морщинистые кожистые мешки. Птицы плавали на отмели, погружали
клювы в воду и что-то таскали со дна. И мешки с каждым заплывом
растягивались все сильнее. Прыглец думал иногда, что не худо было бы
подбить хотя бы одну такую птицу, попробовать ее мясо. Но те не гнездились
у этого берега, а плавали плохо и тоже боялись речной стремнины.
Чужие, что жили по ту сторону Реки, охотились на птиц. И это была
легкая добыча: достаточно угодить камнем в птичью башку, и охота
заканчивалась. Вот и сейчас Прыглец знал, что Чужой неподалеку. Он
чувствовал исходящие от Чужого волны голодных мыслей, и они порой даже
перебивали блуждающую где-то позади злобу Ходуна. А вот глупые птицы
ничего не чуяли. И поэтому Чужой, раздвинув тростники и почти не прячась,
легко убил сразу двух. А потом полез за ними в воду, зябко поджимая пальцы
ног и поскуливая от холода и страха перед Рекой.
Это был сильный и ловкий Чужой, быть может - сильнее Ходуна и быстрее
Прыглеца, но совсем еще неумелый. Очень уж много было от него шума в воде
и тростниках, когда он поволок мертвых птиц на берег. Ему просто повезло с
добычей. Попадись ему храпуница или рогоступ - давно бы уже перехитрили
его и пожрали. А так он получил возможность протянуть еще один долгий день
и хоть чему-то да научиться до прихода ночи.
Прыглецу, помнится, тоже поначалу везло. Сперва в долину пришли
ленивые и безопасные мохначи, которых нетрудно было убить, если вызнать
место, куда нанести смертельный удар. Потом появились рогоступы, и надо
было их выслеживать - но так, чтобы тебя не выследила собственная добыча.
А когда Прыглец научился обманывать и убивать рогоступов, откуда-то
взялись храпуницы. И, наконец, эта ужасная змея с ногами и крыльями -
Радужный Дракон... Змеи здесь водились всегда, злые и подслеповатые. Они
не досаждали Прыглецу: их интересовали птичьи гнезда и мелкие щетинистые
землеройки, от которых гнусно пахло. Но иногда они могли напасть и
придушить, поэтому Прыглец всегда был начеку, хотя и не боялся их.
Всех, кто жил в долине, можно было убивать и есть. Даже змей, даже
вонючих землероек, хотя Прыглец никогда не делал этого. Но пришел Радужный
Дракон, которого невозможно убить - так, по крайней мере, казалось
Прыглецу. И непонятно было, зачем он нужен, если его нельзя ни убить, ни
сожрать.
Налетевший ветер донес до Прыглеца множество запахов с его берега.
Здесь были и деревья с дурманными цветами, распускающимися только по
ночам, и храпуницына падаль, и Ходун...
Но один запах мигом перебил все прочие.
Резкий звериный запах. И совершенно незнакомый.
Прыглец разом позабыл о клювастых птицах, о Чужих, что приходят из
тростников на берег Реки, обо всем на свете. Он вжался в камень, слился с
ним в единое целое, сам обратился в камень. В нем жили одни лишь глаза -
они ждали явления зверя.
И тот явился.
Он осторожно спустился по крутому угору, тормозя передними лапами и
гибким раздвоенным хвостом. Сунул плоскую морду в воду и с шумом принялся
лакать. Поджарые ребристые бока под шкурой подрагивали.
Прыглец впервые в жизни видел такого диковинного зверя и теперь не
знал, как ему поступить. Эта тварь была почти вдвое крупнее храпуницы. А
клыки, что торчали из мокрой пасти, словно не вмещаясь в ней, не снились
Прыглецу в самом тяжелом сне.
От Прыглеца до зверя было примерно два десятка шагов, и ветер дул как
нужно, чтобы чудище не унюхало охотника. Однако стоило Прыглецу
пошевелиться, и зверь оторвался от воды. У него не было ушей, а когда он
повернул башку в направлении камня, за которым хоронился Прыглец, то
обнаружилось, что и глаз у него тоже нет. Лишь две тонких ноздревых щели
да огромная пасть.
