вашей говорильни уши вянут! Пустое занятие.
— Почему же пустое? — возразил начальник планового отдела. — Разве не интересно знать, что представляет собой Грань и что там сейчас за ней происходит?
— Интересно! — Папа Шатура скептически скривился. — Мне, между прочим, многое интересно! Что, например, делается у меня в заднице? Вот только как туда заглянуть?
— Очень просто! У нас имеется весьма опытный врач-проктолог, то есть специалист по заднему проходу и прямой кишке. — Начальник планового отдела похлопал по плечу начальника медицинского отдела. — Снимайте штаны и получите исчерпывающий ответ на все ваши вопросы.
— Сравнил тоже! — под смешки и ухмылки своей братвы продолжал папа Шатура. — Одно дело — задний проход, а совсем другое — Грань! Ты еще елду с пальцем сравни!
— Разница не принципиальная. И в том и в другом случае необходимо полагаться на помощь специалистов. А специалист по Грани у нас имеется. — Метростроевец указал на Кузьму, правда при этом держал палец крючком.
— Это еще проверить надо! — не сдавался папа Шатура. — Грань — штука коварная. Не один молодчик голову сложил, до нее добираясь.
— Вот и давайте пока поговорим о Грани, коль все мы к ней стремимся, хоть и с разными целями. — Метростроевец испытывающе глянул по сторонам. — Дабы нас не обвинили в том, что мы навязываем свои взгляды, сначала предоставим слово гостям. Что подразумевает под Гранью святокатакомбная церковь?
Вопрос, как всегда, обсуждался коллективно и шепотом, зато готовый ответ произносился во весь голос, словно праздничная ектенья< Ектенья— заздравное моление. > .

— Под Гранью мы подразумеваем адские врата, отделяющие преисподнюю от мира живых, — доложил светляк. — Воскресшие сыновья Симеона Богоприимца сообщили через Святое Предание, что створки у них медные, а вереи железные. Ныне благодаря стараниям слуг лукавого адские врата накрыли всю землю, дабы не позволить праведникам выйти на свет Божий. Только тщетны будут все козни дьявольские. Однажды Спаситель уже разрушил адские врата. Скоро это чудо повторится.
— Короче говоря, вы ожидаете второго пришествия, — уточнил метростроевец. — Грань, то есть адские врата, могут быть разрушены только при этом условии.
— Не обязательно. Спаситель может незримо подвигнуть на святое дело своего избранника.
— Каковым Кузьма Индикоплав, конечно, являться не может… Я правильно понимаю?
— Боже упаси! — Светляки дружно перекрестились. — Избранник должен сначала прославиться своей праведностью и подвигами веры. Но сопровождать его в пути Кузьме Индикоплаву не возбраняется.
— Скажите, а как, по-вашему, до Грани можно дотронуться? Она зрима, осязаема? Ведь медные створки и железные вереи — это так… для красного словца.
— Про то нам ничего не ведомо. Дальше Торжища ни один из наших братьев не ходил.
— Ответ понятен. Спасибо… А что скажут наши дорогие гости, возлюбившие мрак? — Начальник планового отдела покосился на темнушников.
— Сам сначала скажи! — ответил за всех папа Клин. — Знаем мы ваши хитрые уловочки. Все, что надо, выведаете, а нам потом кукиш покажете.
— Скажем, почему же не сказать. — Метростроевец старательно демонстрировал дружелюбие. — От соседей у нас секретов нет. Хотя ваше недоверие, прямо скажу, оскорбительно… Начальник оргмассового отдела, доложите все, что нам известно о Грани.
— Этот вопрос не я курирую. — Человек с лицом плоским как сковородка невольно втянул голову в плечи.
— А кто?
— Начальник отдела техники безопасности.
— Разве? — Начальник планового отдела нахмурился. — У него своих забот достаточно. Наше упущение… Ладно, пусть доложит он.
Прежде чем приступить к докладу, Герасим Иванович Змей исподлобья глянул на Кузьму, словно хотел предостеречь от какого-нибудь безрассудного поступка.
— Понятие «Грань» возникло спустя несколько месяцев после Черной Субботы, когда стало ясно, что между миром подземным и миром надземным существует какая-то непреодолимая преграда, — начал Змей подчеркнуто безразличным тоном. — К тому времени во всех технологических, воздухозаборных и аварийных шахтах уже появились плотные пробки из мха-костолома. О кратком предшествующем периоде, когда выход на поверхность был, условно говоря, доступен каждому, известно немного. Существует объяснение, записанное со слов одного рабочего, пытавшегося покинуть туннель метрополитена в воскресенье, то есть уже на следующий день после катастрофы. С вашего позволения я зачитаю этот документ.
Листки с рукописным текстом он держал чуть на отлете, словно бы страдал дальнозоркостью, а чтение сопровождал своими собственными скупыми комментариями.
Документ этот был действительно уникальный, поскольку содержал показания единственного в своем роде очевидца, упомянутого не только по фамилии, но и полным именем — Александр Васильевич Лашнец.
Был этот Лашнец не простым рабочим, а бригадиром монтажников, обкладывавших стены туннеля железобетонными тюбингами. Естественно, что все подземные стежки-дорожки он знал как свои пять пальцев. Причина, погнавшая Лашнеца и троих его ближайших приятелей на поверхность, была самая обыденная — похмелье или, говоря по-научному, абстинентный синдром (за ночь бригада выпила все, что накануне запасла в честь субботника, да еще у буфетчицы выклянчили пару пузырей).
Зная, что главный выход, где уже смонтированы эскалаторы, тщательно охраняется милицией, Лашнец со товарищи решили воспользоваться находящимся в сторонке наклонным шахтным стволом, предназначенным для подачи наверх скипов — вагонеток с выработанной породой. От временного копра, прикрывающего шахту сверху, до ближайшего гастронома было десять минут нормальной ходьбы или пять минут рысцой.
Подъем предстоял довольно сложный, и ради безопасности все четверо на манер альпинистов обвязались одной длинной веревкой. Лашнец шел в связке последним, и, возможно, поэтому собранные на опохмелку деньги (весьма немалые) были доверены именно ему.
Паче чаяния, до поверхности добрались без всяких приключений, только на последних метрах появилась слабость, одышка и головокружение — сказывалась, наверное, бурно проведенная ночь.
Скоро Лашнец разглядел устье шахтного ствола, раньше открывавшее вид на внутреннее устройство копра, а теперь сплошь затянутое чем-то похожим на густой туман или даже на дым.
Монтажник, шагавший в связке первым, смело вступил в эту субстанцию, хоть и эфемерную на вид, но на деле оказавшуюся довольно густой. По словам Лашнеца, он был похож на человека, попавшего в трясину и руками разгребавшего перед собой болотную жижу.
Один за другим в странном тумане исчезли все спутники Лашнеца. Ему самому вдруг стало дурно (до устья ствола оставалось всего шагов семь-восемь). Опасаясь, как бы не сорваться вниз, он прилег на настил шахты и вцепился в какие-то поручни. Возможно, дело не обошлось без кратковременной потери сознания, потому что несколько важных мгновений просто выпало из его памяти.
Очнувшись, Лашнец увидел, что веревка свободно уходит в туман. Это могло означать только одно — спутники его, достигнув копра, остановились. На крики бригадира никто не отзывался. Попытка вытравить веревку назад успехом не увенчалась — как-никак, а каждый монтажник в полном рабочем снаряжении весил не меньше центнера.
Время шло, а ничего не менялось. Туман (или дым) был по-прежнему неподвижен и все больше напоминал Лажнецу снежный сугроб, наметенный снаружи в распахнутую дверь. Друзья продолжали играть в молчанку, что раньше им было совершенно не свойственно, а веревка если и подавалась назад, то всего на сантиметр-два за каждый рывок.
Судя по предыдущему тексту, Лашнец был мужиком отнюдь не робкого десятка, прошедшим пресловутые огонь, воду и медные трубы как в прямом, так и в обратном направлении. Однако внезапно навалившийся страх был таким леденящим, таким забористым, что, отвязав веревку, он стал торопливо спускаться вниз, бросив тем самым друзей на произвол судьбы. (За этот поступок он впоследствии беспрестанно корил себя.)
Страх вцепился в него так сильно, что на последних метрах пути Лашнец не удержался на крутом трапе и сорвался в шахтный ствол, сломав при этом ключицу и обе ноги.
Получив в санчасти первую помощь, включавшую и укол морфия, он в спасительное забытье не впал, а вызвал начальника участка, которому и поведал свою трагическую историю, позднее перенесенную на бумагу. Оставшиеся без применения деньги были переданы главному бухгалтеру по приходному ордеру, составленному от руки на листке, вырванном из записной книжки.
Когда чтение откровений Александра Васильевича Лашнеца, единственного человека, собственными глазами видевшего Грань или нечто предшествующее ей, закончилось, со всех сторон посыпались вопросы.
Светляков интересовало, не было ли снаружи слышно каких-либо звуков, например, колокольного звона или сладкоголосого пения. Темнушники справлялись о дальнейшей судьбе Лашнеца.
