них наиболее удобные пути.
Дабы сбить химер с толку, Кузьма изготовил для каждого спутника накидку из молодого мха, в которую при желании можно было завернуться, как в плащ-невидимку. Абсолютной безопасности это, конечно, не гарантировало, но, по словам Кузьмы, иногда помогало.
Грань сейчас была далеко, и людям, познавшим все ее прелести, даже не хотелось думать о том, что скоро им вновь придется столкнуться с этим совершенно чуждым человеку порождением неведомого мира.
Отравленная вода давно ушла в глубины Шеола, мох просох, а дурной запах выветрился (впрочем, приятных запахов здесь отродясь не знали). Вот только туннельчик им опять достался не из самых просторных, зато уж извилистый, как хвост дракона на почитаемой светляками иконе «Чудо Георгия о змие».
Конечно, можно было бы вернуться в прямой и достаточно широкий Ловчий туннель, которым обычно пользуются охотники за летучими мышами и откуда отряд вытеснили здухачи, но Кузьма решил впредь придерживаться путей окольных, малохоженых. Повадок новых врагов — здухачей он изучить, конечно, не успел, но по опыту знал, что подземные твари, как правило, предпочитают привычные дорожки, протоптанные еще их предками, и только люди да в меньшей степени крысы способны в зависимости от обстоятельств прокладывать все новые и новые маршруты.
Уже довольно давно Кузьма размышлял над вопросом: какие именно причины могут заставить Грань расступиться, дав обитателям Шеола выход на поверхность?
Не вызывало сомнений, что Грань и мох-костолом как-то связаны между собой. Мох в общем и целом был неистребим, но каждое отдельно взятое слоевище боится огня, извести, соли. Зато химеры, явно принадлежащие к тому же корню, вообще ничего не боятся, ну разве что хорошего заряда взрывчатки. Нет, привычные средства, которыми человек тысячи лет боролся с природой, тут вряд ли помогут…
А так ли вездесуща Грань, как это кажется людям, погребенным под нею? Равнины — это одно, но ведь существуют еще горные пики, вулканы, ледники, моря, океаны. Трудно представить, чтобы Грань в той своей форме, какой она видится снизу, могла противостоять буйству водной стихии, размывающей даже самые прочные скальные породы. Хотя ничего еще не известно… Грань скорее всего только внешняя оболочка чего-то совсем иного, чему подвластны не только земные океаны, но и небесные звезды. И потом — как добраться отсюда до океана?
Неплохо бы воспользоваться специальными костюмами, защищающими человека от всяческих внешних воздействий. Ведь были же, говорят, раньше скафандры, в которых и на дно моря спускались, и в пустоте летали, и в огонь ходили. Хотя, если бы нечто подобное у темнушников или метростроевцев имелось, они вряд ли обратились бы за помощью к Кузьме Индикоплаву.
Остается одна надежда — летучие мыши. Авось хоть они не подведут. Надо только проследить, чтобы дикари не потрепали стаю. Не любят они почему-то своих прирученных сородичей. Впрочем, те отвечают им полной взаимностью, за исключением разве что брачного периода, когда инстинкт размножения уравнивает всех…
В странствиях по мрачным закоулкам Шеола человека подстерегает много смертельных опасностей — химеры, мох-костолом, потоп, обвалы, бездонные ямы, людоеды, голод, жажда, а теперь еще и здухачи. Но случается, что подземный мрак убивает и сам по себе.
Об этом Кузьма вспомнил сразу после того, как за его спиной раздался вопль, такой отчаянный, словно из несчастного человека разом изверглось все, на чем прежде держалась жизнь.
Такие вопли, сразу переходящие в хрип, зубовный скрежет и утробное мычание, ему приходилось слышать и прежде. Так начинался первый и еще не самый страшный приступ болезни, причиной которой становится страх перед вечным мраком.
Отряд сразу остановился. Послышались растерянные голоса:
— Держите его, держите!
— Ай, кусается!
— Да что же это такое? Из него пена фонтаном прет!
Кузьма бросился назад и, растолкав людей, от которых сейчас не было никакого проку, изо всей силы навалился на бьющееся в конвульсиях тело. Скорее всего это был метростроевец, странности в поведении которого — потухший взгляд, бессвязные речи, скованность движений — Кузьма заметил еще накануне.
Ничего страшного пока еще не случилось. Болезнь проходила сразу после того, как исчезала ее первопричина — тьма. Однако в настоящий момент помочь страдальцу было нельзя — мох-костолом не позволил бы и свечку зажечь.
А неведомая сила продолжала ломать метростроевца, то выгибая, то скручивая его тело. Руки судорожно шарили вокруг, выдирая клочья мха. Если бы не посох, который Кузьма успел вставить несчастному в рот, он давно бы откусил себе язык и переломал все зубы.
Такой приступ мог продолжаться как угодно долго и закончиться самым плачевным образом — если не смертью, то безумием. Существовал лишь один способ угомонить больного — напоить его, как говорится, вдрабадан.
— Все сюда! — приказал Кузьма. — Держите его за руки и за ноги. Только старайтесь костей не сломать… Да не меня, гады, хватайте, а его!
Пока четверо добровольцев пытались осилить взбесившегося метростроевца, Кузьма разжал ему рот пошире и вместо посоха вставил в рот горлышко баклаги.
Немало водяры расплескалось впустую или вместе с пеной излилось наружу, кое-что и в дыхательное горло попало, но добрая порция, этак с четверть литра, ушла по назначению.
Мышцы метростроевца вскоре обмякли, и припадок пошел на убыль. Дыхание мало-помалу успокоилось, зубы перестали лязгать.
— Что с ним? — растерянно спросил Змей.
— Болезнь такая. Вроде как бешенство. Только не заразная, — ответил Кузьма.
— Он выздоровеет?
— Если очнется при свете…
— А если в темноте?
— Тогда все начнется сначала.
— Как же быть?
— Надо перетащить его в такое место, где нет мха и можно пользоваться светом. Только там он может прийти в норму.
— А дальше? Нам он, наверное, уже не попутчик?
— Оставим его одного с запасом еды, а на обратном пути подберем. Шанс, конечно, мизерный, но ничего другого тут не придумаешь… Нельзя было такого человека брать в поход!
— Кто же знал… — вздохнул Змей.
— Для чего вы тогда целый медотдел содержите? Летучих мышей потрошить?
Метростроевец вдруг икнул и забормотал:
— Будет исполнено… Глаз не спускать… Особенно с проводника… Действовать по инструкции…
— Бредит, — как бы оправдываясь, произнес Змей.
— Ничего он не бредит! — решительно возразил Юрок. — Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Ты лапу-то убери, не зажимай ему пасть! Сейчас мы много чего интересного узнаем.
Пьяный метростроевец между тем продолжал откровенничать, перемежая слова иканьем и мучительными стонами:
— …Главные враги… Связисты то же самое… В прямой конфликт не вступать… Привлечь на свою сторону… Если удастся… Контролировать каждый шаг… Не останавливаться перед крайними мерами…
— Про какие это крайние меры разговор идет? — зловеще поинтересовался Юрок, и что-то затрещало в темноте, не иначе как рубашка Змея.
— И в самом деле… — произнес Кузьма, прислушиваясь к происходящей во тьме возне. — Почему бы вам, дорогой Герасим Иванович, не объяснить нам смысл этого бреда? Очень уж он какой-то… детальный.
— Что вы хотите от пьяного человека? — ответил Змей, продолжая активно отбиваться от Юрка. — Сами же напоили, да еще и спрашиваете!
— Вот кто приложил руку к безвременной кончине Коляна Самурая! — изрек светляк-целебник. — Да еще, иуда, на других хотел вину свалить!
— Придушить обоих гадов без суда и следствия! — такую радикальную идею мог подбросить только Юрок Хобот.
Ситуация вновь потребовала срочного вмешательства Кузьмы, и, целиком отдавшись миротворческой деятельности, он позабыл про другие опасности (мало того, даже на тревожный писк летучих мышей отреагировал с запозданием).
Стае такое наплевательское отношение к себе, естественно, не понравилось, и налетевший Князь довольно чувствительно хлестанул Кузьму крылом по голове — не зевай, дескать, беда ведь совсем рядом! Не прошло и полминуты, как выяснилось, что сюда на предельной скорости направляется химера.
Спасаться бегством, а тем более устраивать во мху укрытия было уже поздно.
— Шухер! — крикнул Кузьма. — Немедленно рассредоточиться! Залезайте под накидки, которые я вам сделал, и ни гугу!
В спешке он как-то выпустил из виду, что до пьяного метростроевца его распоряжения вряд ли дойдут, а когда опомнился, время уже было потеряно — на них неслось что-то куда более стремительное, чем обвал или потоп.
Впрочем, оставалась еще надежда, что Змей успеет позаботиться о своем беспомощном товарище, но ей, увы, не суждено было сбыться. Волосы Кузьмы еще трепетали от вихря, поднятого химерой, а рядом уже раздался хруст, словно на грудную клетку человека осел огромный валун.
С метростроевцем было покончено в считанные секунды, и всем уцелевшим в живых не оставалось ничего иного, как уповать на милосердие судьбы.
Химера ворочалась где-то рядом, и по накидке Кузьмы время от времени хлестали струи крови, которые она выжимала из покойника.