Прятаться было бессмысленно. Прыглец выпрямился во весь рост, его
пальцы сжимали припасенный заранее обломок скалы, обкатанный речными
волнами. Когда зверь приблизился на достаточное расстояние, этот обломок
полетел ему точно в то место, где полагалось бы находиться глазам. Будь то
храпуница, удар напрочь бы выбил из ее головы всякое желание нападать.
Но зверь даже не остановился. Только досадливо мотнул мордой и
добавил прыти.
И тогда Прыглец побежал. Он давно уже не бегал от зверей - разве что
с целью заманить их в ловушку, заморочить. Отвык попросту улепетывать. Но
вот пришлось, потому что новый зверь был невиданный и очень уж опасный.
Кто знал, чего можно было от него ждать? Глаз нет, а Прыглеца учуял - за
камнем, с наветренной стороны!



8

Творилось непонятное.
Куда-то пропали все храпуницы, как уже пропадали раньше мохначи,
рогоступы и другие твари. Голодный Прыглец, кутаясь в шкуру, ползал на
четвереньках в резун-траве между деревьев: искал съедобные корни. И,
случалось, находил, но очень редко и мало, все какую-то мелочь. Видно,
крупные Прыглец уже подъел, а новые покуда не отросли. Изредка он
завистливо косился на Реку - на тот берег, где неумелый Чужой походя
добывал себе клювастых птиц.
Ходун тоже оголодал. Ему было еще паршивее, чем Прыглецу: он же не
набил загодя свою утробу храпуницыным мясом!.. Ходун скорчился в старом
полуразвалившемся гнезде в кроне дерева и, пытаясь унять выдававшее его
бурчание в желудке, безнадежно ждал, что появится наконец хотя бы одна
приблудная храпуница.
А по охотничьим землям долины по двое, по трое, а то и стаями рыскали
носогляды. Мотали слепыми мордами, шевелили узкими ноздрями, щерили мокрые
жадные пасти. Им тоже было голодно, и они жрали зазевавшихся змей, но
вынюхивали-то Прыглеца с Ходуном. Те были похитрее змей: Ходун, затаившись
в гнезде, прекратил потеть и пахнуть, и Прыглец, копошась в резун-траве,
тоже прекратил. Так им удавалось обманывать всех других зверей, чтобы
затем подкрасться и убить. Однако носогляды кружили вокруг да около,
хамкая змей, но неотвратимо, неизбежно приближались к охотникам.
Прыглец привстал над травой. Изо рта у него торчал кусок корневища.
Три носогляда были довольно близко, и ему не следовало бы показываться.
Потому что, хотя он и не пах ничем, кроме резун-травы и кореньев, все трое
немедленно развернулись в его сторону. Раздраженная мысль мелькнула в
голове Прыглеца: откуда они взялись? Их же не было прежде! И почему
пропали храпуницы? Такие глупые... жирные... вкусные...
Носогляды вскинули незрячие морды и потрусили прямо на Прыглеца. Тот
выплюнул корневище и попятился к Реке, осторожно перебирая ногами и
пригибаясь. Но неизвестно откуда взявшийся четвертый носогляд вскачь
бросился ему наперерез. Прыглец запустил в него шкурой мохнача - тот
коротко ткнулся в нее носом, наподдал лапой и откинул еще дальше.
Четыре хищника - огромных, беспощадных и люто голодных - смыкали
вокруг Прыглеца свое охотничье кольцо.
Прыглец изготовился драться. У него не было таких мощных клыков, как
у носоглядов, не было таких острых когтей и тяжелых лап. Но он многому
научился за все эти дни, проведенные в нескончаемой охоте. И он тоже был
сильным и хитрым зверем.
Его кулаки окаменели, обратились в куски ребристого гранита. Его
пятки стали обломками скал, тяжелыми и тупыми. И живот его сделался
скалой: можно было разорвать кожу, но кровь не проступит сквозь плотно
сцепившиеся мышечные пласты. И весь Прыглец стал гранитным валуном. Даже
прекратил дышать и думать.
Носогляды остановились как вкопанные, словно перед каждым из них
вдруг разверзлась бездна. Они заводили вздернутыми кверху мордами, нервно
закрутили хвостами - ох, и мяса же там, быстро подумалось Прыглецу. И еще
одна мысль проскользнула в его помертвевших мозгах: носогляды потеряли
его. Они находились в нескольких шагах от него, но глаз у них не было, и
они перестали его чуять.