По словам Змея, относительно звуков в документе ничего конкретного сказано не было, а вот свет сквозь туман проникал более или менее свободно, примерно как сквозь мутное стекло. Что касается персоны самого Лашнеца, то он вскоре поправился, относительно благополучно прожил еще без малого пятнадцать лет и погиб при строительстве первой очереди дренажной системы, смытый внезапным потопом.
— А не можете ли вы рассказать про то, как вы недавно специальный туннель на поверхность прокладывали, — со скрытым злорадством попросил папа Коломна. — Слух был, что вы в тот раз аж на сто метров за Грань ушли.
Обменявшись с начальником планового отдела несколькими многозначительными взглядами, понятными только для посвященных, Змей продолжил свой доклад, по мнению Кузьмы, весьма и весьма содержательный.
— Такая попытка действительно имела место, — сказано это было тоном, заранее предвещавшим печальный конец. — Как вы прекрасно понимаете, добраться до поверхности по существующим туннелям невозможно, поскольку мох-костолом не позволяет пользоваться хоть какими-то источниками света, а передвигаться вслепую умеют одни только выползки. Поэтому мы проложили просторный и достаточно пологий восходящий туннель, выходное отверстие которого должно было совпадать с вершиной холма, называемого Татарская Могила.
— А почему? — поинтересовался кто-то из светляков, от любопытства даже забывший про обет молчания.
— По двум причинам. — Похоже было, что Змей добросовестно проштудировал все касавшееся Грани. — Во-первых, на вершине холма находился геодезический знак, координаты которого и высота над уровнем моря были заранее известны. Во-вторых, предполагалось, что загадочное препятствие, распределившись по земной поверхности, могло не затронуть возвышенные места.
— Ошиблись, значит, с предположением, — сочувственно вздохнул папа Кашира.
— К сожалению, да… Туннель прокладывался с широким использованием всех имевшихся у нас тогда сил и средств, включая пневматический инструмент, электрогенераторы, кислородные приборы и специальные механизмы для проходки как сверхпрочных, так и сверхтекучих грунтов. К работам привлекались лучшие горные мастера, монтажники, проходчики и взрывотехники. — Поняв, что сказал лишнее, Змей поперхнулся.
— Интере-е-есно! — протянул папа Кашира. — А на фига вам понадобились взрывотехники? Вы же ведь всегда клялись, что ничего такого у вас давно нет. Ни взрывчатки, ни детонаторов, ни огнепроводных шнуров. Выходит, врали?
— Ни в коем случае! — вмешался начальник отдела материального обеспечения. — Дело в том, что это были наши последние запасы. Сейчас у нас даже плохонького капсюля не осталось… Продолжайте! — это относилось уже к Змею.
— Со штабом строительства поддерживалась постоянная телефонная связь, дублировавшаяся при помощи посыльных. Счисления, проведенные на восьмидесятый день работ, показали, что уровень, соответствующий вершине холма, уже достигнут, хотя характер грунта практически не изменился. На восемьдесят второй день разница составляла уже больше пятнадцати метров.
— Воздух, выходит, рубили, — буркнул папа Клин. — Горные мастера, называется…
— На восемьдесят третий день начальник участка доложил о сбоях в работе горного компаса и некоторых других приборов, однако настроение у него было самое оптимистическое. Во второй половине того же дня поступило последнее сообщение, которое я хочу привести дословно. — Змей опять выставил перед собой какую-то бумажку да еще и голову назад отклонил. — «Вошли в пласт пемзы. Перебои с горючим. Недостаток инструмента. Прошу разрешения на приостановку работ». Далее следовало еще несколько отрывочных слов, смысл которых разобрать не удалось. Сразу после этого связь прекратилась. Посыльные с полевыми телефонами дошли до самого конца туннеля и никого в нем не обнаружили. Созванная по данному поводу межведомственная комиссия позже постановила, что с целью недопущения дальнейших человеческих и материальных потерь все работы в этом направлении, включая спасательные, необходимо свернуть.
— Ничего не понимаю! — Папа Шатура оглянулся на своих «зубров», словно тем был известен какой-то секрет, связанный с этим делом. — Куда же люди из туннеля подевались?
— Не только люди, но и машины, — с постным видом добавил Змей. — Это остается загадкой и для нас… Скорее всего они никуда не подевались, а до сих пор остаются в туннеле, который стал для них братской могилой. Посыльные дошли не до конца туннеля, а лишь до начала той пробки, за которой или внутри которой оказались все, кто работал в ту злополучную смену.
— Сами вы эту пробку видели? Щупали? Долбили? — не унимался папа Шатура.
—Нет.
— Да почему же?
— Спустя минуту прервалась связь и с посыльными. Надо полагать, они разделили участь предшественников. Губить людей и дальше было бы безрассудством. Вход в туннель замуровали, установив рядом мемориальную плиту с именами пропавших без вести. После этого со всеми попытками достичь Грани было покончено.
— То, что мы здесь собрались, свидетельствует об обратном, — произнес светляк, наделенный правом голоса.
— Появились новые и весьма важные обстоятельства. — Инициативу вновь взял на себя начальник планового отдела, сразу после этой фразы навалившийся на темнушников: — Теперь убедились, что у нас нет никаких секретов от соседей? Попрошу проявить ответную любезность.
— Надо так надо… Хотя нам-то и сказать особо нечего. — Папа Кашира всей пятерней поскреб свою лысину, сплошь покрытую пятнами пигментации и потому похожую на кукушкино яйцо. — Когда весь этот шухер приключился, я простым солдатом был. Как говорится, каждый день на ремень. То караул, то кухня, то уголь, то еще какая-нибудь холера. Из-за того, что мы под землей застряли, я не очень-то и переживал. До демобилизации, думал, еще далеко, а к тому времени все тип-топ будет. Про Грань эту поганую у нас и разговоров никаких не было. Офицеры и спецы гражданские о чем-то там шушукались, а лично я дырочку в душевой сверлил, чтобы за голыми бабами подглядывать. Тогда мне голая баба была о-о-о! Предмет мечтаний. А теперь хоть на нос вешай… Даже когда мы офицерью рога обломали и сами верховодить стали, меня наверх не тянуло. Ну что, спрашивается, могло нас там ожидать? Трибунал в лучшем случае. Зато под землей всего навалом, а главное — на халяву. И жрачки, и спиртяги, и порева… Правда, один занятный случай помню. Не про саму Грань, но из той же оперы. Вас должно заинтересовать… Вызывают меня однажды ребята в аппаратный зал. Послушай, говорят, какая весточка в ту последнюю субботу по «горячей линии» пришла. А дело в том, что все телефонные разговорчики у нас раньше на магнитофон записывались. Для порядка, значит. Те, которые открытым текстом шли. Шифрованных каналов мы не касались. Вот ребята от нечего делать и гоняли магнитофонные кассета чтобы музыку найти. Касательно «горячей линии» разговор особый. Она с некоторых пор Белый дом с Кремлем напрямую соединяла, чтобы наш хозяин, мог с ихним запросто побазарить. Хотя на моей памяти такого ни разу не случалось. Но готовность требовали постоянную. Двадцать четыре часа в сутки. Для контроля какие-нибудь тексты читались. Американцы чаще всего Библию, а наши какую-то заумную книгу про капитал… И вот, значит, ребята случайно прослушали последнее заокеанское сообщение, оставшееся на пленке. У нас тогда все еще нормально было, до светопреставления минут десять оставалось, а с той стороны уже что-то орут дурным голосом. Получается, что беда к ним раньше нашего пришла… Жаль, что не волокли мы в английском. Два-три слова всего и поняли. Раньше была одна телефонисточка, Ленка Бантик, та капитально разбиралась! Даже пела по-ихнему! Но только вот этот мудак мохнорылый замордовал ее до смерти. — Папа Кашира неодобрительно покосился на сидевшего слева от него папу Коломну. — Ох, дурными мы были в молодости! Чего только с бабами не вытворяли! Как вспомнишь, оторопь берет. И на четыре кости ставили, и на голову…
— Избегайте срамных речей, — попросили светляки. — Они к сути дела касательства не имеют.
— А ведь и верно! — спохватился папа Кашира. — Спасибо за подсказку, святые отцы. Заговорился… Память-то у меня тогда не чета нынешней была. Кое-что из английских слов я запомнил, а некоторые даже понял. Сначала этот штатник так орал: «Дэйнджер, дэйнджер, дэйнджер! Дэйнджер фром зе скай!» Ну, что такой «дэйнджер» козе понятно. Это словечко даже на импортных кинескопах писалось, чтобы дурачки голыми руками не трогали.
«Скай» тоже общими усилиями расшифровали. Оно в песенках часто упоминается. «Скай лаф» — небесная любовь, например. Короче говоря, американец предупреждал про какую-то небесную опасность.
А вот что такое: «Дэс клауд, дэс клауд» — я до сих пор не знаю. Были там, конечно, и другие слова, но они из моей башки давно выветрились.
— Погодите-ка! — Начальник планового отдела зажмурил один глаз, словно бы целился в кого-то. — Я в языках тоже не очень силен, но здесь и без этого можно разобраться. Что можно сказать относительно «дэс клауд»? Хм… Герасим Иванович, вашу мамашу, кажется, Клавдией звали?