Положение было ужасное, но мысли в голове у Кузьмы рождались с необыкновенной быстротой и ясностью. Кто прозевал беду — он сам или стая? Успели ли спастись летучие мыши? Как долго может продолжаться этот кошмар? Каким будет его продолжение? И что это вообще за тварь такая, которая не уносит добычу с собой, а душит на месте? Неужели…
Кузьма чуть-чуть приподнял край накидки. Мрак, как всегда, стоял полнейший (хотя он мог без труда определить, где конкретно находится любой из его спутников), однако в этом мраке билась неизвестно откуда взявшаяся крохотная оранжевая искорка, к которой вскоре присоединилась другая. Еще через несколько мгновений из искорок — оранжевых, голубых, желтых — образовался целый хоровод.
Вот оно что! Оказывается, на них напала не просто химера, а знаменитая химера-зажигалка, в данной ситуации, наверное, самая опасная из всех своих товарок.
— Разбегайтесь! — завопил Кузьма. — Быстрее!
Отбросив накидку, которая уже не могла помочь, а только сковывала движения, он рванул подальше от этого места, предназначенного стать общей могилой для всего отряда. Это же надо так глупо попасться! Пронеси, Господи, и тогда, возможно, я поверю в милосердие твое!
Мох за спиной ожил — зашуршал, зашелестел, даже заскрипел, а потом раздалось глухое и могучее — чмок! — это слоевище сомкнулось с силой, способной расплющить не только человека, но и что-нибудь гораздо более прочное, например, железную кастрюлю.
Кузьме теперь и ноги не надо было переставлять — его швырнуло вперед, словно пробку из бутылки с перебродившей брагой.
Все! Спасся! И на этот раз спасся! С такой мыслью Кузьма рухнул на пол туннеля и дальше уже покатился кувырком.
То, что уцелели и все его спутники — за исключением, разумеется, несчастного метростроевца, — можно было назвать чудом (Венедим потом вполне серьезно утверждал, будто бы голос Кузьмы уподобился волшебной силе, сметающей все вокруг).
Спустя некоторое время, когда мох восстановил прежнюю форму, они вернулись на старое место. От метростроевца осталось немного — пуговицы, пряжка от ремня, металлическая амуниция. Нет, остался еще запах — тяжкий запах крови, алкоголя, кала.
На стенах и потолке туннеля время от времени вспыхивали искорки, совсем уже тусклые, но сейчас они были не опасны.
Способность связно изъясняться вернулась к Кузьме не сразу, и первое, что услышали от него вконец ошарашенные спутники, был рассказ о химере-зажигалке, редкой даже для Шеола бестии, предназначение которой, по-видимому, состояло в подкармливании мха-костолома, для чего она, наткнувшись на случайную добычу, провоцировала слоевище на немедленные действия. Сама химера при этом тоже превращалась в мокрое место, но довольно скоро обретала прежний вид и как ни в чем не бывало продолжала обделывать свои поганые делишки.
Страшная смерть метростроевца как бы сняла с него (а заодно и с Змея) все обвинения, и никто больше не посмел возвращаться к этой теме.
Впрочем, как вскоре выяснилось, отряд пострадал не только в численном отношении. Пропали или пришли почти в полную негодность почти все припасы, брошенные во время поспешного бегства. Кое-что, правда, удалось у мха отвоевать, но, скажите на милость, какой прок от сухарей, перемешавшихся с карбидом, или от расплющенных в лепешку консервных банок? Хорошо хоть, что уцелела водяра, с которой Кузьма не расставался ни на минуту. Зато его неизменный посох превратился в щепки.
Все случившееся было для Кузьмы весьма чувствительным ударом. Как ни крути, а в гибели метростроевца и в потере съестных припасов (слава богу, что не пострадали оружие и амуниция, которую люди просто не успели сбросить с себя) усматривалась его прямая вина. Именно он выбрал этот маршрут, он не предпринял никаких мер к спасению метростроевца, хотя и заметил явные сдвиги в его психике, он не успел вовремя подать сигнал тревоги.
Оказывается, странствовать по Шеолу в одиночку и водить за собой целую гурьбу чужих людей — совсем не одно и то же. Нет, не за свое дело он взялся, не за свое!
Единственным утешением было то, что стая не понесла никакого урона и готова была хоть сейчас продолжить путь. Душевные терзания не были свойственны летучим мышам, и в этом им можно было только позавидовать.
Люди вновь обвязались веревкой и сквозь непроглядный мрак двинулись вперед. Без посоха Кузьме приходилось не сладко — руками долго не намашешься, да и коротковаты руки-то, — он даже подумал, что через много-много лет, если люди к тому времени, конечно, не вымрут, передние конечности их потомков превратятся в длинные щупальца, способные, как усики насекомых, и осязать, и слышать, и обонять, и даже ощущать вкус.
Теперь приходилось постоянно быть настороже, и это отвлекало от мрачных дум. В успехе экспедиции Кузьма уже почти разуверился, но тем не менее решил идти до конца, то есть до момента гибели последнего из спутников. По собственной воле повернуть назад такие фанатики, как Змей или светляк-целебник, вряд ли посмеют.
Понимая, как трудно людям долго пребывать в неведении, Кузьма стал на ходу излагать план дальнейших действий. Поскольку окольный путь не оправдал возлагавшихся на него надежд, то сейчас разумнее было бы вернуться в Ловчий туннель, который совсем недавно им пришлось покинуть отнюдь не по доброй воле. Там хоть свет можно было зажечь. Что касается здухачей, то они скорее всего стали жертвами недавнего потопа. В противном случае придется отбиваться всеми подручными средствами, а в основном — взрывчаткой, если таковая еще осталась.
— Осталась, — буркнул Змей, имевший все основания считать себя жертвой облыжного обвинения. — Взрывчатка осталась. Зато еды нет.
— Ничего страшного, — сказал Кузьма, и на эту короткую фразу ушел весь остаток его оптимизма. — Просто не надо уделять этой проблеме слишком много внимания. Человек способен без всякого ущерба для себя голодать целую неделю, а то и больше. Говорю вам как знаток. Сам бывал в таких переделках. И, как видите, жив-здоров. В крайнем случае станем есть мох. А чем вас жабы или мокрицы не устраивают? Если хотите, научу вас ловить крыс. Главное, добраться до карстовых пещер. Там на летучих мышах отъедимся.
Слова Кузьмы возмутили светляка-целебника. Употреблять поганую пищу он заранее отказывался, прозрачно намекая при этом, что ответственность за нормальную кормежку отряда несет проводник.
— Дело ваше, — спокойно ответил Кузьма. — Вы к постничеству с малолетства приучены. Для вас голод только во благо. Хотя, если честно сказать, летучая мышь — тварь куда более чистая, чем ваши свиньи. Она ведь только мошкарой да грибами питается.
— Кончай ныть! Если надо, то и поголодаем, — поддержал Кузьму Юрок (после того как численность метростроевцев и темнушников опять сравнялась, он как-то воспрянул духом). — В крайнем случае охотников подкараулим, которые здесь шляются. Пусть поделятся съестными припасами.
Кузьма хотел было сказать, что участь этих охотников скорее всего незавидная и они сами стали съестными припасами для червей и крыс, но в последний момент смолчал, дабы не усугублять и без того подавленное настроение спутников.
Подземный лабиринт, окружавший их сейчас, был Кузьме более или менее знаком. Последний раз он бывал здесь, кажется, лет пять назад. Для того я чтобы попасть в Ловчий туннель, нужно было искать спуск, ведущий направо. Таких здесь хватало, но вся проблема состояла в том, что по пути предстояло миновать огромный провал, называвшийся «Яйцом». Стены его были почти отвесны, но по одной из них была проложена узенькая — в два шага шириной — тропа. После каждого потопа провал превращался в озеро, но обычно вода довольно быстро покидала его. Мха в тех местах тоже хватало, но в достаточно обширных пустотах, где пол и потолок разделяли десятки метров, он не представлял опасности для человека. Во всяком случае, пока.
Стая, быстро разобравшаяся, что именно от нее хочет Кузьма, быстро отыскала кратчайший путь к провалу. Никаких сомнений при этом выказано не было. Это обнадеживало, хотя понятия о степени опасности маршрута у людей и летучих мышей не всегда совпадали. Рожденным летать достаточно трудно понять тех, кто привык всю жизнь топать ногами.
Прошло не так уж и много времени, как лаз закончился, и черная пустота, угадываемая лишь по гулкому эху, разверзлась перед ними. Только тогда Кузьма позволил зажечь свет. Вниз вели высеченные в камне грубые ступени, и, насколько доставали лучи фонарей, везде поблескивала черная вода, еще хранившая едва уловимый запах той мерзости, которая была растворена в ней.
Рассмотреть какие-либо подробности отсюда было просто невозможно, и пришлось спуститься на десять-двенадцать ступенек вниз, предварительно освободившись от страховочной веревки.
Вода, стоявшая необычайно высоко, покрывала тропу примерно на полметра. В одиночку Кузьма, возможно, и решился бы прогуляться по ней, но вот за безопасность всей честной компании поручиться не мог. Достаточно было одного неверного шага, чтобы человек, не имеющий никакого представления о плавании, оказался бы в глубокой воде. Попробуй спаси его потом… Эх, уж если не везет, так не везет во всем!
Пока его спутники доедали то, что случайно сохранилось в карманах, Кузьма разулся, закатал штанины выше колен и осторожно прошелся по затопленной тропе. Поскользнуться здесь ничего не стоило, особенно таким увальням, как Юрок или светляк-молчальник. Свеженьких промоин тоже хватало, и каждая из них была как капкан. Нет, риск был чрезмерно велик.