Передний носогляд озадаченно присел на задние лапы, задрал оскаленную
пасть к небу и вдруг заухал, запричитал - разочарованно и раздраженно.
"Только что здесь была добыча. Большая, мясистая, сладкая, не то что
эти смердящие змеи. И уже нет ее! Одна трава да камни..."
Прыглец отчетливо уловил мысли голодного носогляда и удивился этому:
до сих пор он чувствовал лишь мысли Ходуна, да еще Чужих из-за Реки. В
этот миг он обучился еще одному охотничьему приему, годному против
носоглядов и подобных им хищников. У носоглядов нет глаз, они видят
ноздрями. Притом видят не только запах жертвы, но и ее мысли. Хитрые и
опасные звери эти носогляды. Но Прыглец хитрее. А значит и опаснее. Потому
что он умеет все, что умеют носогляды...
Передний носогляд, перехвативший тайное бахвальство Прыглеца, кинулся
на него - словно распрямившаяся упругая ветка, распластавшись в воздухе.
Но уже на лету снова потерял цель, потому что насмерть перепугавшийся
Прыглец мгновенно окаменел с ног до головы. И хищник, вырулив хвостом,
чтобы не расшибиться о невесть откуда возникший гранитный валун, мягко
шлепнулся в траву совсем рядом. Он вонял жестокостью, голодом и чуть-чуть
изумлением.
Его слепая, утыканная жестким усом морда почти касалась бедра
заистуканевшего Прыглеца, когда носогляд обходил его кругом, надеясь, что
добыча попросту прячется от него за камнем. Это был очень умный носогляд.
Но он так ничего и не понял.
Все четверо, ухая и подвывая, ушли в долину. Жрать змей.



9

На подкашивающихся ногах Прыглец брел от дерева к дереву. В траве не
осталось ни одной неразоренной носоглядами змеиной норы, ни одной
нерастоптанной грибницы. Невесть куда улетели все птицы, которые несли
яйца, и эти яйца можно было украсть и съесть вместе с мягкой кожистой
скорлупой. Видно, пока увлеченного храпуницами Прыглеца не интересовали
птичьи гнезда, птенцы вылупились, оперились и встали на крыло... Все чаще
Прыглец поглядывал в сторону Болота. Пройти через него казалось
невозможным. Да и что ждет полуголодного, измотанного опасностями охотника
за этой трясиной? Мерзкой, укутанной в липкое, кишащее бешеными комарами
одеяло испарений, откуда поднимается и плывет над долиной Плохой Дождь...
Прыглец искал Ходуна. Он не знал этого, ни за что бы не признался в
этом себе. Но его, как магнитом, притягивали простые и понятные мысли
Ходуна. Не то что злые, звериные мыслишки носоглядов. Прыглецу хотелось
отдохнуть неподалеку от Ходуна, укрывшись где-нибудь на дереве. Может быть
- подремать среди листвы, не опасаясь ни змей, ни храпуниц, которые
безвозвратно пропали. И пусть даже приснятся снова эти непонятные сны. А
потом будь что будет.
И Прыглец услышал мысли Ходуна.
А еще его ноздри уловили запах свежего мяса. И всякое стремление
отдохнуть растаяло без следа.
Ходун жрал мясо. Это было немыслимо и в то же время несомненно. Он
где-то выследил и добыл себе зверя.
Прыглец нырнул в траву и быстро пополз к тому месту, где Ходуну
свезло. Он догадывался, что и тот чует его, но рассчитывал как можно
дольше скрываться от его глаз. Пригодилось и умение, приобретенное от
носоглядов. Прыглец заглушил свои мысли, подавил собственный запах и стал
почти невидим для Ходуна. Да тот и не вспоминал о нем: занят был своей
добычей.
Прыглец раздвинул травяные стебли и выглянул. То, что он увидел,
поразило его сверх всякой меры. Ходун жрал носогляда!