— Так точно, — подтвердил Змей.
— С «клауд» это что-то общее имеет?
— Даже не знаю.
— Плохо… Дэс, дэс… Что такое «дэс»?
— Погодите! — Начальник здравотдела обвел коллег задумчивым взглядом. — Встречал я, кажется, в одном медицинском справочнике похожее выражение. «Дэс натурал» означает естественную смерть Правда, не помню, на каком языке.
— Смерть? — Начальник планового отдела почесал у себя за ухом. — А почему бы и нет? По смыслу очень даже подходит. Остается только «клауд».
— Облако или туча, — старческим тенорком произнес один из светляков.
— Вы откуда знаете? — удивился начальник нового отдела.
— До пострижения успел окончить первый к университета.
— Хорошая у вас память, — похвалил метростроевец. — Ведь уже больше тридцати лет прошло.
— Да я и забыл все давно, — признался cвeтляк. — А тут вдруг всплыло.
— Так все же облако или туча?
— Не помню. Скорее всего и то и другое.
— Смертельная туча… Смертоносная туча… Начальник планового отдела стал прикидывать варианты.
— Облако смерти, — подсказал папа Кашира.
— Может быть… Кстати, а где эта запись сейчас?
— Кто ее знает, — пожал плечами папа Кашира. — Столько лет прошло. Все сто раз поменялось.
— Жалко… Больше вам добавить нечего?
— Есть, почему же… Уж если вы всерьез за Грань собираетесь, то мы согласны поучаствовать. Людишек своих выделим. Снаряжением поможем. Любопытно все же узнать, чем это все там закончилось. А вдруг наверху уже давно рай земной и на каждом углу разливным пивом торгуют.
— Обязательно примем ваше заявление к сведению. Таким образом, высказались все, кроме главного виновника этой встречи. Напоследок хотелось бы узнать, что думают по поводу Грани те, кто знает тайны Шеола лучше других, то есть выползки…

ЦЕЛИ НЕ ЯСНЫ, ЗАТО ЗАДАЧИ ОПРЕДЕЛЕНЫ

Чего-то в этом роде Кузьма ожидал давно и даже успел обдумать несколько вариантов ответа, построенного по принципу «ни нашим, ни вашим», но, когда пришла пора говорить и десятки пар глаз с разной мерой недоверия, сочувствия, любопытства и даже презрения уставились на него, заготовленная схема рассыпалась, и язык ляпнул совсем не то, что следовало бы.
— А никак не представляю! Как можно представить себе то, чего никогда не видел? Святая братия представляет себе Бога древним старцем с седой бородой. Смех один! Будь я Богом, так придумал бы себе обличье повнушительнее. Стал бы небом, солнцем, горой, океаном!
Светляки недовольно зашумели, а начальник отдела кадров процедил сквозь зубы:
— Попрошу не касаться религиозных тем. У нас и так предостаточно конфликтных вопросов.
— Я никого не хотел обидеть. — Кузьма приложил руку к сердцу. — Сказано это было только для примера. Пытаясь представить себе непредставимое, человек делает ошибку. Нельзя мерить на свой аршин то, что находится вне нашего понимания. Если бы муха ясно представляла себе предназначение и устройство паутины, она никогда бы не угодила в нее. Идти штурмом на Грань можно только после того, как она будет досконально изучена. Разве вам мало тех примеров безрассудства, о которых мы узнали сегодня?
— Ты, милок, нас на жалость не бери, — сказал папа Кашира. — И хвостом не виляй. Если есть что про Грань сообщить, выкладывай, а если нет — не отнимай время у честного народа.
— Сообщить я только могу о своих собственных впечатлениях… — Кузьма запнулся. — Не знаю, как другие, а я Грань нутром ощущаю. Когда она близко, меня наизнанку выворачивает, как после хорошей пьянки. Голова кругом идет, руки не слушаются. Нож, например, хочешь взять, а он из пальцев как живой выскальзывает. Плюнешь, бывало, и сам себе в рожу попадешь… Это как сигнал — нечего тебе здесь делать, пошел прочь, пока цел!
— Следовательно, вы утверждаете, что все слухи о ваших путешествиях за Грань — выдумка? — Начальник планового отдела напоминал сейчас охотника, подманивающего дичь к ловушке.
— Конечно, выдумка! Выползки Грани боятся больше, чем химер. От химеры еще можно спастись, а вот про тех, кто от Грани сумел спастись, я что-то не слышал.
— А ваши друзья там не бывали? — Хитроватая улыбочка промелькнула на лице метростроевца.
Кузьма, конечно, сразу понял, о каких друзьях идет речь, но вида не подал — зачем добровольно соваться в ловушку? Вместо этого он с удивленным видом переспросил:
— Какие друзья?
— Крылатые! — не сказал, а выпалил метростроевец.
— Ах, вот вы о чем… Так бы сразу и сказали. Если речь идет о моих летучих мышах, то за Гранью они не бывали.
— Чем же они тогда питаются? Ведь летучие мыши насекомых ловят. А насекомые где водятся? Только за Гранью.
— Ошибаетесь. Летучие мыши все подряд жрут. И червей, и слизняков, и мокриц. Да и тех же самых мошек под землей хватает.
— Таков, значит, ваш окончательный ответ?
— Значит, таков! — не выдержал Кузьма. — Чего вы все вокруг да около ходите! Говорите прямо, а то я что-то не пойму, куда вы клоните.
— Сейчас поймете… — Одним глазом начальник планового отдела глядел на Кузьму, а другим в какие-то бумаги, которые ему подсунул начальник мед отдела. — Вам не случалось употреблять мясо летучих мышей в пищу?
— Случалось.
— Вы никогда не интересовались содержимым их кишечника?
— Не имею такой привычки. Да там и кишечник-то целиком в горсти уместится.
— Тем не менее… А вот у нас нашлись люди, всерьез заинтересовавшиеся этим вопросом. Не секрет, что существует целая категория жителей Шеола, занимающаяся промыслом летучих мышей. В первую очередь их, конечно, интересуют шкурки, но и все остальное годится в дело. Мы приобретали летучих мышей главным образом ради их кишок, которые идут на изготовление хирургических ниток, имеющих свойство рассасываться в организме пациентов. Попутно один из наших врачей сделал весьма любопытное открытие. Но лучше, если по этому вопросу доложит начальник медицинского отдела.
— Лучше будет, если мы сделаем перерыв, — возразил папа Кашира. — Кстати, о кишках. Не знаю, как у вас, а у нас всех они давно марш играют.
— Потерпите немного. — Начальник планового отдела изобразил просительную улыбочку. — Сейчас вы узнаете нечто такое, что в корне изменит ваши представления об окружающем мире.
— Тогда придется потерпеть. — Было заметно что эта уступка далась темнушнику нелегко. — Но учтите, я человек гадливый. Не дай вам бог мне аппетит испортить.
Начальник медотдела тем временем пустил по рукам несколько листов бумаги с изображениями весьма диковинных насекомых, которых в Шеоле раньше в глаза не видели.
Когда один такой лист дошел до Кузьмы, он удивлением убедился, что это вовсе не рисунок, приклеенное к бумаге настоящее насекомое, правда, составленное из мельчайших клочков и кусочков. Отсутствовавшие фрагменты крыльев, ножек и усиков были тщательно домалеваны красками соответствующего цвета.
Гости рассматривали насекомых не без интереса (многие видели такое чудо впервые), но, судя по оживленному шушуканью и недоуменным взглядам, никак не могли взять в толк, зачем все это метростроевцам нужно. Ясность внес начальник медотдела:
— Все, что вы здесь видите, было извлечено из желудков летучих мышей. В основном это ночные насекомые. Бражники, совки, мотыльки, моли. Есть, кроме того, комары и жучки. Прошу обратить внимание на размеры насекомых. В среднем они превышают норму в полтора-два раза. Крылья у обыкновенной бабочки достигают размаха в семь сантиметров. Такие гиганты в наших краях раньше не водились. Добыть их летучие мыши могли только за пределами Шеола. Из этого факта можно сделать несколько интересных выводов. Первый — на поверхности земли продолжают жить насекомые, а значит, существуют и растения, служащие для них пищей. Второй — за несколько десятилетий, прошедших после Черной Субботы, размеры насекомых сильно изменились в сторону увеличения, что указывает на наличие некоего неизвестного мутагенного фактора. Третий и самый главный — летучие мыши способны без всякого ущерба для себя проникать за Грань. У экземпляров, подвергнувшихся вскрытию, никаких патологических изменений выявлено не было…
— А попроще сказать можно? — перебил его папа Клин.
— Можно. Растительная и животная жизнь за пределами Шеола сохранилась, хотя и подверглась не совсем благоприятному воздействию каких-то внешних сил. Например, химических веществ. Или радиации. Но на существ, выходящих на поверхность лишь периодически, эти силы заметного влияния не оказывают.
— Что скажет по этому поводу крупный специалист по летучим мышам Кузьма Индикоплав? — Если начальник медотдела, фигурально говоря, нанес нокаутирующий удар, то начальник планового отдела собирался добить ошарашенного выползка ногами.