Вода прибила к берегу много всякой дряни — клочья моха, дохлых крыс, водоросли, тину. Было тут, правда, и кое-что полезное — древесные корни, например. Кузьма даже решил подобрать один из них, дабы впоследствии изготовить для себя новый посох.
Пройдя по тропе немного дальше, он внезапно обнаружил парочку бревен, когда-то служивших крепью при рудничных работах. Скорее всего их вынесло сюда из катакомб, где подобного добра до сих пор сохранилось немало. Впрочем, не исключено, что провал «Яйцо» и сам в прошлом был частью горной выработки.
О судоходстве Кузьма знал только понаслышке, но, чтобы соорудить простенький плот, семи пядей во лбу и не требовалось. Сомнение вызывало только количество строительного материала — на двух бревнах далеко не уплывешь.
Ежесекундно рискуя свалиться в воду, Кузьма продолжил свое опасное путешествие и вскоре убедился, что подходящих бревен здесь не меньше, чем пиявок на мертвечине — не то что плот, а целый Ноев ковчег можно построить. Вот только где гвоздей взять? Ну ничего, в крайнем случае сгодятся и веревки.
Назад он вернулся, гоня перед собой толстенное бревно, и тут же изложил спутникам свой новый план. Юрка и Змея долго уговаривать не пришлось, а вот светляки, включая и Венедима, вдруг заартачились — дескать, где это видано, чтобы люди по подземным водам на плотах разъезжали? Предки наши этим не занимались, и мы не будем! Спор длился достаточно долго, однако обещание бросить всю троицу на произвол судьбы в конце концов возымело свое действие. Первым сдался светляк-молчальник, обреченно махнувший рукой. Остальные немедленно последовали его примеру.
Неумело скрепленные между собой бревна начинали играть при каждом резком движении, так что экипаж плота на нем лежмя лежал. Гребли чем попало — сучьями, ладонями, котелками.
Светляки истово молились, Змей вдруг признался, что смерть в лапах химеры предпочитает участи утопленника, а Юрок публично поклялся впредь обходить стороной даже лужи. Немного струхнул и Кузьма, оказавшийся во власти чуждой и капризной стихии.
Но настоящий страх начался позже, когда, преодолев водную гладь, плот уперся в глухую отвесную стену. Хорошо еще, что вовремя вернувшаяся стая указала нужное направление. Однако прошло не s меньше получаса, прежде чем они отыскали отверстие, которым начиналась нора, круто спускавшаяся к Ловчему туннелю.
Нижний край отверстия отстоял от уреза воды всего на одну пядь, и, если по поверхности озера вдруг прокатывалась волна, ее брызги смачивали мох, густо покрывавший внутренности норы.
— Все, гаси фонари! — приказал Кузьма. — Со светом туда нельзя.
Много всяких дыр, пугающих мраком и неизвестностью, довелось им увидеть за последнее время, но эта почему-то вызывала особенную жуть.
— А ежели сия вода вслед за нами хлынет? — с опаской осведомился светляк-целебник. — Тут не то что портки, а все нутро на веки вечные промочишь…
— С какой это стати? — удивился Кузьма. — Все, ; что положено, отсюда уже схлынуло. Закон природы. Ты хоть раз видел, чтобы похлебка сама собой из миски выплескивалась?
— Бывает, ежели по столу кулаком хватануть, — вздохнул светляк и перекрестился.
— Бывает, что и мужик рожает. Ты не робей, святой человек! — Юрок подтолкнул его в спину. — Уж если помирать, так лучше от веселья, чем со скуки.
Люди один за другим переходили с хлипкого плота на твердую землю, однако лезть в нору пока не решались. Венедим в последний момент сумел-таки поскользнуться и при этом утопил доверенный его попечению топор.
— Лучше бы ты сам утоп, растяпа! — в сердцах сказал Юрок, однако тут же опомнился и взял свои слова обратно.
Брошенный без присмотра плот сгинул во мраке.
Летучие мыши с истошным писком носились над озером — видимо, им здесь было чем поживиться. Шипели и гасли опущенные в воду факелы.
— Чего мы ждем? — сказал Кузьма. — Нам и пройти-то всего ничего осталось. Тысячи шагов не будет. Правда, все вниз да вниз. Веревкой обвязываться будем?
Все дружно запротестовали — какая, дескать, к хренам, веревка, если до намеченной цели рукой подать! На заднице запросто съедем. Не впервой.
— Дело ваше, — согласился Кузьма. — Все равно лучшие веревки на плот истрачены… Ладно, лезьте за мной. Только по одному.
В этот момент он как-то совсем забыл про стаю, а стая, увлеченная охотой на мошек, в свою очередь, забыла о нем. Что ж, такое случалось и прежде…

ЗАСАДА

Беда, как правило, приходит нежданно и совсем не оттуда, откуда ее ждешь: бывалый воин гибнет в уличной потасовке, акробат ломает хребет, поскользнувшись на куске дерьма, завзятый волокита подхватывает дурную болезнь от родной сестры, опытный выползок, прошедший Шеол вдоль и поперек, а также сверху вниз, попадает в ловушку, предназначенную разве что для сосунка.
Ну какая, спрашивается, опасность могла таиться в короткой круто уходящей вниз норе, по которой легко спускаться, но трудно подниматься? Даже химеры таких мест избегают. Не дразни огнем мох-костолом, не кувыркайся через голову, и все будет в порядке.
Ан нет! Недаром говорят, что и у хитрого Яшки бывают промашки.
Запах врага Кузьма уловил только тогда, когда успел преодолеть почти половину пути. Здухачи пахли, почти как покойники, — сырой землей, тленом, гноищем.
Устроить здесь засаду решились бы только последние олухи, у которых вместо мозгов давно тараканы шуршат, но причиной тому могла быть и совсем иная, недоступная человеческому пониманию логика, обрекающая на неизбежный проигрыш даже —тех, кто заранее запасся кучей козырей.
Как бы то ни было, но таившиеся во мраке здухачи, наверное, уже учуяли приближение отряда. Сами-то они не издавали сейчас ни единого звука, на что обычные люди вряд ли были способны.
Кузьма, скользивший в норе ногами вперед, сразу притормозил и, когда в спину ему уперся Венедим, негромко, но внятно произнес:
— Впереди засада. Скорее всего это опять здухачи. Нам придется вернуться назад, к озеру. Вполне возможно, что здухачи не станут преследовать нас. Ну а если погоня все же начнется, кто-то один должен задержать ее. В такой тесноте это нетрудно. Три-четыре тела сразу закупорят нору. Добровольцы есть?
— Давайте лучше жребий тянуть, — сказал Юрок. — Жить-то каждому охота.
— Лично я против жребия, — продолжал Кузьма. — Понимайте меня, как хотите, но если поступить по совести, остаться должен кто-то из катакомбников.
— Дайте мне топор, и я останусь, — сказал Венедим. — Хоть на одно благое дело сгожусь.
Однако, растолкав всех, вниз уже сползал светляк-целебник, которого, похоже, просто спихнул сюда его приятель-молчальник. Не успей Кузьма ухватить светляка за одежду, он поехал бы и дальше, прямо в лапы здухачам.
— Помилуй нас, Господи, в грехах наших и даруй вечное спасение душе. — Светляк пыхтел, стягивая с себя рясу. — Простите и вы меня, братья, если обидел кого. А ты, безбожник хохлатый, прости меня особо.

— Это ты мне? — удивился Юрок. — За что я тебя должен простить?

— Узнаешь, когда на том свете свидимся. Ну все, ступайте назад с Богом.

— Мы будем ждать тебя на плоту, — сказал Кузьма и тут же прикусил язык, вспомнив, что оставленный без присмотра плот отправился в самостоятельное плавание. — А рубить старайся от груди, не то лезвие о потолок сломаешь.
— Я их не лезвием, а обушком, обушком приголублю. — Слышно было, как светляк плюет на ладони. — Так-то надежней будет…

* * *

Отряд, в котором осталось всего пять человек, начал поспешно карабкаться назад. Не прошло и минуты, как стало ясно, что те, кто подкарауливал их в норе, двинулись следом — двинулись тихо, как призраки.
Зловещую тишину нарушил утробный выдох — «Ы-ых!» — и хруст проломанной черепной коробки, очень похожий на прощальный привет лопнувшего глиняного горшка. И в тот же момент здухачи взвыли — все разом и голосами совершенно нечеловеческими.
Скольких врагов успел уложить светляк, так и осталось неизвестным, но когда отряд выбрался наконец из норы, схватка еще продолжалась. Сквозь непрестанный монотонный вой здухачей время от времени доносились глухие выкрики: «Вот вам! Вот вам! Получайте, исчадья адовы!»
Кузьма заставил Юрка посветить фонарем, но плота уже и в помине нигде не было. Почуяв неладное, летучие мыши мигом прекратили охоту за мошкарой, но сейчас крылатое воинство ничем не могло помочь людям.
Оставался только один путь к отступлению — затопленная водой тропа. Держа над головой факел, Кузьма первым ступил на нее и при этом почему-то вспомнил слова, однажды сказанные Венедимом: «Узок и скорбен путь, ведущий в жизнь праведную, но широк и просторен, ведущий в пагубу».
Вой здухачей тем временем стал неотвратимо приближаться. Как и следовало ожидать, светляку не удалось надолго сдержать такую ораву врагов. Приходилось надеяться, что их сдержит вода.