Он оказался хитрее Прыглеца: тот боялся пришлых хищников и научился
лишь скрываться от них. Ходун же обманул одинокого носогляда, подманил его
поближе, а затем убил. Победа досталась ему нелегко: правый бок Ходуна был
располосован острыми когтями, но кровь не шла, потому что Ходун умел все
то же, что и Прыглец. И, как ни не хотелось этого признавать Прыглецу,
чуточку больше.
Ходун наконец заметил соперника. Его безобразная голая морда
обратилась к Прыглецу, губы дрогнули в предупредительном оскале. Но запах
свежего мяса дурманил Прыглецу голову, и теперь ни о чем ином он не мог и
помыслить. Прыглец выпрямился и шагнул навстречу Ходуну. Это была явная
угроза, и он не скрывал этого, ловя бегающий взгляд ненавистного врага. И
без того обоим было ясно, что схватка будет не на жизнь, а на смерть.
Позабыв про голод и слабость, Прыглец снова становился умелым и
беспощадным бойцом. Его мышцы медленно собирались в тугую пружину, которая
должна была распрямиться и поразить Ходуна в тот миг, когда он не будет
готов обороняться. Но Ходун нашел в себе силы отпуститься от растерзанного
носогляда и подготовиться к атаке Прыглеца. Да он и сам был непрочь
атаковать - очень уж не терпелось ему продолжить пиршество.
Когда же Прыглец совсем было собрался напасть, весь мир
противно-знакомо окаменел, превратился в отвратительную черно-белую
плоскость. А когда наваждение пропало, то между Ходуном и Прыглецом снова
лежал Радужный Дракон.



10

Прыглец отшатнулся от сияющего бока, увернулся от разящего взмаха
крыла. Попятился, не отрывая взгляда от недвижной змеиной головы на высоко
вознесенной шее. Уперся спиной в некстати подвернувшееся дерево, вжался в
него, закрыл руками лицо. До него долетали обрывки страхов, овладевших
Ходуном, который, однако же, не желал оставлять добычу.
А между тем Радужный Дракон уже оторвал сверкающее чрево от земли и
медленно переступил толстыми лапами. Одна из них задела тушу носогляда и
передавила ее пополам.
В голове у Прыглеца металось: Дракон хочет отнять носогляда и
сожрать. Но Ходун уже не сильно боится его, жадность застит ему глаза. Он
не отдаст мясо Дракону, пусть тот намного сильнее и больше его. Ходун
задумал напасть на Дракона. Он совсем обезумел. Если уж ему удалось убить
носогляда, так он решил, что и Дракон ему нипочем!
Дракон обязательно убьет Ходуна. И это хорошо. Но потом Дракон сожрет
Ходуна, носогляда и примется за Прыглеца. А это очень и очень плохо.
Прыглец решил помочь Ходуну.
Он завизжал, привлекая внимание чудовища. Призвал всю свою отвагу,
возместил ее недостаток злостью и оторвал себя от спасительного дерева.
Голова Радужного Дракона качнулась и плавно пошла на Прыглеца.
Распахнулась многозубая пасть, мертвенно блеснули тусклые очи. Огромная
змея уставилась на Прыглеца, взглядом приковывая его к месту. Всякое
намерение нападать выветрилось напрочь. Да и как можно было причинить вред
такому существу - сверкающему, неуязвимому?!
В этот момент Ходун в прыжке ударил Дракона в чешуйчатый бок обеими
ногами и отлетел прочь, воя от боли. Но удар был ужасный, потому что в
Ходуне таилась невероятная сила.
Дракон потерял равновесие, голова его нырнула к земле, и почти
утративший рассудок от страха Прыглец неожиданно для самого себя достал
кулаком его левый глаз... Ему почудилось, будто рука врезалась в
раскаленную скалу. Остро заныло предплечье. Но пораженный драконий глаз
ослеп - жизнь окончательно ушла из него, свечение зрачка угасло.
Дракон забил крыльями, пытаясь повалить охотников воздушными волнами.
Судорожно заметался стрельчатый хвост, свиваясь в тугое кольцо. Валявшийся
в траве Ходун, скуля, укатился было за деревья, но тотчас же вылез оттуда,
волоча обеими руками тяжелый корявый сук. Пригибаясь от порывов ураганного
ветра, он подбирался к поникшей морде радужного Дракона, покуда Прыглец
мотал онемевшей кистью руки, пытаясь вернуть ей чувствительность. В его
мутной от боли голове зрело недоумение перед беспомощностью и неуклюжестью
Дракона. А страх понемногу уступал место привычной охотничьей ярости.
