот, где Кузьму должны были дожидаться стражники, осталось всего ничего, когда впереди поднялся переполох — послышались тревожные крики, визг, звон сигнального колокола.
Это происшествие не могло быть связано ни с пьяной потасовкой, ни с кражей — такие проблемы на Торжище разрешались быстро и без особого шума. Похоже, случилось что-то действительно серьезное — или надвигается потоп, или пожаловали химеры. Хотя говорят, что потопы не страшны Торжищу с тех пор, как под ним вырыли другой — дренажный лабиринт. Да и химерой тут мало кого испугаешь. Возьмет свое и уйдет туда, откуда пришла. От пары-тройки ротозеев не убудет. Тоже своего рода налог, только кровью.
Навстречу стали попадаться люди, в ужасе спасающиеся от какой-то неведомой беды. Эк как их всех достало! Только пятки сверкают!
Узнать что-нибудь толком было просто невозможно. В ответ на свои вопросы Кузьма получал либо порцию брани, либо негодующий жест — отстань, мол!
Так, в полном неведении, он добрался до решетчатых ворот, на этот раз опущенных вниз до упора. I Благодаря им стражники кормились, здесь проводили лучшие часы своей жизни, и вот надо же такому случиться, что через эти самые ворота они приняли нежданную-негаданную смерть.
Тела всех стражников торчали в ячейках решетки — кто головой, а кто ногами вперед. Некоторые еще проявляли признаки жизни, но это скорее всего была последняя стадия агонии. Нельзя засунуть человека в квадратное отверстие, высота и ширина которого не превышают полторы пяди, и при этом не причинить ему смертельных увечий.
Кто устроил эту дикую расправу? Почему стражники не успели воспользоваться копьями, так и оставшимися стоять у стеночки? Кто оборвал толстенную цепь, удерживавшую ворота в верхнем положении? Ясно лишь одно — человеческим духом тут даже не пахнет. Люди, конечно, способны и на худшее, да почерк не тот. Здесь совсем другая стихия погуляла.
Последним затих именно тот из стражников, который хотел попользоваться Феодосией. До уровня груди он был человек как человек, а ниже — кровавая колбаса, начиненная осколками костей. Сейчас ему не нужны были ни бабы, ни входная плата, которую он так усердно взимал еще несколько часов назад.
В корчму Кузьма возвращался с тяжким сердцем. Не хотелось уже ни пить, ни есть, ни гулять. О тайной жизни Шеола он знал, как никто другой, и вдруг все стало меняться самым непредсказуемым образом. Чувства, которые он испытывал сейчас, были сходны с чувствами здорового, уверенного в себе человека, внезапно обнаружившего на своем теле язву неизвестного происхождения. Многие события последних дней были непонятны ему и потому — страшны.
Торжище, объятое паникой, напоминало развороченное гнездо муравьев. Все куда-то бежали, что-то кричали и вооружались чем попало, начиная от топоров и кончая громоздкими пищалями, стрелявшими каменной картечью.
Спокойствие, похоже, сохранял только хозяин корчмы, упарившийся возле очага и вышедший освежиться на крыльцо.
— Что там опять стряслось? — спросил он, впрочем, без особого интереса.
— Стражу у ворот перебили, — ответил Кузьма, не вдаваясь в подробности.
— Давно пора, — с удовлетворением кивнул хозяин. — А то совсем обнаглели. Дерут и с живого, и с мертвого. Шагу нельзя ступить без их соизволения. Раньше двадцатую долю брали, а теперь и десятиной не гнушаются.
— Что теперь говорить… Мертвые они.
— Живым будет урок.
— Вот не знаю. Пострадали-то они совсем не за алчность. И не от рук людей. Тот, кто это сделал, способен протащить живого человека через игольное ушко.
— Тогда, значит, химера… — зевнул хозяин. Расплодились, заразы.
— Если это химера, то я про таких еще не слышал, — покачал головой Кузьма.
— Чтобы все слышать, приятель, надо иметь уши раз в десять побольше, чем у тебя, — философски заметил хозяин.