Продвигаясь с крайней осторожностью, Кузьма уже одолел шагов пятьдесят. Следовавшие за ним члены экспедиции растянулись в редкую цепочку, и нельзя было даже сказать, что вызывает у них больший ужас — приближение здухачей или черные как смола волны, лижущие ноги.
Самым последним в этой цепочке оказался Змей.
Кузьма уже хотел крикнуть, чтобы тот поторопился, но в руках у метростроевца внезапно вспыхнуло веселое искристое пламя. Ни с кем не посоветовавшись, Змей собирался пустить в ход взрывчатку. Номер, удавшийся однажды, теперь мог закончиться трагически.
Первый выскочивший из норы здухач — белесый и одутловатый, как утопленник, — по инерции угодил в воду. Однако следующий сумел удержаться на ногах и, подхватив с земли камень, бросил его в Змея. В ответ метростроевец швырнул аммонитовую шашку, запальный шнур которой уже почти догорел.
Оранжевая вспышка осветила все нутро огромной пещеры. Быстро померкнув, огненный шар сначала превратился в тускло светящийся гриб, а потом в облако, еле заметное во мраке. Взрыв задул все факелы и с ног до головы окатил людей водой.
Гулкое эхо еще не успело замолкнуть, а картина мира, теперь доступная только слуху, уже резко изменилась. Монотонный вой здухачей продолжал звучать, но к нему добавился быстро нарастающий звук выведенной из покоя воды. Это означало, что взрыв разрушил слабенькую перемычку, отделявшую ложе озера от круто уходящей вниз норы.
Вырвавшийся на свободу ручеек буквально за считаные секунды превратился в бушующий полноводный поток. Заунывный вой смолк — сразу, в единый миг, словно рты всех здухачей вдруг онемели.
Когда Кузьме вновь удалось зажечь факел, он смог убедиться, что тропа обнажилась на всем доступном для глаза протяжении. Уровень воды упал на полтора-два метра. На месте отверстия, куда раньше едва-едва мог протиснуться человек, теперь зияла здоровенная дыра.
К счастью, все, кто успел покинуть нору, в том числе и Змей, уцелели.
Уже почти выдохшееся течение пригнало к берегу плот, еще недавно такой желанный, а ныне вновь ставший ненужным.
Летучие мыши, почуявшие, что всякая опасность миновала, вновь занялись уничтожением мошкары. Один только Князь как ни в чем не бывало уселся Кузьме на плечо и дружелюбно пискнул — дескать, не падай духом, хозяин, мы себя еще покажем!
Все бы ничего, но скоро выяснилось, что у Змея имеются проблемы со слухом. На вопросы Кузьмы он отвечал невпопад и постоянно тряс головой, словно та сильно мешала ему.
Дождавшись, пока вода сойдет окончательно, они стали решать, как же быть дальше — вернуться ли по тропе назад или вновь спуститься в проклятую нору. В конце концов остановились на последнем варианте, активным сторонником которого являлся Кузьма. Главный его довод был таков: нельзя предугадать заранее, какие проблемы ожидают отряд в дальнейшем, но то, что проблема здухачей отпала, можно было гарантировать.
Не забыли помянуть добрым словом светляка, фактически спасшего отряд. Вот ведь как иногда бывает: живет себе человек, никакими особыми доблестями не выделяется, частенько лезет не в свои дела, ворчит, пыхтит, пререкается, а потом возьмет и прикроет товарищей своей грудью, хотя мог бы этого и не делать.
На сей раз рисковать не стали и в нору сначала послали летучих мышей. Сами туда полезли лишь после того, как стало ясно, что никакой опасности нет и в помине.
Озерная вода принесла в нору массу грязи, но это обстоятельство только ускорило спуск, хотя и не пошло на пользу штанам. Без особых приключений добравшись до Ловчего туннеля, Кузьма тщательно обследовал его стены и позволил зажечь свет.
Лучше бы он этого не делал!
Бывают ситуации, когда предпочтительней дышать через марлю, есть с затычками в носу и ходить с закрытыми глазами, то есть насиловать свои естественные чувства, дабы сохранить физическое и нравственное здоровье. Сейчас был именно такой случай.
Пол туннеля сплошь устилали тела здухачей, рты и глазницы которых были полны черной озерной воды. Здесь вперемежку лежали мужчины и женщины, но все выглядели, как древние старцы и даже более того — как покойники, извергнутые из могил наводнением.
Нельзя было и шагу сделать, чтобы не наступить на чью-то голову или грудь. Никогда еще Кузьме не доводилось видеть столько покойников сразу. На ум невольно лезли мысли о Страшном суде и муках ада.
— А они не оживут? — шепотом поинтересовался Юрок.
— Кто их знает, — пожал плечами Кузьма. — Ты про это лучше у катакомбников спроси. Они по загробным делам специалисты… Веня, разъясни человеку ситуацию.
— Прежде эти существа вызывали у меня сострадание, — твердо сказал Венедим. — Но сейчас я вижу, что это не люди, а воплотившиеся в их телесную оболочку бесы, к которым наши понятия о жизни и смерти никакого отношения не имеют. А посему позвольте оставить ваш вопрос без ответа.
— Короче говоря, веры этим гадам нет, даже мертвым. — Юрок осторожно пнул ботинком ближайшего здухача.
— Пора бы и трогаться, — сказал Кузьма. — Не весь же век здесь стоять.
Дальнейшую прогулку без всякого преувеличения можно было назвать моральной пыткой. А как же иначе, когда, переступая с одного тела на другое, каждое мгновение ожидаешь, что острые клыки вот-вот вопьются тебе в ногу, а корявые пальцы вцепятся в край одежды.
Кузьма старался не смотреть вниз. Его примеру следовали и Венедим с Юрком (о том, куда направлен взор молчальника, судить было нельзя — не позволял капюшон, как всегда, скрывавший его лицо). Одному Герасиму Ивановичу Змею все было нипочем.
Если какой-нибудь здухач вдруг чем-то привлекал его внимание, метростроевец без всякой брезгливости принимался ворочать бездыханное тело, приговаривая при этом: «Татуировочка-то примечательная. Ножичек с черепом. Такие татуировочки просто так не делаются» или «А почему, любезный, у тебя правой ручки нет? Неужто производственная травма?..»
В один из подобных моментов он так разволновался, что даже запрыгал на одном месте.
— Да это же нормировщица третьего участка Клава Кондакова! Пять лет назад пропала без вести!
Кузьма мельком оглядел скрюченное тело женщины, на донельзя исхудалом лице которой выделялись только желтые резцы, торчащие вперед словно у крысы. На вид нормировщице Кондаковой было лет сто.
— Не путаете? — с сомнением произнес он. — Это точно?
Полуоглохший после взрыва Змей понял слова Кузьмы по-своему.
— Почему же заочно? — возмутился он. — Я ее лично знал. Передовая работница. Неоднократно удостаивалась благодарностей.
— Вот был бы смех, если бы вы встретились с ней лицом к лицу.
— К какому концу? — удивился Змей. — Не притрагивалась она никогда к моему концу, клянусь! У нас подобные штучки не приняты.
Пришлось Кузьме чуть ли не силой увести метростроевца прочь. После этого случая он и сам стал присматриваться к мертвецам — авось попадется на глаза какой-нибудь давний дружок-выползок, о таинственном исчезновении которого уже давно и судачить перестали.
Однако удача (если таковое выражение здесь вообще уместно) улыбнулась, а лучше сказать — оскалилась Юрку.
— Во! — воскликнул он, пальцем указывая на страшилище, которое и за человека-то можно было принять чисто условно. — Федька Чубчик! Литр водяры я ему остался должен.
— Давно он пропал? — осведомился Кузьма.
— С год. А может, и больше… — Юрок задумался. — Нет, точно с год!
— Что ты можешь сказать о его возрасте?
— Мой ровесник.
— А выглядит сейчас, как твой дед.
— Да, изменился…. Но это точно Федька! Я его по родимому пятну признал. Похоронить бы надо парня по-человечески…
— Тогда всех придется хоронить, — отрезал Кузьма. — Не до этого!
Его поддержал Венедим:
— Единственное, чем мы можем помочь сейчас твоему приятелю, так это помолиться за упокой его души. А о теле заботиться не стоит. Это не тело человеческое, а костюм потешный, который бесы на себя примеряли.
— Вам видней, — вздохнул Юрок. — Да только что я его братьям потом скажу…
Так они прошли еще с полсотни шагов, и стало казаться, что этому нагромождению мертвых тел не будет конца. По всему выходило, что когда сверху хлынули потоки воды, здухачи даже не попытались спастись, а продолжали штурмовать злополучную нору.
— Вишь, как иногда бывает! — глубокомысленно произнес Юрок. — Ведь против прежнего потопа нынешний — как детские ссули. А эти хмыри все равно загнулись. Из большой беды выкрутились, зато на мелочовке попухли.
— Про тот потоп они могли заранее знать, — ответил Кузьма. — Все это одного поля ягодки: и мох, и химеры, и здухачи, и даже потопы ядовитые. А тут все как бы случайно вышло. За это надо нашего Герасима Ивановича благодарить.
— Что? — на ходу оглянулся Змей. — Кого давить?
— Всех подряд! — отмахнулся от него Юрок. — Не про тебя базар, чурбан глухой.