— Для меня это новость. — Кузьма и в самом деле был ошарашен. — С фактами, как говорится, не поспоришь… Если только это не мистификация.
— Можете разломать любое насекомое и убедиться, что никакого подвоха здесь нет. Ради чего нам марать себя низкой ложью?
— Вот уж не знаю… Но тогда придется признать вашу правоту.
— Человек может пройти путями, которыми пользуются летучие мыши?
— Почему бы и нет.
— Как найти эти пути?
— Сначала нужно найти пещеру, где обитают выпотрошенные вами летучие мыши.
— Допустим, мы ее нашли. Что дальше?
— А дальше нужно просто установить за летучими мышами наблюдение. Свои постоянные пути они обычно метят пометом. Хотя в тех местах, где много мха, помет исчезает в считаные дни. Но это не суть важно. Летучие мыши не химеры, выследить их особого труда не составит.
— Видите, как все просто!
— Даже чересчур. — Кузьма по-прежнему не разделял чужого оптимизма. — Летучие мыши всегда старались держаться от Грани подальше. Вблизи от нее они теряют способность к полету. Машут без толку крыльями, кувыркаются, падают. Трудно представить, чтобы такие осторожные и чуткие звери сунулись туда, где их подстерегает явная опасность.
— Из сказанного вами следует лишь то, что какая-то часть летучих мышей научилась преодолевать свой страх, — возразил начальник планового отдела. — Крысы ведь наловчились таскать приманку из ловушек. Не исключено также, что Грань не является каким-то цельным образованием. Ведь даже в нашей коже имеются поры. Стоит только любому отверстию в грунте, будь то выход туннеля или устье пещеры, совместиться с прорехой в структуре Грани, как сразу появляется возможность выбраться на поверхность.
— Хорошо, если бы так, — сказал Кузьма. — Но только не верится, что выползки на такое отверстие ни разу не наткнулись.
— Значит, вы будете первым. В случае удачи обещаю назвать его в вашу честь. Нора имени Кузьмы Индикоплава! Разве не звучит?
Кто-то рассмеялся, кто-то скривился, кто-то лишний раз перекрестился, но уже следующее сообщение начальника планового отдела отвлекло внимание присутствующих от скромной особы Кузьмы.
— На этом можно и закончить, — объявил он голосом человека, все заботы которого разом улетучились. — Завтра соберемся пораньше и обсудим некоторые практические вопросы.
Однако, паче чаяния, это предложение не встретило поддержки среди гостей. Перекусить темнушники еще соглашались, но от ночевки категорически отказывались. Их поддержали и светляки.
Никакие уговоры метростроевцев на этот раз не подействовали, и решено было после недолгого перерыва продолжить совещание, дабы принять согласованное и окончательное решение.
Каждая из высоких договаривающихся сторон предпочла откушать уединенно да еще своими собственными припасами. Это лишний раз напомнило о царящей в Шеоле атмосфере всеобщего недоверия, которое не могли рассеять ни показное гостеприимство метростроевцев, ни долгие часы взаимного общения, ни наметившаяся общность интересов.
В зале заседаний остался один Кузьма, которому на сей раз подали вполне приличную пищу, кроме обязательной размазни из мха, содержавшую также грибы и даже кусочки жареного мяса.
Впрочем, Кузьме было не до еды. За последние несколько часов он узнал больше, чем за иной год, и всю эту груду разноречивой информации нужно было как-то осмыслить, разложить по полочкам, отделить зерна от плевел.
Если верить темнушникам, беда пришла с неба, возможно, даже из-за пределов атмосферы. Но стоит ли доверять нескольким обрывочным фразам, тем более произнесенным на чужом, малопонятном языке? А если американец имел в виду что-то совсем иное — надвигающийся ураган, например?
И что это за загадочные хлопья, похожие не то на снег, не то на тополиный пух, соприкосновение с которым выводит из строя вентиляторы и губит людей? Получается, что рассказ Фуцела о карманнике, сгинувшем в августовской метели, не выдумка, а реальный факт.
Много непонятного было и в строительстве того самого злосчастного туннеля. Почему метростроевцы ошиблись в счислениях? Почему в последний момент отказали приборы? Какая такая пемза оказалась в холме, насыпанном вручную еще в древние времена?
Если метростроевцы правы и летучие мыши действительно нашли лазейку на поверхность, то означает ли это, что природа земли осталась в первозданном состоянии? Насекомые в этом смысле пример не характерный. Отец Кузьмы, глядя на энергичную деятельность пауков и легкомысленные танцы мошек, частенько высказывался в том смысле, что насекомые жили на Земле за миллионы лет до появления людей и будут жить даже после того, как обратятся в прах самые грандиозные человеческие творения…
Короче, не все так просто, как это пытаются изобразить метростроевцы. Иначе что мешает им выбраться на поверхность самим, без посторонней помощи?
Перерыв закончился, и гости стали понемногу возвращаться в зал. Венедим, на какое-то время ускользнувший из-под опеки своих братьев по вере, задержавшихся за трапезой (обетом постничества, судя по всему, они связаны не были), подошел к Кузьме.
— Видишь, как низко я пал, — вздохнул он. — Пришлось взять на душу грех лжесвидетельства. Как мне его замолить, даже и не знаю.
— Замолим общими усилиями, — сказал Кузьма. — А за то, что выручил, спасибо.
— Куда мне было деваться… Метростроевцы предупредили, что все неувязки в наших речах могут плохо отразиться на тебе.
Тут появился Юрок и с ходу, а главное, откровенно высказал своим недавним спутникам все, что он о них думает:
— Вальты чеканутые! Перед всем честным народом опозорили! А я как дурак для них старался! По всему Шеолу кипиш поднял!
— Этого я никогда не забуду, — ответил Кузьма. — Но только сильно не разоряйся. Не забывай, кому ты жизнью обязан. Так что в любом случае мы в расчете. А почему я покривил душой, узнаешь позже.
— Эх! — Юрок только махнул рукой и направился на свое место.
Ряды метростроевцев заметно поредели (теперь, когда принципиальная договоренность была достигнута, необходимость в присутствии всей начальствующей верхушки отпала), зато за спинами оставшихся появилась огромная карта, для Кузьмы выглядевшая сплошной абракадаброй.
Председательствовать после перерыва полагалось кому-нибудь из гостей, однако и темнушники, и светляки от такой чести отказались: первые из чувства противоречия, изначально свойственного шпане любого возраста, вторые из религиозных убеждений, не позволяющих витийствовать на мирские темы.
Пришлось снова браться за дело неутомимому начальнику планового отдела.
— Поскольку в наших переговорах наметился определенный прогресс, пора обсудить некоторые вопросы практического характера, — произнес он, постукивая по ладони железной указкой, очень похожей на шпагу. — Для наглядности мы изобразили Шеол и прилегающую к нему местность, так сказать, в горизонтальном разрезе. Схема эта довольно условная, но в более точной мы пока и не нуждаемся.. Сразу хочу сказать, что кое в чем нам повезло. В мире найдется немного мест, где на сравнительно небольшой площади сосредоточено столько подземных сооружений. Посмотрите сами. Метрополитен. пусть и недостроенный, — раз. Старинные катакомбы — два. Природные карстовые пещеры — три. Узел связи Министерства обороны — четыре. Калийные рудники, необитаемые и бездействующие, — пять. Ныне все эти объекты связаны между собой подземными коммуникациями, из числа которых здесь указаны только важнейшие. Вот этим красным кружком отмечен примерный район обитания летучих мышей. Гипотетическая прореха в структуре Грани должна находиться где-то неподалеку, иначе летучие мыши не успевали бы после ночной кормежки возвращаться к месту постоянного обитания. Можете убедиться, что водоемы, горные возвышенности и промышленные объекты, то есть факторы, способные, пусть и чисто условно, как-то повлиять на Грань, здесь отсутствуют. Первый участок пути, отсюда и до карстовых пещер, особой сложности не представляет. Им пользуются постоянно, и мха там практически нет. То же самое касается и самой пещеры. Сложности могут возникнуть лишь на последнем участке пути, где из-за мха придется идти вслепую. Тут многое будет зависеть от опыта и добросовестности проводника.
— А если он деру даст? Или загнется по дороге? — осведомился папа Клин. — Что тогда прикажете делать? Ложиться и подыхать?
— Ну зачем же сразу подыхать. — Начальник планового отдела довольно ехидно усмехнулся. — Есть сведения, что вы втайне от всех создали прибор, позволяющий видеть в полной темноте. Вот и захватите его с собой на всякий случай.
— Мы много чего создали, — насупился папа Клин. — И прибор, про который ты здесь толкуешь, тоже. Только тайн тут никаких нет. Можем даже его вам продать. Пользуйтесь на здоровье. Но учтите, это вещь такая, что в карман не положишь. Весит побольше пуда. И еще пуд — аккумулятор, которого хватает только на четыре часа. Значит, надо пару штук запасных с собой брать. Представляешь, сколько носильщиков потребуется?
— Представляю. Будем считать, что я пошутил. — Метростроевец уже и не рад был, что связался с вспыльчивым и злопамятным темнушником.