Дракон с влажным хрустом разомкнул челюсти, мало не дотянувшись до
Прыглеца. Воспользовавшийся этим Ходун подкрался вплотную и обрушил свое
оружие на голову чудища. Сук переломился о костяной воротник, в руках
опешившего Ходуна остался жалкий обломок. Но Дракон попятился и грузно
осел на задние лапы. Он никак не ожидал такого отпора. Его морда вихлялась
из стороны в сторону, словно он не мог решить, с кого начать вершить
возмездие.
И поэтому осмелевший до крайности Прыглец точным ударом пятки вышиб
ему второй глаз.
Но и ослепший, Радужный Дракон продолжал их чуять, хотя и не так
хорошо, как носогляды. Наконец-то он наметил себе жертву: двинулся на
Ходуна, который отшвырнул бесполезный обломок дубины и проворно попятился
на безопасное расстояние. Оказалось, Дракон почти не умел ходить, он
неловко переваливался с лапы на лапу, и Ходун мог бы запросто убежать от
него. Но он ни на миг не забывал о туше носогляда и не хотел удаляться от
нее чересчур далеко.
Неуверенно перебирая конечностями, спотыкаясь, Дракон наползал на
Ходуна, и все еще страшная пасть то раскрывалась, то с лязгом
схлопывалась.
И тогда Прыглец придумал, как надо сделать.
Он догнал Дракона, забежал впереди него и сильно оттолкнул
ошеломленного Ходуна так, что тот оступился и полетел в кустарник. Змеева
морда немедля обратилась к Прыглецу, не заметив подмены.
Прыглец отступал, не отрывая взгляда от чудовища. Отступал в сторону
Болота.
Его ноги погрузились в жирную грязь. Он резко обернулся, присмотрел
себе надежную кочку и легко перескочил на нее. Потом на другую. За его
спиной послышалось тяжелое чавканье: Радужный Дракон тупо ломил следом, не
видя опасности. Прыглец никогда прежде не рисковал забираться в Болото, но
охотничье чутье не подводило его, подсказывая клочки надежной суши,
прикрытые тухлой жижей.
Над Болотом стлался туман, вдали проступали смутные силуэты
кривобоких деревьев, из топкой глубины шумно прорывались и лопались
гигантские пузыри. А Прыглец продолжал свой рискованный путь.
Наконец он остановился.
Везде, куда ни падал взгляд, расстилалась ровная, без единого
бугорка, водная гладь. Но это была не та знакомая речная быстрина, которую
Прыглец привык видеть за ракитистым угором. Перед ним лежал застойный,
мертвый омут, и чутье говорило, что нет здесь дна, вперед идти некуда -
только назад. Туда, где кошмарным призраком ворочался в тумане Радужный
Дракон, вздымая хвостом ленивые буруны грязи.
Прыглец ни о чем не думал. Он не испытывал больше ни страха, ни
ярости - одно лишь равнодушие, такое же безбрежное, такое же застойное,
как и трупная зыбь вокруг него. Он присел на кочку, и та слегка
покачнулась под ним.
Прыглец спокойно ждал Дракона.
Но тот не мог настичь его. Он был чересчур тяжел для Болота, и
трясина завладела им, уже всосав его короткие лапы, а теперь понемногу,
упорно и неотвратимо вбирая в себя крылья и хвост. Змеиное туловище уже не
сверкало разноцветной чешуей - оно было забрызгано грязью. И все глубже,
глубже проседало в черную топь.
Когда Прыглец понял, что добился своего, и отважился подойти поближе,
из Болота торчала лишь голова, увенчанная шипастым гребнем, некогда
царственным, а теперь нелепым и даже потешным. Безжизненный взор слепых
глаз безразлично скользнул мимо похолодевшего было Прыглеца. Голова
дернулась, и клыкастая пасть разомкнулась напоследок в подобии
страдальческой гримасы. В нее хлынули потоки грязи.