— Сам ты щелбан! — огрызнулся Змей, но тут же, позабыв обо всем, застыл столбом. — А это что еще за чудо? Нет, вы только взгляните!
Мертвое тело, так поразившее его, действительно заслуживало самого пристального внимания. От остальных здухачей это существо отличалось неимоверно длинным костяком, такими же конечностями и по-паучьи хрупким телосложением.
— Баба, — внимательно присмотревшись, сообщил Юрок.
— С чего это ты решил? — скептически поинтересовался Кузьма.
— Мудей нет.
— Так ведь и грудей тоже.
— Груди для бабы не обязательны, — авторитетно заявил Юрок. — Вещь на любителя.
Одежда на покойнице отсутствовала, но ее вполне заменяла чересчур свободная кожа, собравшаяся не то что в складки, а скорее в гармошку. Удивляло и многое другое — короткие и густые, как шерсть, волосы на голове, странная смуглость тела, чистое, почти без морщин лицо.
— Косточки-то потоньше рыбьих, — сказал Юрок : с неодобрением.
— И каких только тварей не рождает преисподняя! — перекрестился Венедим.
— Да она просто уродка! — высказался Змей. — Я знал одну, так у нее на руках и ногах по шесть пальцев было. Правда, все без ногтей.
Неизвестно, как долго бы еще продолжалась эта дискуссия, но Кузьма решительно взмахнул факелом.
— На этом и закончим! Заодно договоримся, что больше не будем останавливаться ни под каким предлогом. Даже если наткнемся здесь на отца родного.
Возражать тут было нечего, и отряд послушно устремился вслед за проводником. Машинально оглянувшись через плечо, Кузьма заметил, что светляк-молчальник, опустив факел к самому полу, продолжает стоять над загадочным трупом.
Наиболее точное определение, касавшееся его позы, было таково — «глубокая задумчивость».
Самый последний здухач, попавшийся на их пути, вместо обеих ног имел короткие культи. Но даже увечье, похоже, не помешало ему участвовать в неудавшейся охоте на людей.
— Ну вроде конец… — облегченно вздохнул Юрок.
— А сколько их всего было? — поинтересовался Венедим, косясь на молчальника, как раз в этот момент догнавшего отряд.
— Кто же считал… — пожал плечами темнушник. — Но будем надеяться, что эта сволочь изведена под корень.
Избавившись наконец от необходимости созерцать эту выставку мертвых уродов, спутники Кузьмы воспрянули духом. Появилось обманчивое ощущение безопасности. Летучие мыши не только шастали по туннелю в обе стороны, но и тщательно проверяли все боковые ответвления. Никаких тревожных вестей пока не поступало.
Между тем голод уже давал о себе знать. На привале (хотелось бы надеяться, что это последний привал перед карстовыми пещерами) каждому досталось лишь по кружке водяры, выданной Кузьмой в виде исключения.
Уж лучше бы он этого не делал! Если светляков от выпитого стало клонить ко сну, то у Юрка вдруг разыгрался нестерпимый аппетит.
— Я сейчас завою с голодухи, — сообщил он Кузьме. — Научи хоть, как улиток и мокриц собирать.
— Здесь они не водятся, — ответил тот.
— Тогда давай мха поедим, — настаивал Юрок. — У меня кишки марш играют.
— С мхом мы полдня провозимся. Чтобы горсть молодых побегов набрать, нужно гору слоевища перевернуть. А потом еще варить несколько часов. Потерпи.
— Не могу! Я или сдохну сейчас, или на кого-нибудь из вас наброшусь. У меня болезнь такая — если брюхо пустое, в мозгах полное помрачение наступает.
Сказано это было столь убедительно, что Кузьма решил пожертвовать лишним часом своего сна.
— Ладно, — буркнул он. — Попробую твою болезнь вылечить. Жди меня здесь.
— Только не обмани! — предупредил напоследок Юрок. — Иначе я за себя не отвечаю.
Кузьма подозвал Князя, уже собравшегося было устроиться на Ночлег, и в его сопровождении отправился на прогулку.
Факел пришлось оставить на месте, поскольку Кузьму интересовали главным образом боковые ходы, где, в отличие от главного туннеля, буйно произрастал мох.
Пришлось немало поплутать по всяким тесным закоулкам, прежде чем он обнаружил то, что искал, — толстый пласт гниющего мха, отслоившийся от стены точно так же, как отмершие чешуйки кожи отслаиваются от тела человека.
Сквозь старое осклизлое слоевище уже пробивались молодые нежные побеги, куда более тонкие, чем волос, и Кузьме пришлось заодно ободрать и их.
Затем он начал тщательно, полагаясь не только на осязание, но и на нюх, обследовать сырую холодную стену. «Божья смолка» росла шариками, каждый из которых размерами не превышал слезинку. Иногда на квадратном метре стены можно было обнаружить целую россыпь таких шариков, а иногда — всего один.

Работа продвигалась медленно. Свою добычу Кузьма складывал в поилку, что весьма не нравилось Князю, занятому выискиванием личинок, очень быстро заселявших гниющий мох (попробовали бы они сунуться сюда в пору его зрелости). Несмотря на крошечные мозги и недолгий срок жизни, летучие мыши очень хорошо разбирались в истинном назначении некоторых вещей.
Вернувшись назад, Кузьма застал Юрка, можно сказать, на месте преступления. Размахивая руками, тот охотился на летучих мышей, с тревожным писком вившихся вокруг.
— А по роже схлопотать не хочешь? — разозлился Кузьма. — Не забывай, что эти зверушки мне дороже вас всех вместе взятых.
— Да я только попробовать… — смутился Юрок. — Хоть на один зуб… А ты принес что-нибудь?
— Подожди чуток.
Кузьма перебрал и тщательно промыл все шарики, а потом скатал их в один общий ком.
— «Божья смолка», — догадался Юрок, нетерпеливо следивший за манипуляциями Кузьмы. — Пробовал я ее курить. Только кайфа никакого.
— Глупости! Ты ее пожуй лучше. Только не глотай.
— Долго жевать? — осведомился Юрок, принимая из рук Кузьмы добрую порцию «смолки».
— Чем дольше, тем лучше.
Занявшись делом, темнушник надолго умолк — только сопел и старательно чавкал. Светляки крепко спали. Герасим Иванович Змей — тоже. Угомонились и летучие мыши. Кузьму и самого клонило в дрему, но он хотел непременно дождаться результатов своего опыта, поскольку знал, что «смолка» не на всех действует одинаково. А вдруг зверский аппетит Юрка не пропадет, а еще больше разыграется? Глядишь, к подъему от летучих мышей только шерсть останется.
— Слушай, не могу больше, — сказал Юрок. — У меня уже челюсти сводит.
— А есть не хочешь?
— Нашел о чем говорить! — произнес Юрок с досадой. — Когда назад вернемся, папа Кашира нас накормит и напоит от пуза. А пока на, затыкай. — Он протянул жвачку Кузьме.
— Что затыкать? — удивился тот.
— Дундук! Дырку затыкай, из которой шнур торчит.
— Заткнул, — сказал Кузьма на всякий случай.
— А сейчас тикаем в темпе! Тут скоро так рванет, что небо звездное станет видно.
Только теперь стало понятно, что Юрок бредит. Постепенно выяснилось, что Кузьму он принимает за кого-то из своих приятелей-темнушников, а порученное им обоим дело состоит в подрыве мощного порохового заряда, сосредоточенного у самой поверхности земли, непосредственно под Гранью.
Впрочем, бред был весьма своеобразным. Юрок выражался ясно, последовательно, в деталях не путался и слова свои сопровождал вполне определенными действиями, имевшими, правда, форму мимического представления — так, например, сначала он поджег зажигалкой несуществующий огнепроводный шнур, а потом словно припадочный засучил ногами, изображая быстрый бег.
В ожидании взрыва он распластался на полу туннеля и заставил Кузьму сделать то же самое. Когда тревожная пауза стала чересчур затягиваться, Юрок голосом, полным волнения, осведомился:
— Ну как — рвануло?
— Не слышу что-то, — ответил Кузьма, которому этот дурацкий спектакль уже стал надоедать.
— И я не слышу. Наверное, шнур отсырел… Ох и достанется нам от папы Каширы!
И тут Кузьма решил немного подыграть темнушнику. Наклонившись к его уху, он заорал:
— Бах! Бабах! Тарарах!
Надо признаться, что Кузьма немного перестарался. Все спящие, включая летучих мышей, про снулись, а Юрок, будто бы и в самом деле задетый ударной волной, откатился к стене и застыл там позе, для живого человека отнюдь не характерной.
Пришлось на всякий случай даже проверить его пульс (к счастью, оказавшийся вполне приемлемым). Уж Кузьме-то было хорошо известно — иных не то что испуг, даже радость способна убить.
— Что с ним? — деловито осведомился Змей, для которого смерть последнего темнушника вряд ли стала бы неизбывным горем.
— Взрывом оглушило, — смущенно пояснил Кузьма. — Да вы спите, спите! Ничего страшного не случилось.
— Каким взрывом? — не унимался Змей. — Что еще за секреты? Попрошу объяснить.
Пришлось Кузьме рассказать о странном поведении забалдевшего от «божьей смолки» Юрка и про свою не совсем удачную шуточку.
— Я одного не пойму, — закончил Кузьма. — Это с ним на самом деле было или он от фонаря дурочку катит?