Заглянув через его плечо внутрь корчмы, Кузьма с удивлением убедился, что она пуста. Исчезли странные гости, исчезли и Юрок с Венедимом.
— Где мои приятели? — немедленно отреагировал Кузьма,

— Почем я знаю? — пожал плечами хозяин. — Эти, которые после вас пришли, послали меня за картами. Хотим, дескать, в подкидного сыграть. Я бы, конечно, не пошел, да уж очень хорошо заплатили. Целый моток медной проволоки не пожалели. А вернулся — никого нет. Ты, если хочешь, заходи. Выпивка еще осталась.
Но Кузьме его приглашение и не требовалось. Ворвавшись в корчму, он быстро осмотрел все ее закутки. Люди бесследно исчезли, зато железный стакан и, более того, ведро, в котором сохранилось еще немало водяры, остались на месте. Юрок не бросил бы эти сокровища даже под угрозой нападения десяти химер.
Здесь же валялись и ботинки, которые Венедим так и не удосужился примерить.
Дело принимало довольно скверный оборот. В одном месте людей убивали самым зверским образом, а в другом похищали прямо из корчмы. Вот вам и Торжище, кичившееся своей безопасностью!
— Может, в карты сыграем? — предложил хозяин. — Зачем же я за ними ходил?
Толку от него было столько же, как и от выпотрошенных ящериц, медленно подрумянивающихся над огнем. В сердцах махнув рукой, Кузьма выскочил из корчмы, метнулся влево, метнулся вправо и только тогда осознал, что не имеет никакого плана действий. В какую сторону бежать? Кому жаловаться? Где искать пропавших?
А если обратиться за помощью к Фуцелу? Мысль дельная. Старый сквалыга знает здесь все ходы и выходы. Если сам не пособит, то хотя бы даст дельный совет.
Сейчас все бежали уже не от ворот, а в обратном направлении — к воротам. Поняли, наверное, что опасность миновала и спешили продемонстрировать свой героизм. У-у-у, мелкие душонки!
Заметив в толпе темнушника, одного из тех, с кем они недавно едва не повздорили, Кузьма ухватил его за плечо.
— Юрок Хобот куда-то пропал! — сообщил он тоном, не оставляющим сомнения в серьезности ситуации. — Ты его случайно не видел?
— Такие, как Хобот, нигде не пропадут, — заверил его темнушник. — А много он до этого выпил?
— Немереное количество.
— Тогда ищи его у шалав. Могу дать несколько адресов.
— Нет, не надо. — Почему-то сегодня Кузьме попадались сплошь бестолковые люди. Наверное, причиной этому была расслабляющая атмосфера Торжища.
Встречный поток мешал двигаться в нужном направлении, и, дабы переждать его, Кузьма прислонился спиной к стене. Столько людей сразу он никогда еще не видел. Обидно, что к воротам их гнало не чувство взаимовыручки, а обыкновенное любопытство.
Толпа наконец-то схлынула, и Кузьма вдруг оказался лицом к лицу с одним из тех типчиков, который перед этим засветился в корчме. Сейчас он вел себя совсем иначе — не прикидывался случайным зевакой, которому до тебя и дела-то никакого нет, а смотрел с пристальным прищуром, словно сквозь прорезь прицела. Однако руки держал в карманах.
— Подожди, поговорить надо. — Кузьма шагнул ему навстречу.
— Действительно, надо, — согласился неизвестный.
Стихией Кузьмы были мрак и пустота, а отнюдь не многолюдные сборища. Чего-то он недоглядел, что-то упустил, но кусать локти было поздно. Вся компания была уже здесь — как из-под земли появились. Один против шестерых да еще при ярком свете факелов. Расклад сил получался безнадежный.
Р-раз! — ему заломили назад руки. Блям! — забили рот кляпом. Шворк! — натянули на голову мешок. Бздынь! — сбили с ног и поволокли куда-то…

НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ТЕХНИКИ БЕЗОПАСНОСТИ

Лишившись всех своих приобретений — ножа, секача и баклаги, Кузьма сразу расслабился и позволил тем, кто повязал его, делать свое черное дело дальше. Ведь начнешь сопротивляться — потроха отобьют. Лучше дождаться удобного момента. Не может быть, чтобы он не наступил когда-нибудь.