— Ты себе считай, как хочешь, только я таких шуток не понимаю. — Завести папу Клина было легко, зато утихомирить трудно. — Это не шутка, а натуральный наезд. Теперь слушай сюда. У нас, промежду прочим, тоже есть кое-какие сведения. Например, про то, что ваши хваленые лекари насобачились людям глаза переделывать. Чтобы они во мраке не хуже, чем на свету, видели. Кое-кто из наших на такую операцию согласен. Не задаром, конечно.
— Я, честно сказать, не совсем в курсе, — замялся начальник планового отдела. — Возможно, кто-нибудь из моих коллег внесет ясность…
— Было такое, — с явной неохотой признался начальник медотдела. — Правда, довольно давно. Вначале на опыты по улучшению скотопического, то есть ночного зрения возлагались большие надежды. Однако методика операций на сетчатке, связанная с заменой одного типа светочувствительных клеток на другой, оказалась чрезвычайно сложной. Многие из подопытных вообще утратили зрение. Единственный пациент, на которого мы возлагали определенные надежды, исчез при довольно загадочных обстоятельствах. Возможно, просто сбежал, воспользовавшись своим благоприобретенным даром. С тех пор всякая работа в этом направлении прекращена.
— Вас устраивает такой ответ? — обратился к папе Клину начальник планового отдела.
— Это не ответ, а одни отговорки. Правды от вас не дождешься, — буркнул тот, хотя развивать эту тему дальше не стал.
— Негоже вносить поправки в творение Господнее, — заметил кто-то из светляков. — Грех это тяжкий.
— Тогда и зубы вставлять грех! — возразили метростроевцы. — А уж аппендикс вырезать — тем паче!
На некоторое время деловой разговор превратился в бесплодное препирательство, однако в конструктивное русло его, как ни странно, вернули сами же светляки.
— Если совместный поход за Грань все же состоится, каким числом участников будут представлены разные общины? — поинтересовались они.
— Сначала надо определить общее число участников. Какое мнение по этому поводу имеет проводник? — Начальник планового отдела ткнул указкой в сторону Кузьмы.
— До пещеры можно хоть целым табуном идти, — ответил тот. — А уж после должно остаться не больше десяти человек. Им же всем за меня держаться придется.
— Значит, по трое человек от каждой общины, —подытожил метростроевец. — Что еще кому не ясно?
— Многое не ясно, — сказал папа Кашира вкрадчивым голоском. — Как от химер спасаться? Что с собой в дорогу брать необходимо, а что — ни в коем разе? Как споры решать, если раздор случится? А главное, как потом землю делить будем, если за Грань прорвемся?
— Это называется делить шкуру неубитого медведя. — Метростроевец даже рукой взмахнул. — Рано еще такие разговоры вести.
— Почему же рано? — Папа Кашира недобро прищурился. — У вас-то самих соответствующий планчик небось давно готов. Лучше заранее договориться, чтобы опосля глотки друг другу не рвать. Мы, например, претендуем на Крым, Одессу, Ростов и на Москву, конечно. Это из бывшего, нашенского. В Европе — на Италию и Францию. Для довеска можем Швецию взять. Так… — Он на мгновение задумался. — Берег турецкий и Африка нам ни к чему, а вот про Америку стоит подумать. Целиком ее взять, что ли?..
— Не жирно ли будет? — Метростроевец, похоже, принял слова папы Каширы за шутку и решил подыграть ему. — Гренландию хоть уступите. Или Аляску.
— Не-е, Аляску нельзя, — покачал головой темнушник. — Там рыжья много. В смысле золота… Хотя нет, берите, хрен с вами. А вот Флориду не уступим. И городишко этот, где кино снимают…
— Голливуд, — продолжая улыбаться, подсказал начальник планового отдела.
— Вот-вот! Телки там, говорят, классные.
— Куда разумнее будет разделить землю по заветам праотца нашего Ноя, — вмешались светляки, всерьез обеспокоенные перспективой остаться при дележке с носом. — Здесь представлены три общины, и у Ноя, как известно, было три сына. Симу досталась лучшая часть Азии, Яфету — Европа, Хаму — Африка. И каждому воздалось по делам его.
— Ну и кто здесь, интересно, Хам? — незамедлительно поинтересовался папа Кашира.
— Об том не нам судить, но из Писания следует, что потомство Яфета отличалось набожностью, Сима — трудолюбием, зато дети Хама имели буйный нрав, не почитали родителей своих, а дни проводили в праздности и разврате.
Каждое слово сопровождалось столь выразительными и тонкими интонациями, что дальнейшие комментарии, как говорится, были излишни. Теперь следовало ожидать соответствующей реакции со стороны темнушников, и она последовала без промедления.
— Вот вы как заговорили, Божьи люди, — с расстановочкой произнес папа Кашира. — Яфет, значит, ваш предок. В Европу, стало быть, захотели… А нас, хамов бесправных, в Африку, к мартышкам. Спасибочки… Только кукиш с маком вы получите, а не Европу! Сначала бороды свои от сала отскоблите, филоны зачуханные!
Назревал скандал, а возможно, и кровопролитие, поскольку перед началом совещания темнушники наотрез отказались сдать оружие и сейчас уже хватались за рукоятки ножей и самопалов. Что касается светляков, то под их просторными рясами мог скрываться и куда более внушительный арсенал.
Хозяевам, прежде тайно поощрявшим дрязги между светляками и темнушниками, теперь пришлось вмешаться самым решительным образом. Ведь понятно было, что при любом исходе заварухи ее в конце концов припишут проискам метростроевцев.
— Прекратите! — Начальник планового отдела застучал указкой по столу. — Вы все с ума по сходили! Какая Европа, какая Африка? Какие телки в Голливуде? Опомнитесь! Земля скорее всего мертва! Если не на все сто, то по крайней мере на девяносто процентов! Да и как вы собираетесь добраться до этой самой Америки? Морем, воздухом? С Божьих людей, конечно, какой спрос, они просто мирские дела давно забыли, но вы-то, бывшие связисты, должны знать, что корабли и самолеты дают о себе знать радиосигналами! Где эти радиосигналы? Вы ведь сами говорили, что после Черной Субботы эфир молчит!
— Эфир не молчит! Эфир воет и грохочет, как ливневые воды во время потопа! — Темнушники были не из тех, кого можно убедить разумными доводами. — Разве в реве потопа слышны человеческие голоса? Вот и радиосигналы глохнут в реве магнитной бури!
— Ничего себе буря! Тридцать лет подряд бушует! А почему тогда телефонная связь пропала? — Метростроевцы тоже не собирались сдаваться. — Если из-за чепухи такой сыр-бор разгорелся, как мы потом договариваться будем?
— А никак! Какой может быть договор с жуками хитрожопыми! Договорились заранее между собой, а теперь мутят баланду! Одним Европу подавай, поскольку они дети Яфета, другим лучшую часть Азии! Землю обетованную! То, что вы семиты, давно известно, только нас на понт не возьмешь! Свои мозги имеются!
— Да берите вы себе хоть две Европы! — Начальник планового отдела, стараясь справиться с нервами, гнул свою указку в дугу. — И Солнце с Луной в придачу!
Тут уж подняли ропот светляки:
— Кто дал вам право распоряжаться Божьими светилами? И Европами тоже не бросайтесь! Если добром не договоримся, жребий будем метать!
— Тихо! — внезапно для всех рявкнул Кузьма. — Подняли гвалт, как на Торжище, мать вашу растак! Сидя здесь в четырех стенах, можно решить только один вопрос — идти за Грань или не идти. Все остальные проблемы будем решать в пути. По мере, так сказать, их появления. Сами знаете, что в Шеоле каждый шаг может оказаться последним. Без удачи нам даже до пещер не дойти. А какая может быть удача там, где каждый друг друга подсидеть старается? Людей попрошу подбирать только уживчивых. Если вдруг кто-то сволочью окажется, сам его химерам скормлю. С собой берите все, что душе угодно. Вам же свое добро и тащить. Условие только одно. Когда до сплошных мхов дойдем, все зажигалки и кресала мне сдадите. А то, не ровен час, кому-нибудь взбредет на ум закурить или костерчик разжечь. Потом, если в живых останемся, я вам все верну. Можете не беспокоиться.
Простые и ясные предложения Кузьмы повлияли на враждующие стороны самым отрезвляющим образом. Возможно, мысль о необходимости компромисса подспудно уже созрела в сознании спорщиков, однако никто не хотел уступать первым. Поэтому вмешательство Кузьмы, человека вроде бы постороннего, пришлось как нельзя кстати.
Темнушники перестали требовать невозможного, метростроевцы больше не претендовали на некое исключительное положение, светляки прекратили к месту и не к месту упоминать Писание.
Со всех сторон на Кузьму посыпались вполне дельные вопросы, большинство из которых так или иначе касалось загадочных свойств мха-костолома, а в частности — его реакции на свет, столь опасной для подземных странников.
— По этому поводу есть разные мнения, — ответил он, — но лично я считаю, что таким способом мох спасается от огня. Он же сам по себе горячий, как торф. Представляете, какой может случиться пожар? Тем более что тяга в туннелях получше, чем в печной трубе. Выгорит к едреной матери не только сам мох, но и все, что его породило!