— Вы разве не в курсе? — удивился Змей. — Странно… Я то считал, что ни одно серьезное событие в Шеоле не может ускользнуть от вашего внимания. А такой факт действительно имел место. И совсем недавно. В непосредственной близости от Грани темнушники произвели взрыв достаточно мощного порохового заряда.
— Про то, что Шеол тряхнуло, я знаю, — сказал Кузьма. — Но никогда бы не подумал, что тут темнушники замешаны. А зачем им это понадобилось?
— Для того же, для чего нам понадобилось прокладывать туннель к поверхности земли. Только мы из этого тайны не делаем, а темнушники почему-то упорно отрицают свою причастность к взрыву.
— А если это не их работа?
— Их, больше некому! Вы ведь на него влияние имеете. — Змей кивнул в сторону Юрка, продолжавшего пребывать в позе человека, тело которого неоднократно, но безуспешно пытались свернуть в жгут. — Попробуйте ненавязчиво расспросить его об этом случае.
— Сами вы, похоже, стесняетесь?
— Мне он не скажет.
— А мне, допустим, скажет… И я сразу же настучу вам. Так, что ли?
— Интересно ведь знать, чем это все у них закончилось… — смутился Змей.
— Какой вы любознательный мужчина! — тоном потаскухи с Торжища произнес Кузьма. — Только не забывайте, что мы уже встречались с вами при весьма пикантных обстоятельствах. И я ни единого вашего доброго словечка и поступка не забыл. Поэтому с подобными предложениями прошу ко мне впредь не обращаться.
На этом разговор окончился. Змей снова уснул (или только захрапел для виду). Летучие мыши, недовольно попискивая, возвращались на прежние места и принимали излюбленную позу — головой вниз и крыльями в обхват. Светляки, лежавшие в разных углах, ничем себя не обнаруживали. Юрок — тоже.
Уже засыпая, Кузьма почему-то вспомнил про Грань. Обладай она хоть какими-либо качествами, присущими живому существу, ей было бы за что обижаться на людей.
Мало того, что метростроевцы пытались ее продырявить, так и темнушники отличились — взорвали свою дурацкую бомбу. А если и светляки не остались в стороне от сих благих дел? Разожгли, например, под Гранью костер из свиного сала или окропили ее святой водой, предназначенной для развенчания любых дьявольских наваждений? Эх, ребята, не делом вы занимаетесь…

ГИБЕЛЬ И ВОЗРОЖДЕНИЕ НАДЕЖДЫ

Что другое, а терпеть Кузьма умел. С детства был приучен. В этом деле он мог дать фору самому стойкому схимнику. Воля изменяла ему разве что во сне, но зато частенько.
Вот и сейчас ему привиделось многое из того, что делает жизнь если не счастливой, то хотя бы привлекательной, — огромный ковш водяры, голая задница Феодосии, а главное, целая сковорода свиной колбасы с грибной подливкой.
Даже проснувшись, Кузьма некоторое время продолжал тянуться к этой сковороде, но увы — между ними уже пролегала преграда, куда более непреодолимая, чем пресловутая Грань. Оставалось только глотать слюнки.
Летучие мыши давно проснулись, успели перекусить (им-то стол был готов на каждом шагу) и сейчас были не прочь отведать спиртного, однако Кузьма с некоторых пор взял себе за правило поощрять стаю только за конкретные дела. Авансы не выдавались никому, даже Князю.
Факел давно догорел, и пока Кузьма зажигал новый, его спутники стали продирать глаза.
— О, блин, все кости ноют! — простонал Юрок. — Как будто меня черти всю ночь метелили.
Змей дипломатично промолчал, а Кузьма как ни в чем не бывало посоветовал:
— Не надо на голых камнях спать. Да еще мордой вниз, а коленками вверх. Прострел от этого бывает.
— А «смолка» твоя, знаешь, помогла. — Юрок потянулся, захрустев суставами. — Ни голода не чувствую, ни усталости. Выдай еще.
— Тебе и вчерашней дозы надолго хватит, — отрезал Кузьма. — А всем остальным могу предложить. Вместо завтрака, так сказать. Незаменимое средство от усталости и мрачных мыслей. Если не злоупотреблять, конечно.
— А если злоупотреблять? — Венедим покосился на предложенный общему вниманию крошечный катышек, очень похожий на мышиные экскременты.
— Если злоупотреблять, тогда это незаменимое средство для самоубийства. «Смолка» ведь не сытость дает, а одну только видимость. Обманывает организм. Тот и жжет себя самого, причем без всякого разбора. При обычной голодухе это сначала пропадает. Жир, мясо лишнее, плевки всякие. Сердце и мозги на очереди самые последние. Природа все предусмотрела. А когда организм «смолкой» насквозь отравлен, все в дело идет — от кожи до потрохов. Потому-то, наверное, и глюки такие бывают.
— Я, пожалуй, воздержусь. — Венедим отступил на шаг назад.
— Да и я рисковать не буду, — поддержал его Змей, наученный горьким примером Юрка.
Молчальник, как всегда, выжидал, и это, надо сказать, была самая удобная позиция.
— Я с вами не шутки шучу. Считайте это приказом. — Кузьма забросил в рот катышек «смолки». — Времени у нас с комариный нос. Я сам сейчас пойду как заведенный и отстающих дожидаться не собираюсь. Нечего тут кочевряжиться! Такая доза даже ребенку не повредит…
И в самом деле — порождение чужой природы, слезы отмершего мха, любимое (по слухам) лакомство химер подействовало на уставших, отчаявшихся, голодных людей, как порыв свежего ветра на угасающее пламя. Накануне едва влачившие ноги, сейчас они вышагивали столь же бодро, как и в первый день пути.
Вдобавок ко всему у Змея полностью восстановился слух. Недоволен был только Юрок, считавший себя обделенным.
Он подкатывал к Кузьме и так и этак, и про прежние добрые отношения напоминал, и на свою щедрость намекал. Пришлось Кузьме в довольно категоричной форме заявить:
— Отстань! Нельзя тебе. Ты контуженый.
— Я контуженый? — Глаза у Юрка, и без того навыкате, полезли на лоб. — Не путай, братан! Это метростроевец контуженый. Вон до сих пор в ухе ковыряется. А я вполне нормальный. На мне, считай, ни единой царапины нет.
— Разве в тот раз, когда вы под Грань мину подводили, с тобой ничего не случилось? — сказано это было тоном, не допускавшим сомнения в осведомленности Кузьмы.
— Кто это тебе такую ахинею наплел? — поперхнулся Юрок. — Никак метростроевец, драть его в перегиб?
— Ты сам проболтался, «смолки» нализавшись. И даже не отпирайся. Мне все детали вашего дела известны.
— Если известны, зачем тогда спрашиваешь? — буркнул Юрок.
— Бред-то твой взрывом окончился. Дальше ни слова. Ты как будто бы отрубился.
— Не сносить мне головы, если весть про мою слабость до папы Каширы дойдет, — горестно вздохнул Юрок. — Правильно ведь говорят: не ножа вражьего бойся, а собственного языка! Это же надо так облажаться… Нет, не хочу я больше твоей «смолки»!
— Успокойся. Я не болтун какой-то и по этому случаю тявкать не собираюсь. Да и какие тут могут быть секреты! Метростроевцы давно обо всем догадываются.
— Догадываться — одно, а в натуре доказать — совсем другое!
— Можно подумать, что вы преступление совершили. Перед кем вам отчет держать? Другое дело — зачем вам вообще понадобилось эту канитель заводить? Сами же твердите, что мрак — первородная стихия и ничего другого вам не надо.
— Мало ли что мы твердим… У каждого своя придурь. Но если все на Грань полезли, мы в стороне оставаться не желаем. Пусть себе метростроевцы туннель долбят. А мы решили с другой стороны подойти. Порохом, дескать, сподручней будет. Сначала заброшенный лаз нашли, прямо на поверхность выходящий. Потом весь мох в нем изничтожили. Порох дней пять таскали. Все на своем горбу. Все своими руками. Правда, без помощи выползков не обошлось. Мы им хорошо заплатить пообещали.
— Что за выползки? Как их звали? — перебил его Кузьма.
— Одного, кажется, Митька. А другого Павлуха.
— Митька Могильщик и Павлуха Шахтер? — уточнил Кузьма.
— Да-да!
— То-то про них с тех пор ничего не слышно.
— Мы их не убивали, гадом буду! — Юрок для убедительности даже ухватился за зуб, словно собирался вырвать его. — Хочешь знать, как все на самом деле было?
— Давай рассказывай.
— Сделали мы все грамотно. Так устроили, чтобы взрыв направленным получился. Только вверх, под самую Грань. Шнур к бочке с порохом я сам подсоединял.
— Небось при этом говорил, что скоро звездное небо станет видно?
— Эх! — удрученно вздохнул Юрок. — Как тут всяким молчальникам не позавидуешь! Умнейшие люди!
— Что дальше было?
— Размотали шнур на всю длину. Подожгли. Рвануло точно в срок, но как-то лажово. Не получился направленный взрыв. В землю вся сила ушла. Нору, правда, завалило.
— А где в это время выползки были?
— Неподалеку. Ждали, когда дырка образуется, чтобы первыми на поверхность выйти. Уговор между нами такой был… После взрыва они еще живы были, клянусь!
— Ты не рассусоливай, а к главному подходи.