Сначала его тащили круто вниз, скорее всего в дренажный лабиринт. Ох, рискованное это было дело! А что, если наверху вдруг польется дождик? Тогда тут и крысы не спасутся, не то что люди.
Туго затянутый мешок не мешал Кузьме ни дышать, ни ориентироваться в пространстве. Гораздо больше неудобств доставлял кляп. Это ведь рот, а не бабья манилка, извините за выражение. В нем даже языку и зубам не всегда места хватает.
Вскоре они покинули запутанные норы, прилегающие к Торжищу, и оказались в туннеле — просторном и гулком, хоть скачки здесь устраивай.
Теперь можно было с изрядной долей уверенности сказать, что скорее всего его похитили метростроевцы. Причем постарались обставить все так, чтобы и комар носа не подточил. Юрок и Венедим, надо полагать, разделили участь Кузьмы. Кому охота оставлять свидетелей? Вероятно, не поздоровится и хозяину корчмы. Если только он не состоит у метростроевцев штатным осведомителем.
Пешее путешествие, в ходе которого его носильщики изрядно притомились, судя по всему, закончилось. Кузьму свалили во что-то похожее на большую корзину с жестким, ребристым дном. Хоть бы мха подослали, гады!
Застучал мотор, заскрипели колеса, запахло выхлопными газами, и самоходный экипаж резво покатил куда-то. Ну конечно, метростроевцы! Кто же еще? Они одни пользуются под землей транспортом. И ведь горючего не пожалели, хотя темнушники дерут с них три шкуры за каждую каплю. Видно, кто-то из метростроевских паханов сильно соскучился по Кузьме Индикоплаву.
Как он только ни напрягал слух, но за все время пути не расслышал ни единой реплики, способной хоть немного прояснить суть дела. Наверное, похитители объяснялись между собой жестами. Что ни говори, а дисциплина у метростроевцев была безукоризненная.
В этой связи сразу напрашивался вопрос — почему из детей вояк, которые послушание и чинопочитание должны были впитать с молоком матери, выросли такие уркаганы, как Юрок, а потомство вольнонаемных бетонщиков, проходчиков и горных мастеров превратилось в некое подобие муравьиной семьи, где все сплошь безлико равны, а балом правят несколько субъектов, считающихся существами какого-то иного, высшего порядка?
Неужели дело только в питании, как утверждают некоторые? Дескать, темнушники всегда кормились мясными консервами, которых у них было запасено видимо-невидимо, а метростроевцы были вынуждены почти сразу перейти на растительную диету, в том числе и на мох-костолом. Типичный пример противопоставления хищников и травоядных. Зверь-одиночка и послушное стадо.
От кляпа, мешка и веревки Кузьму освободили лишь после того, как подземный самоход проделал путь, раз в пять превышающий расстояние от обители Света до Торжища.
Наверное, сейчас это была самая дальняя окраина Шеола. Молодцы метростроевцы, ничего не скажешь! Без дела не сидят, а все роют и роют как черви. Эх, к их бы усердию да еще светлую голову! Вот тогда был бы толк.
Никто не обмолвился с Кузьмой даже полусловом, да и он не лез с расспросами — знал местные порядки. Здесь действовал неписаный закон — уши должны быть у каждого, а язык только у тех, кому дано право распоряжаться. Кто знает, возможно, поколений через пять так оно и будет.
На этот раз приютом для Кузьмы стала тесная железная будка, освещенная тусклой угольной лампочкой местного производства. Впрочем, по понятиям метростроевцев, это были чуть ли не хоромы. Простой люд жил в общей казарме, где одна семья отделялась от другой только хлипкой занавеской, что должно было способствовать формированию чувства коллективизма и, наоборот, препятствовать формированию чувства индивидуализма.
В потолке будки имелся люк, проржавевший до такой степени, что невольно напрашивалась мысль — а не использует ли его некто находящийся наверху вместо писсуара? К люку вели скобы, тоже, естественно, железные.
И вообще, если бы жители разных общин Шеола задумали вдруг обзавестись