— А что его породило? — Слова, сорвавшиеся с губ Кузьмы чисто случайно, внезапно заинтересовали как светляков, так и темнушников.
— Кабы я знал! Да только просто так ничего не бывает. Гриб без грибницы не вырастет. Вошь без гниды не появится.
— Из ваших слов следует, что мох обладает признаками живого существа, — заметил начальник медотдела.
— Так оно, наверное, и есть. Веко тоже моргает при вспышке света. — Кузьма дотронулся до своего глаза. — Естественная реакция на опасность.
— Такая реакция предполагает наличие рецепторов, механизма прямой и обратной связи между ними, какой-то двигательной системы. Но все наши попытки обнаружить нечто подобное успехом не увенчались. Хотя надо признать, что мох устроен гораздо сложнее, чем растения, заселявшие прежде поверхность земли. Только клеток разных видов в нем насчитывается свыше пятидесяти. Да и не клетки это вовсе, если говорить в общепринятом смысле…
— Хорошо, а как вы сами объясняете поведение мха? — Полемика, бурлившая здесь целый день, была подобна болотной топи: уж если ступил в нее один раз, то скоро тебя затянет с головой.
— Мы полагаем, что здесь имеет место более простая поведенческая реакция, а именно — реакция питания. Вполне вероятно, что в свое время пищей для мха, основной или дополнительной, служили какие-то светящиеся существа.
— Что в лоб, что по лбу, — сказал Кузьма. — Знал я одного умельца, так он с синим светом опыты проводил. И все равно его мох сожрал.
— Вот заладили! Мох и то, мох и се, — проворчал папа Клин. — А без него, между прочим, некоторые Давно бы ноги с голодухи протянули. Это, считай, та Же самая манна небесная. Ты, Индикоплав, лучше скажи, какое отношение ко мху имеют химеры? Есть между ними что-нибудь общее?
— В широком смысле — да. А в узком — нет. Вошь, например, целиком зависит от человека, на Котором паразитирует. Химера же от мха не зависит. Может и сама по себе жить. Хотя и здесь не все просто. Есть такая химера, мы ее между собой точильщиком зовем, так она в тех местах, где чересчур разросшееся слоевище пробкой затыкает туннель, проедает его насквозь. Как бы для вентиляции.
— Для вентиляции?.. То-то я заметил, что там где много мха, вроде бы легче дышится. — Сказано это было с таким видом, словно папа Клин только что совершил эпохальное открытие.
— Пыли там меньше, вот и дышится легче, — бесцеремонно поправил его Кузьма.
Судя по всему, это замечание не понравилось темнушнику, и он (никого при этом не имея в виду конкретно) выразился в том смысле, что дышать порядочным людям мешает не пыль, а некоторые вконец оборзевшие дурогоны.
Между тем совещание почти выдохлось. Все его участники (в том числе и неутомимые метростроевцы) порядочно подустали и хотели побыстрее покончить с этой говорильней, тем более что окончательное решение как бы уже имелось. Оставалось только оформить его надлежащим образом и утвердить.
Усилиями метростроевцев, которые понимали толк в приказах, инструкциях и указаниях, целиком и полностью регламентировавших их жизнь, был рожден документ, названный довольно пространно и слегка коряво: «Совместная декларация полномочных представителей основных общин, временно населяющих подземный мир». Против термина «Шеол» бурно возражали светляки.
Начало похода, целью которого было проникновение за «так называемую Грань», намечалось уже на следующее утро. Такая спешка была связана с тем, что каждый день отсрочки уменьшал шансы экспедиции на успех. Как выразился начальник планового отдела: «Разойтись по домам и вновь собраться — это то же самое, что все начать сначала».
Возглавлял экспедицию совет, в который, помимо Кузьмы, входило по одному человеку от каждой общины. Однако решающее слово оставалось за проводником.
К вящему неудовольствию темнушников, пункт о принципах дележки земной поверхности был из декларации исключен. Вместо него осталась только туманная фраза, гласившая, что «основы будущего мироустройства будут рассмотрены отдельно при участии всех заинтересованных сторон».
Любые материальные ценности, обнаруженные за Гранью, в том числе и оружие, считались общим достоянием и до особого распоряжения дележке не подлежали.
От контактов с аборигенами, предположительно населяющими поверхность земли, предложено было воздержаться.
Начальник медотдела пояснил эту позицию так:
— Еще неизвестно, какие новые болезни появились там за этот срок. После открытия Америки европейцы наградили индейцев туберкулезом, а взамен получили сифилис.
За оставшееся время каждой общине предстояло выдвинуть из своих рядов по три кандидатуры, отличавшиеся выносливостью, самоотверженностью, терпимостью к чужакам (хотя бы относительной), а также имеющие опыт подземных странствий.
Кузьма почему-то не сомневался, что среди участников экспедиции окажутся и его старые знакомые.
Так оно и оказалось.

В ПУТЬ

Изнывая от тоски по стае (кто не имел сразу полсотни маленьких преданных друзей, тот не поймет этих чувств), Кузьма проснулся задолго до срока, назначенного для торжественных проводов экспедиции.
Сборы его, как всегда, были короткими — ноги в сапоги, баклагу через плечо, посох в руку.
Однако сегодня встал пораньше не только Кузьма. При встрече летучих мышей с их двуногим вожаком присутствовал Герасим Иванович Змей. Одет он был по-дорожному (то есть к обычной амуниции метростроевца добавились саперная лопатка, моток каната и карбидная лампа, из чего можно было сделать вывод, что начальник отдела техники безопасности примет личное участие в экспедиции или по крайней мере в ее первом этапе).
Вырвавшиеся на волю и почуявшие хозяина, зверьки буквально сходили с ума. Со стороны могло показаться, что туча злобных чертенят пытается растерзать одинокого человека, однако стремительные пике и удары крыльев были всего лишь демонстрацией восторга.
Неизвестно, как долго продолжалась бы эта свистопляска, если бы расчувствовавшийся Кузьма не откупорил баклагу.
Пока зверьки по очереди подлетали к поилке, он внимательно осматривал каждого из них. Скоро стало ясно, что стая уменьшилась сразу на пять голов (хорошо еще, что не пострадала элита, включая Князя, Ведьму и Бритву), несколько летучих мышей серьезно больны и почти все страдают от клещей-пухоедов, чего раньше почти не случалось.
Подозвав Змея, Кузьма сунул ему в руки Бритву, только что отвалившуюся от поилки. Если считать по человеческим меркам, она приняла в себя не меньше литра водяры. И это на последних месяцах беременности! Да еще и без закуски.
— Выбирайте клещей, — приказал Кузьма метростроевцу. — Теперь от здоровья летучих мышей будет зависеть наша жизнь… Да-да, вот эти маленькие насекомые и есть клещи. Только, пожалуйста, поаккуратней.
— Она же шипит! — Змей с трудом удерживал Бритву на вытянутой руке.
— Ничего страшного. Пошипит и успокоится. Особенно если поймет, что ей добра желают.
Сам Кузьма занялся Князем, запаршивевшим даже больше других зверьков, что, впрочем, было понятно — ни один самец не имел столько половых контактов (а значит, и возможности подхватить заразу), как он.
К тому времени, когда со всех сторон стали подтягиваться участники экспедиции, стая, освободившись от паразитов, уже расселась в рядок на верхней балке триумфальной арки, возведенной в честь досрочного окончания прокладки туннеля Большая Голь — Малая Голь.
Чувствовалось, что и гости, и хозяева так толков и не отдохнули. Это ведь только сказать легко: «Выберите лучших» — а на деле попробуй взвесь все достоинства и недостатки каждого отдельно взятого кандидата. Кто-то, может, и вынослив, да труслив. Кому-то в смелости не откажешь и в опыте подземных путешествий, но он на дух не выносит чужаков. Вот и разберись тут!
Юрка Хобота Кузьма заприметил еще издали. Компанию ему составляли два крепких «зубра», похожих друг на друга, как близнецы. (Впоследствии выяснилось, что один из них представляет семью папы Клина, а другой — папы Шатуры.)
Светляки не мудрствуя лукаво сделали ставку на Венедима, в чем Кузьма и не сомневался. Братья по вере, сопровождавшие его, своих лиц принципиально не открывали. Различать их можно было только по габаритам. Как кратко пояснил Венедим, оба славились своей святостью и большую часть жизни посвятили отшельничеству. Тот, что повыше, был молчальником. Тот, что пониже, — целебником, то бишь человеком, понимающим толк во врачевании.
Когда Кузьма проформы ради поинтересовался, каким способом следует лечить понос, целебник ответил, что самое лучшее средство от этой напасти — семь раз подряд прочесть молитву «Ниспошли на мя. Господи, райское благоухание».
Неоригинальны оказались и метростроевцы. В помощь Герасиму Ивановичу Змею они выделили парочку сотрудников отдела снабжения, хорошо запомнившихся Кузьме еще по памятной встрече на Торжище (правое плечо до сих пор ныло).