— Уже подошел, — заторопился Юрок. — Посовещались мы и решили нору откопать. Глянуть, значит, в чем тут дело. Может, порох в других бочках отсырел, может, еще какая-нибудь зараза. Только успели за лопаты взяться, как началось! Затряслось все. Ходуном заходило. В таком аду я еще не бывал. Из наших только человек пять уцелело, включая меня. Когда потолок рухнул, мы случайно за камнем оказались. Огромный такой камень, вдесятером не обхватишь. Поначалу он нам сильно мешал, а потом, кто бы мог подумать, спас… Хорошо еще, что лопаты в руках были. Сами себя и откопали. Назад пробираемся, а тряска не стихает. Как будто бы подземные бесы за нами гонятся.
— И все эти беды взрыв наделал? — с изрядной долей сомнения поинтересовался Кузьма.
— Не знаю… Я же говорил, что не получился взрыв. Один пшик какой-то. Трясти начало через полчаса, а то и позже. Много в ту пору невинных людей погибло, которые поблизости оказались. И светляков, и метростроевцев, и бродяг разных. Вот и велел нам после этого папа Кашира язык за зубами держать. Мол, я не я и котомка не моя. А метростроевцы пусть себе клевещут. Доказательств-то у них все равно никаких нет. Одни домыслы.
— Да, странные дела… Может, это Грань вам так отомстила?
— Еще что скажешь! Разве она живая? Наверное, просто подземные пласты от взрыва сдвинулись.
— Опомнись! Какие пласты? Вы же к самой поверхности подобрались. Там только перегной да суглинок.
— Молчу… Я в этом землеустройстве мало что кумекаю. Что сам видел, про то и рассказал. Только ты меня не заложи. — В голосе Юрка появилось не свойственное ему заискивание.
— Чудной ты человек! Грани не боишься. Химер тоже. От здухачей отбился. А перед каким-то папой Каширой трясешься, как последняя баба.
— От химер и здухачей я как-нибудь отобьюсь. С Гранью попозже тоже разберемся. Но если папа Кашира приговор нарисует, от Юрка Хобота даже воспоминаний не останется.
— Зверь он, а не папа.
— А ты думал!
Теперь на спутников Кузьмы было любо-дорого глянуть. Похоже, что у них открылось не только второе, но заодно и третье дыхание. Оставалось только сожалеть, что он не воспользовался «божьей смолкой» раньше. Конечно, всякая дурь вещь опасная, но в некоторых случаях без нее просто не обойтись. При любом ином раскладе они топали бы до пещер еще дня два, а так долетели словно бы на крыльях.
Скоро и отдохнуть можно будет, и перекусить по-человечески. Таких сочных улиток, как в карстовых пещерах, больше нигде не водится. А там, глядишь, и все загадки разрешатся. Выследить летучих мышей никакого труда не представляет. Они на кормежку скопом летят и скопом возвращаются.
Ох, зря он про все это подумал! И ведь давал же себе зарок — раньше времени не радоваться. А тут забылся. Наверное, «смолка» подвела. Вот и сглазил Кузьма свою удачу.
Летучие мыши, посланные вперед, возвращались в панике. Какое-то время они даже не хотели общаться с хозяином, что вообще было случаем беспрецедентным.
Плодотворного общения не получилось и после того, как немного успокоившийся Князь уселся Кузьме на плечо. Уж если самый смышленый из зверьков не мог прояснить суть дела, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее, аналогов в прошлом не имеющее.
Ясно было только одно — людям непосредственная опасность не угрожает. Как говорится, и на том спасибо.
Дабы окончательно утихомирить стаю, Кузьма щедро угостил ее водярой, после чего обратился к спутникам с краткой речью (те уже давно изнывали в тревожном неведении).
— Волнуются летучие мыши, сами видите. Похоже, что-то в пещере неладное, — произнес он нарочито спокойным голосом, — хотя нас самих это, надо полагать, не касается. Ни химер, ни здухачей там нет.
— Что же их тогда могло так испугать? — поинтересовался Змей. После контузии его подозрительность возросла еще больше.
— Да что угодно! Крысы, огонь, сквозняки, чужие люди… Панику по этому поводу поднимать не стоит, но осторожность еще никому не повредила. Так что будьте наготове. Я пойду первым.
— Свет гасить? — спросил Юрок.
— Пока не надо.
Каждое мгновение ожидая какого-нибудь подвоха,
Кузьма осторожно двинулся вперед. Потолок туннеля резко ушел вверх, а потом раздались и стены. В нос ударил специфический запах помета, всегда выдававший постоянные убежища рукокрылых. Одна корзина такого добра стоила дороже кружки водяры и могла прокормить целую семью — грибы на ней росли удивительно обильно.
Правда, на этот раз к кислой вони помета примешивались и другие сомнительные ароматы, самым явственным из которых был запах отравленной воды. Потоп, едва не погубивший отряд, как видно, добрался и сюда.
В огромной пещере царила тишина, и, чтобы вспугнуть ее обитателей, Кузьма свистнул в два пальца. Ответом ему было лишь многократное — то глухое, то звонкое — эхо. Крылатые твари, вернувшиеся с охоты, по всей вероятности, крепко спали.
— Посвети-ка кто-нибудь на потолок, — попросил Кузьма.
Луч карбидного фонаря скользнул по мрачным сводам, с которых, словно сосцы громадного зверя, свешивались тяжелые бледные сталактиты. В иные времена здесь находили себе приют тысячи летучих мышей, и яркий свет должен был неминуемо вызвать среди них переполох.
Однако вокруг по-прежнему стояла мертвая тишина. Неужели летучие мыши спят так крепко? Или их тут вообще нет? Странно… Такого случая Кузьма припомнить не мог. В любое время в пещере кто-нибудь да оставался — брюхатые самки, молодняк, еще не вставший на крыло, просто лентяи, предпочитавшие сон всем другим удовольствиям. Куда же все они нынче подевались?
— Ты вниз позырь! — прошипел Юрок голосом человека, ненароком усевшегося на моток колючей проволоки. — Вот так суп!
Дно пещеры, прежде представлявшее собой почти зеркальную копию потолка (только сталагмиты выглядели поприземистей сталактитов), теперь было сплошь залито водой, действительно очень напоминало густую похлебку, на поверхности которой плавает разварившееся мясо.
Без всякого сомнения, это были уже порядком разложившиеся трупики летучих мышей.
— Дошли, — сказал Змей. — Вот тебе и карстовые пещеры. Вот вам и кукиш с маслом.
— Не нам, а вам, — уточнил Кузьма, до которого еще не дошел весь ужас происшедшего. — Чья это была идейка — воспользоваться путями летучих мышей?
— Неужели это мы их погубили? — ужаснулся Венедим.
— Нет, тут потоп проклятый виноват, — пояснил Кузьма. — Прежде-то они от ливневых вод запросто уходили, а тут, как видно, проснуться не успели. Испарениями ядовитыми отравились. До сих пор от воды этой заразой несет.
— Зазря, значит, мы сюда шли? — Юрок уже не шипел, а подвывал, как кликуша. — Зазря дружбанов теряли?
— Тут дальше еще парочка пещер есть, — сказал Кузьма неуверенно. — Может, в них кто-нибудь уцелел… Пойду гляну, а вы здесь пока побудьте.
— Сбежать, поди, собираешься? — тяжко вздохнул Юрок. — Отделаться от нас хочешь?
— Не пори ерунду! — отрезал Кузьма. — В залог за себя оставляю баклагу с водярой. Только, чур, не прикладываться!
Кто-нибудь другой. Змей, например, такой залог не воспринял бы всерьез, но Юрок-то понимал, что в глуши Шеола нет вещи более драгоценной, чем водяра, которая и жизнь распроклятую может скрасить, и мучительную смерть облегчить. («Смолка» в этом плане ничего не стоила. По сравнению с водярой она была то же самое, что случайная шалава против верной жены — сегодня околдует, а завтра без зазрения совести погубит.)
Поэтому, заполучив в руки заветную баклагу, Юрок сразу успокоился и кивнул головой: «Иди!» Венедим послал вслед Кузьме крестное знамение.
Спутников своих Кузьма покинул не для того, чтобы отыскать уцелевших летучих мышей (не верил он в чудеса), а дабы в одиночестве обмозговать ситуацию, которую смело можно было назвать тупиковой.
Мало того, что экспедицию с самого начала преследовал злой рок, так сегодня оборвалась последняя ниточка, обещавшая привести к цели. Таким образом, все потуги, интриги и компромиссы организаторов трехстороннего совещания оказались напрасными.
Жаль, ничего не скажешь… А ведь какие зарождались надежды, какие вызревали планы на новую жизнь, какие прожекты строились! Мрачное и тягостное существование вот-вот должно было смениться светлой сказкой. И вот все пошло прахом!
Тому, что мнилось, не суждено свершиться. Дальше будет не лучше, а только хуже.
Никогда уже метростроевцы не найдут общий язык с соседями. Темнушники вновь займутся разбоем, а светляки проклянут и тех, и других. Значит, опять раскол, опять взаимная вражда, опять мелкие пакости, нередко перерастающие в крупные злодейства. И это в то время, когда чуждые человеку силы ополчились на него со всех сторон, когда в Шеоле появляются здухачи и химеры новых видов, когда обыкновенные ливневые воды превращаются в смертельный яд.
Несчастны те братья, что не могут разделить плоды, на которые уже покусился свирепый вепрь! Так, кажется, говорил кто-то из светляков…
Как Кузьма и предполагал заранее, в двух других пещерах, отличавшихся от первой только куда более скромными размерами, картина оказалась столь же печальной — множество мертвых летучих мышей, смрад тления, вонь отравы. Если тайна проникновения за Грань и существовала, то она нашла свой конец здесь — под мрачными сводами карстовых пещер.
Любопытства ради Кузьма ножом вскрыл несколько трупиков, дабы в последний раз взглянуть на ярко расписанных, невесомых обитателей потустороннего мира. Никакой брезгливости при этом он не испытывал, поскольку к препарированию разных мелких тварей пристрастился еще в детстве. Если первыми его книгами были труды по биологии, то первыми игрушками — пинцет и скальпель.
Однако желудки летучих мышей не содержали ничего, кроме обычной для Шеола мошкары да молодых побегов мха-костолома. Это было, конечно, странно, но Кузьма привык верить своим глазам, а не чужим речам.
Те же самые изыскания (и с тем же самым результатом) он произвел и в средней пещере.
Вернувшись к спутникам, с немой надеждой воззрившимся на него, Кузьма отрицательно покачал головой.
— Таким образом, моя служба закончилась, — сказал он, тщательно отмывая руки водярой, что не могло не вызвать недовольства Юрка. — Согласитесь, что я выполнил все взятые на себя обязательства. А в том, что поход закончился неудачей, я не виноват. Нельзя было предполагать заранее, что потоп уничтожит всех летучих мышей… Теперь о моих дальнейших планах… Сами понимаете, что возвращаться назад мне нет никакого резона. Во всех трех общинах найдется немало желающих сделать из меня козла отпущения. Уж лучше я погуляю пока на воле и подожду, пока страсти не улягутся.
— А как же нам быть? — сиротским тоном поинтересовался Змей.
— Весьма знаменательно, что этот вопрос задали именно вы, Герасим Иванович, а не кто-нибудь другой, — оживился Кузьма. — Как-никак, а в этих пещерах мы оказались с вашей легкой руки. Вспомните! Если бы метростроевцы не продемонстрировали в нужный момент заранее заготовленных жучков и бабочек, наша экспедиция могла и не состояться.
— Я что-то не понимаю… — начал было Змей, но Кузьма не дал ему развить свою мысль.
— Все вы понимаете! — продолжал он. — А впрочем, не исключено, что вас тоже обманули. Иначе как бы вы решились принять участие в этом самоубийственном предприятии… Сейчас объясню все подробно, не волнуйтесь! Как известно, летучие мыши живут стаями и кормятся сообща. Естествен— но, что и содержимое их желудков должно быть одинаковым. В этом я еще раз убедился, вскрыв с дюжину мертвых зверьков разного пола и возраста. Вот только никаких бабочек я не обнаружил. Вывод напрашивается сам собой. Летучие мыши, по крайней мере населявшие эти пещеры, а других убежищ я не знаю, никогда не покидали Шеол. Если не верите я моим словам, можете убедиться на деле. Юрок, будь другом, принеси мне пару трупиков!
— Не надо! — быстро возразил Венедим. — Мы и так верим,

— Есть такое слово — «провокация». — Кузьма в упор уставился на Змея. — И оно хорошо известно И вам, Герасим Иванович. Как ни печально это звучит, но все мы стали жертвами провокации, устроенной метростроевцами.

— Во гады! — воскликнул Юрок. — А зачем это им понадобилось?

— Откуда я знаю! Пусть сам отчитывается. — Кузьма демонстративно сложил на груди руки.
— Сейчас я объясню, — произнес Змей усталым голосом. — Но сначала постарайтесь уяснить разницу между провокацией и… скажем, святой ложью. Что самое главное в учении святокатакомбников И вообще христиан? Проповедь терпения. Терпите, мол, муки на этом свете, и всем воздается по заслугам на том. Это явная ложь, но некоторым она помогает удержаться от дурных поступков. Существует масса других примеров, когда люди, вдохновленные заведомо ложными идеями, совершали благие дела. Кто-то пытался отыскать философский камень и попутно создал целую науку, называемую химией. Другие отправились на поиски западного пути в Индию, а открыли огромный новый материк.
— Ты, крыса ученая, пенки тут не пускай! — предупредил Юрок. — По делу докладывай, пока тебе воздух не перекрыли.
— И христианского учения попрошу не касаться, — добавил Венедим. — Слугам сатаны недопустимо обсуждать его.
— Горячку-то не порите, — поморщился Змей. — Дайте сказать… Возможно, это мое последнее слово.
— Не возможно, а наверняка, — уточнил жестокосердный Юрок.
— Тогда зачем мне перед вами распинаться? — Змей перевел вопрошающий взгляд с Юрка на Кузьму.
— Ладно, рассказывайте, — буркнул тот. — Ничего еще не решено.
— Спасибо хоть за то, что подали надежду, — кивнул метростроевец. — Теперь относительно нашего похода… Он был задуман после того, как все остальные попытки проникнуть за Грань не увенчались успехом. Дабы убедить оппонентов в его целесообразности, нам пришлось предоставить фальшивые доказательства того, что выход вовне существует. Скажу больше. Демонстрация бабочек, якобы извлеченных из желудка летучих мышей, была рассчитана в основном на нашего проводника. Ведь мы были почти уверены, что он знает способ проникновения за Грань, но по известным причинам тщательно скрывает это. А если тайное стало явным, какой смысл изворачиваться и дальше?
— Дескать, не утруждай себя зря и поделись своим секретом с другими, пока те сами не докопались до истины, — подсказал Кузьма.
— Приблизительно так…
— Увы, хочу вас разочаровать! — Кузьма развел руками. — Нет у меня никаких тайн. По крайней мере таких, которые касаются Грани.
— Никто не застрахован от ошибок, — вздохнул Змей.
— Ошибаться — человеческий удел, а упорствовать в ошибках — козни дьявола, — обронил Венедим.
— Так я ведь не упорствую, а признаюсь!
— Что толку? — оскалился Юрок. — Уже пять человек за твои ошибки поплатились. Как ты на том свете перед ними объяснишься?
— Объяснюсь, — заверил его Змей. — Возможно, они даже поблагодарят меня за то, что досрочно покинули этот распроклятый мир. Кроме того, прямой вины в чьей-либо смерти на мне нет.
— Ух ты, шакал! — задохнулся от ярости Юрок.
— А где, кстати говоря, вы этих бабочек добыли? — поинтересовался Кузьма.
— В одной из местных пещер прежде было устроено нечто вроде краеведческого музея. Имелись там и скелеты ископаемых животных, и разные чучела, и гербарии, и коллекции насекомых, в том числе тропических бабочек. Кое-что после Черной Субботы пропало, а остальное досталось нам. Со временем, как видите, пригодилось.
— Хитро было задумано. Небось плановый отдел, постарался?
— Никак нет. Вверенный моему попечению отдел техники безопасности, — скромно признался Змей.
— Да, Герасим Иванович, влипли вы в историю, — задумчиво произнес Кузьма.
— Что уж теперь поделаешь, — пожал плечами Змей. — Я знал, на что иду. В нашем деле без риска не обойтись.
— Да ты сам хоть по пять раз на дню рискуй, — вскипел Юрок, — а других зачем подставлять? Шлепнуть его, гада, немедленно!
— Воля ваша… Только от этого вам вряд ли станет легче. — Держался Змей мужественно, тут ух ничего не скажешь. — Вам ведь всем спастись хочется. Авось и я на что-нибудь сгожусь.
— Разве что на мясо, — буркнул Юрок.
— Здравое предложение, — хладнокровно согласился Змей. — Хотя и преждевременное. Денек-другой вы еще на подкожных запасах продержитесь, а уж потом можете кушать меня в любом виде. Заразными болезнями не страдаю, циррозом печени тоже.
— Убежать собираешься? — с издевкой поинтересовался Юрок. — Не надейся. Я тебя на веревке водить буду.
— Опять же лишние хлопоты. Куда здесь бежать? Я в этих закоулках и с фонарем заблужусь, а уж без фонаря и подавно. Пока мы все не пропали окончательно, молите проводника о спасении.
— Это лишнее, — отвернулся Кузьма. — Сами знаете, что в Шеоле каждый сам за себя.
— Выручи нас, корифан! — взмолился Юрок. — Не бросай на этой помойке! Хоть до Торжища доведи! Я тебе за это по гроб жизни буду обязан! Отплачу, чем смогу!
— А ты знаешь, сколько отсюда до Торжища топать? — усмехнулся Кузьма. — Полторы недели в лучшем случае. Боюсь, не сдюжите. Особенно натощак.
— «Смолкой» будем подкрепляться!
— Как же! Поможет «смолка», если ты через пять дней в мешок с костями превратишься.
— Придумай что-нибудь. Сам же говорил, что в Шеоле еды навалом. И улиток можно есть, и мокриц.
— Видишь? — Кузьма подобрал с пола пещеры огромную, с кулак величиной улитку, из панциря которой вытекало что-то похожее на густые сопли. — Тут вся живность вокруг передохла. Честно сказать, положение у нас — хуже некуда. Хоть ложись и помирай.
В это время светляк-молчальник, доселе неподвижный словно истукан, сделал жест, как будто бы обмывая руки, а потом ткнул пальцем вверх.
— Чего это он? — удивился Юрок. — Не свихнулся ли, часом?
— Нет-нет! — воскликнул Венедим, и сам, похоже, слегка озадаченный. — Существует язык знаков, на котором послушники, давшие обет вечного молчания, общаются со своими братьями по вере. Вот этот знак, например, означает