На каких принципах они собирались строить свои новые отношения с Кузьмой, оставалось загадкой. А ведь в экспедиции был еще и Юрок Хобот, не прощавший не то что обид, но даже косых взглядов. Впрочем, по Шеолу давно ходила шутка, что метростроевец, если ему прикажут, и с химерой ужиться может.
Таковы были девять спутников Кузьмы, намеревавшихся вместе с ним проникнуть за Грань. О том, что все они благополучно вернутся назад, не стоило даже и заикаться. Вопрос был в другом — вернется ли назад хоть кто-нибудь?
Ни одно более или менее серьезное начинание не обходилось у метростроевцев без шумных митингов, непременным участником которых был духовой оркестр, сохранившийся еще со времен Черной Субботы (говоря точнее, сохранились инструменты, а состав исполнителей поменялся почти что полностью).
Вот и сейчас все началось с лязганья медных тарелок, воя труб и грозного рокота барабанов. Летучие мыши, не привыкшие к подобной какофонии, дружно снялись с насеста и отправились на поиски более спокойного места. Один только юный Комарик, захмелевший больше других, выделывал под сводами туннеля замысловатые петли и виражи.
Начальник планового отдела, открывший митинг, произнес какие-то прочувствованные и в то же время ничего не значащие слова, годившиеся для любого другого торжественного случая, например, для прощания с телами героев, дело которых непременно продолжат их друзья и соратники.
Лишь в самом конце выступления прозвучала мысль о том, что преодоление Грани станет для человечества такой же важной исторической вехой, как заселение ариями Евразии и географические открытия шестнадцатого-семнадцатого веков (цепкая была память у начальника планового отдела, до сих пор досконально помнившего курс школьной истории).
Едва он закончил, как вышла небольшая неувязочка — светляки и темнушники рассорились из-за очередности выхода на трибуну. Некоторое время оттуда слышались реплики типа: «Позвольте Божье слово молвить!» и «Не лезь поперек батьки в пекло!»
Конфликт разрешился бросанием жребия. На этот раз удача улыбнулась светлякам, и самый голосистый из них произнес прочувственную проповедь о грядущем торжестве богоизбранной святокатакомбной церкви.
Обиженный и на жребий, и на весь белый свет, папа Клин был краток. В довольно грубоватой манере он пожелал метростроевцам новых туннелей, светлякам — новых катакомб, а своей братве — удачи во всех начинаниях как по эту, так и по ту сторону Грани. Кроме того, он напомнил, что версия о первородности мрака, являющегося как бы изначальным источником всех других стихий, до сих пор никем не опровергнута.
В последний момент вспомнили и о Кузьме Индикоплаве, однако от предложения сказать напутственное слово он наотрез отказался.
Оркестр опять сыграл что-то веселенькое, и участники экспедиции занялись последними приготовлениями — проверяли амуницию, подгоняли лямки рюкзаков, перематывали портянки, а темнушники еще и пили с провожающими на посошок.
На первых порах отряд возглавил Змей, досконально знавший все окрестные ходы и выходы. Предполагалось, что Кузьма возьмет бразды правления в свои руки только на последнем, самом опасном участке пути.
Сначала все шло, как говорится, без сучка без задоринки. Туннель был сухой и просторный. Мох повсеместно отсутствовал. Света хватало с избытком — его давали не только электрические лампочки темнушников и карбидные фонари метростроевцев, но и факелы святокатакомбников.
Князь, догадавшийся, что в услугах летучих мышей никто пока не нуждается, увел стаю на кормежку.
Уже в самом начале похода отряд разбился на тройки, только Кузьма топал отдельно. Когда это ему надоело, он присоединился к светлякам. На шутливое предложение спеть какой-нибудь приличествующий случаю псалом, молчальник ответил выразительным звуком, похожим на шипение змеи, а целебник буркнул что-то начинающееся на «Изыди…».
Не увенчались успехом и попытки разговорить Венедима. На все вопросы он отвечал односложно и как-то сдавленно. Очевидно, присутствие братьев по вере не располагало к откровенности. Поняв это, Кузьма перешел к темнушникам.
«Посошком» у них дело не ограничилось — и сейчас глазки всех троих маслено поблескивали.
— Прими на грудь. За удачное начало и благополучный конец! — Юрок на ходу нацедил кружку водяры, тем самым демонстрируя свое благорасположение к Кузьме. — А о прошлом забудем,
— Приму, — ответил тот. — За хорошие слова как не принять. Но пусть эта кружка будет последней. Здесь не Торжище. Скоро такая лафа кончится, — кивнул он на гладкие стены туннеля. — И уж тогда придется смотреть в оба.
— Думаешь, мы сейчас не смотрим? — горячо зашептал Юрок. — Еще как смотрим! Нельзя метростроевцам доверять. А светлякам тем более. У каждого что-то свое на уме. Не наши люди! Ох не наши!
— Наши или не наши, а мириться с их присутствием придется, — сказал Кузьма с нажимом. — Таков был наш уговор.
— Мы уговор первыми не нарушим, — пообещал Юрок. — Но и всякие козни терпеть не собираемся. В случае чего такой сдачи отвалим! Вспомни, как на Торжище вышло. Вас обоих повязали, а я ушел. Никогда не прощу этих гадов! — Он метнул в сторону метростроевцев злобный взгляд. — Вон тот рыжий, между прочим, меня по скуле звезданул. Эх, не успел я тогда их всех перестрелять!
После этого крайне воинственного высказывания Юрок внезапно успокоился (а может, просто потерял по пьянке нить разговора) и стал описывать прелести оставшегося за Гранью мира, который он представлял себе исключительно со слов папы Каширы, до призыва на военную службу успевшего посетить такие распрекрасные города, как Москва, Электросталь и Люберцы.
— Представляешь, — говорил он, невпопад жестикулируя длинными руками. — Улицы были освещены, и музыка до полуночи играла. Люди пять дней в неделю работали, а два отдыхали. Лакали водяру, играли в карты, баб трахали. Баб тогда было столько, что они мужикам сами на шею вешались. Выбирай любую. Пешком никто не ходил. Из одного места в другое на разных машинах ездили, а иногда даже по воздуху летали. Еды на каждом шагу — горы. И не консервы какие-нибудь, и тем более не мох. Все самое вкусное — грибы, земляные черви, улитки, сало. Не хочешь есть — развлекайся. Танцы, карусели, кино — пожалуйста! Ты хоть знаешь, что такое кино?
— Слыхал от отца. Но представляю смутно.
— И я смутно, — вздохнул Юрок, но тут же опять зажегся. — Ты мне прямо скажи! Как на духу! Попадем мы в тот мир али нет?
— Если и попадем, то ни кина, ни танцев там уже не застанем.
— Скучный ты человек, — скривился Юрок, чье настроение менялось каждую минуту. — Хоть бы успокоил…
— За успокоением ты к светлякам обращайся, — ответил Кузьма. — А я по другим делам спец.
— Знаю я твои дела. — Юрок мрачнел на глазах. — Из порядочных людей дураков делать да химер призывать. Эх, попался я, как муха в баланду!
— Еще не поздно вернуться.
— Поздно! — Юрок аж зубами заскрежетал. — Папа Кашира не простит, если я с полдороги вернусь. У него планы — ого-го! И попробуй только их не выполни. Уж лучше сразу химере в лапы.
— Строгий у вас папа.
— С нами иначе нельзя, — признался Юрок. — Забалуем…
Убедившись, что темнушники начинают трезветь, Кузьма покинул их и догнал тройку метростроевцев, энергично шагавших впереди.
— Здравствуйте! — Рыжий здоровяк, на которого имел зуб Юрок, оскалился в улыбочке.
— Здравствуйте, — сдержанно ответил Кузьма. — Давно не виделись.
— А кто в этом виноват? Меньше надо было с темнушниками якшаться. Нашли себе, понимаешь ли, друзей. — Никаких угрызений совести рыжий метростроевец, похоже, не испытывал, а, наоборот, как бы даже гордился тем, что однажды засунул неуловимого Индикоплава в мешок. — Почаще наведывайтесь в нашу компанию.
— Нет уж, лучше воздержусь. — Кузьма машинально потрогал больное плечо. — Я, собственно говоря, по делу…
— Слушаю вас, — отозвался Змей, печатавший шаг, как на параде.
— Поскольку вы сейчас вроде как за старшего, прикажите убавить освещение. Зачем эта иллюминация? Вполне достаточно одной лампы или одного факела.
— Спасибо за совет. Но хочу напомнить, что руководство у нас коллективное. Приказывать я могу только «налево, направо». — Змей изобразил рукой извивы пути. — А в остальном каждый волен поступать как ему заблагорассудится. Зачем мне лишний раз на скандал нарываться? Тут попробуй только тронь кого-нибудь!
— Раньше-то вы посмелее были, — усмехнулся Кузьма. — Особенно когда меня всякой ерундой попрекали. Да, меняются люди… Но учтите, что с такими настроениями далеко не уйти. Этак нам придется по каждому пустяку отдельное совещание собирать.
— А как вы думаете! Придется.
— Боюсь только, что химеры или потоп не станут дожидаться, пока мы вынесем соответствующую резолюцию.
— Я не против единоначалия, — заверил его Змей. — Но в нашем случае это вряд ли возможно. Тем более что принципы единоначалия противоречат условиям трехсторонней декларации.
Можно было представить, какой раздрай творится сейчас в душе метростроевца, с одной стороны, приверженного принципам единоначалия, а с другой — не привыкшего брать под сомнение букву основополагающего документа.
— Ладно. — Поняв, что говорить здесь не о чем и не с кем, Кузьма стал отставать. — Посмотрим, как наши дела дальше сложатся. Жизнь — штука такая: сама все по местам расставит. Жаль только, что не все до этого момента доживут.
— Куда, кстати говоря, подевались ваши крылатые дружки? — оглянулся Змей. — Что-то последнее время их не видно и не слышно.
— Им сейчас надо побольше летать. Сдувать тюремную пыль с крылышек…

Положение, в котором очутился Кузьма (не по собственной воле, но со своего согласия), нравилось ему все меньше и меньше.
В такой компании даже водяру нельзя было пить а не то что за Грань идти. Людишки подобрались — хуже некуда. Случись какая-нибудь беда (а она обязательно случится), так никто друг другу даже руку не подаст. Не понимают, дураки, что в Шеоле может спасти только взаимовыручка.
Проще всего было бы забрать стаю и при первом удобном случае смыться. Пусть эта разношерстная шатия-братия сама расхлебывает кашу, которую заварили их начальники, бугры и игумены.
Да только как потом от позора спастись? Как свое честное имя от грязи очистить? Как перед людьми оправдаться?
Ведь по Шеолу сразу поползет подлый слушок. Ах, какая сволочь этот Кузьма Индикоплав! Какой душегуб! Какой негодник! Сначала согласился быть проводником, да и не задаром, конечно, а потом бросил доверившихся ему бедолаг на произвол судьбы, сгубил ни за что ни про что!
Тогда уж ни к светлякам, ни к темнушникам, ни к метростроевцам в гости не завернешь. Да и на Торжище не пустят — проклянут. Останется только одно — породниться с милейшим семейством Шишкаревых.

Нет, без невосполнимых потерь из этой ловушки не выбраться. Придется идти до самого конца, каким бы печальным или, наоборот, счастливым он ни оказался. Тот, кто задумал и спланировал это рискованное предприятие, все рассчитал точно.
Хорошо еще, что первый день пути (в плане психологическом — самый трудный) обошелся без серьезных конфликтов, хотя косых взглядов и колких словечек хватало.
Туннель дошел до скальных пород, где метростроевцы намеревались со временем устроить каменоломню, и на этом закончился. Дальше предстояло пробираться извилистыми ходами, руслами подземных рек и норами неизвестного происхождения, в которых мог свободно ориентироваться только Кузьма.
Прогулка окончилась. Впереди намечалось тяжкое и опасное дело. О том, что ожидало экспедицию в самом конце пути, вообще не хотелось думать.
Надо было дождаться чересчур загулявших летучих мышей, и Кузьма завел разговор о ночлеге. В любой иной ситуации могли возникнуть споры, но гранитные стены тупика, в котором оказался отряд, были довольно весомым аргументом в пользу этого предложения. Как говорится, скалу головой не прошибешь.
Перед сном, конечно же, решили подкрепиться. Каждый ел свое, хотя и не забывал коситься на соседей — а что у них вкусненького? Самое обильное угощение оказалось у темнушников, к которым и подсел Кузьма (согласно трехсторонней декларации кормежка проводника возлагалась на участников похода).
— Выпьешь? — Юрок с готовностью отвинтил колпачок своей фляжки.
— Нет, — покачал головой Кузьма. — И вам не советую. Будет у нас еще и повод, и время.
Темнушники переглянулись между собой, но прекословить не стали, что для них было столь же несвойственно, как и леность для метростроевцев. Видимо, понимание всех тягот и опасностей грядущего похода дошло даже до этих забубенных головушек.
Впрочем, ужин прошел в непринужденной обстановке. Ножом вскрыли банку мясной тушенки, на этикетке которой было изображено какое-то рогатое животное, и, дабы уязвить Юрка, стали спорить, кто это — бык или корова.
Юрок отыгрался чуть позже, когда в очередной банке оказались консервированные помидоры и он стал доказывать, что это яйца зубров. Поскольку те, кто родился в Шеоле, никаких овощей отродясь не видели, с такой версией согласился даже Кузьма.
Отходя ко сну, охрану выставлять не стали. Потоп заранее предупредит о себе грозным ревом, а от химер никакая охрана не спасет.
Уже во второй половине ночи, когда все давно успокоились, Кузьма, всегда спавший вполглаза, почуял, что к нему кто-то приближается — не во весь рост и не ползком, а на полусогнутых.
Выставив вперед острие посоха, он спокойно дожидался непрошеного визитера и только в последний момент, когда их разделяло всего шагов пять, опознал Венедима.
— Я здесь, — шепотом произнес Кузьма, а когда светляк осторожно уселся рядом, добавил: — Не спится?
— Спится, — так же шепотом ответил Венедим. — Просто поговорить захотелось.
— Давай. Про кого будешь говорить? Про пророков, про мучениц или про блудниц?
— Когда придет время, поговорим и о них… Тут совсем другое. Честно сказать, не нравится мне это путешествие.
— И мне не нравится, — согласился Кузьма. — А куда деваться? Не с вас ли все началось? Кто первым подал идею покинуть преисподнюю и перейти в царство Божье?
— Игумен. Серапион Столпник.
— Раньше, значит, об этом и речи не было?
— Как тебе сказать… И да, и нет. Душой-то мы всегда к небу стремились. Это плоть нас к обжитому месту привязывала.
— Тогда твоя душа должна сейчас торжествовать.
— Должна, да не торжествует… Я, конечно, поднимаю, что между Писанием и жизнью есть разница. Но чтобы такая! Получается, что путь в царство Божие прокладывают бандиты и безбожники. И не благодать Господня осеняет нас, а злоба и недоверие.
— Тебе-то что… Просто не обращай внимания. Кроме бандитов и безбожников, здесь есть и твои братья по вере. С ними и общайся.
— Хороши братья, которых я в первый раз вижу.
— В словах Венедима была печаль и горечь. — Что-то я не понял… Они светляки или нет? — удивился Кузьма.
— Ты хотел сказать — святокатакомбники? — поправил его Венедим.
— Не придирайся к словам. Считай, что я имел в виду именно святокатакомбников.
— Скорее всего — да. Но лично я их раньше не встречал, могу побожиться. Лиц своих они никогда не открывают, от бесед уклоняются. Но молчальника еще можно понять. А почему молчит целебник? Меня заранее предупредили, что оба они затворники, до последнего времени жившие в строгом уединении. Но раньше я знал всех затворников. Не так уж их и много было. А про этих двоих мне ничего не известно.
— Получается, Веня, что ты такой же одинокий, как и я. Сама судьба ворожит, чтобы мы друг дружки держались.
— Я не одинокий. Со мною Бог. — То, как это было сказано, не оставляло сомнений в искренности Венедима.
— И я не одинокий. — Кузьма поймал в воздухе первую из возвращающихся летучих мышей. А значит, не пропадем…
День начался нехорошо. Метростроевцы недосчитались одного из дорожных мешков и сразу подняли шум. Куда он девался и что именно в нем хранилось, так и осталось тайной, но страсти мгновенно накалились.
Все бросились проверять свой багаж, и случилось то, что в подобной ситуации должно было случиться, — если ищешь возможную пропажу, она обязательно обнаружится. У кого-то исчезла фляга с водярой, у кого-то портянки, у кого-то оставленный на завтра кусок свиной колбасы.
Напрасно Кузьма взывал к благоразумию, напрасно доказывал, что все эти вещи во время ужина просто завалились куда-то и скоро найдутся. Зерна взаимного недоверия, посеянные еще отцами, дали сейчас пышные всходы. За кусок колбасы люди готовы были перегрызть друг другу глотку.
Вместо того чтобы заниматься делом, пришлось собирать экстренное совещание.
— Ваши мешки я искать не буду, — решительно заявил Кузьма, как-никак обладавший правом решающего голоса. — Портянки тем более. Сами виноваты. Не будьте раззявами. А если друг другу не доверяете, впредь выставляйте на ночь сторожей.
Речь эта, по местным понятиям чересчур либеральная, никого не проняла, и с разных сторон посыпались требования о проведении тщательного дознания, о взаимном обыске и о возмещении ущерба. Кузьме пришлось заговорить по-другому:
— Если не хотите идти за Грань, так и скажите! Можете оставаться здесь и обыскивать один другого хоть целый год. Только с теми, кто вас послал, потом сами будете разбираться. И мой привет им передавайте. — Кузьма сделал вид, что собирается уходить.
Это слегка отрезвило конфликтующие стороны.
Юрок схватил его за одну руку, Змей — за другую, а светляк-целебник заступил дорогу. Все трое стали неохотно и неискренне каяться.
— Так и быть, — сказал Кузьма в ответ на настоятельные просьбы остаться. — Поверю вам в последний раз. А теперь собирайтесь. Через полчаса выступаем.
Пронзительный писк Князя как бы подтвердил