...Прыглец далеко обошел страшное место и выбрался на твердую землю.
Его шатало и подташнивало от голода, усталости и пережитых потрясений. К
тому же, он где-то потерял шкуру мохнача, и его знобило.
Больше всего ему хотелось бы залезть в какое-нибудь заброшенное
гнездо среди ветвей и уснуть там - надолго, пока не пройдут, не
позабудутся все тяготы и тревоги.
Или вот, к примеру, обратиться в облачко, что легкой паутинкой плыло
над его головой с одного края неба на другой...
Потому что ему предстояла еще смертельная схватка с Ходуном, который
терпеливо дожидался своего часа, стоя по пояс в резун-траве. И был он зол
и опасен, как десять Радужных Драконов сразу.



11

- Завидую твоему загару, - сказал Грачик, обнажая великолепные белые
зубы под тонкой полоской усов. - И твоему цветущему виду. Небось, эта
планетка показалась тебе курортом?
Он сидел в том самом кресле, которое три месяца назад занимал Михеев.
Но сегодня Михеева не было, а Грачик явно чувствовал себя хозяином в этом
кабинете. Вот только поза его мало напоминала раскисшего осьминога.
В ногах у Грачика лежал, свернувшись клубком, странный зверь, похожий
на молодого палевого дога с тонким, как у крысы, раздвоенным хвостом. У
зверя не было глаз, но при появлении Кратова он тревожно вздел умную
тяжелую морду и потянул ноздрями воздух. Когда Костя прошел на середину
кабинета, Грачик пружинисто вскочил навстречу и, положив шерстистые лапы
ему на плечи, сильно встряхнул.
- Ну, ты в порядке, звездоход! - заметил он.
Костя вспыхнул от удовольствия, хотя под ровным шоколадным загаром
его румянец, по счастью, не был виден. Звездоходами асы называли только
равных себе.
- Я не помню, - пробормотал он, смешавшись.
- Что - не помнишь?
- Ну... насчет курорта. Гипноблокада.
- Естественно, - усмехнулся Грачик. - Потому что никакой там не
курорт.
- Много бы я дал, чтобы мне хотя бы намекнули, что со мной было за
эти месяцы, - признался Костя.
- "Кто умножает познания, умножает скорбь", - провозгласил Грачик. -
Это самое популярное изречение Екклесиаста... А была психодинамическая
тренировка. Планета Аид по природным условиям весьма сходна с лапушкой
Землей. Берется желторотый птенчик, помещается в условия дикой природы и
предоставляется самому себе. Ну, разумеется, кое-что мы заранее вкладываем
в его пустоватую головенку. И вот все его чувства, а также древние
инстинкты, в цивилизованном состоянии заторможенные, понемногу
раскрываются во всем своем великолепии. А тут мы еще напускаем на него
строго дозированные количества разнообразных невзгод и напастей, чтобы он
означенные чувства развивал и совершенствовал. И вместо птенчика с
полигона уходит гордый орел. Вроде тебя.
- Орел! - фыркнул Костя, с любопытством разглядывая диковинную тварь,
мирно дремавшую под столом.
- Нравится? - спросил Грачик. - Это биотехн, одна из последних наших
моделей. Сотворен на биологической основе волка и, ты не поверишь, овцы.
То-то взбеленился бы дедушка Крылов!.. Питательное мясо, куча полезных
охотничьих инстинктов с перехлестом в телепатию. А сама идея почерпнута из
старых книг о межзвездных путешествиях. Мы его назвали "блайндхаунд
Шекли". Чарли! - позвал он. - Чарли, поганец!
Биотехн равнодушно передернул ушами, не поднимая морды.
- Спит... Ну, ты хотя бы чувствуешь себя орлом, Кратов? Или тебе
по-прежнему хочется чирикать и прятаться под крылышко к мамочке?
Костя прислушался к себе.
- Ничего не замечаю, - ответил он. - Все мои прежние качества при
мне. И новые шрамы имеются. А вот насчет новых свойств как-то сомнительно.
- Шрамы скоро сойдут, - заверил Грачик. - А знаешь, какую категорию
решено тебе присвоить по результатам тренировки?
- Девяносто восьмую, - робко съязвил Костя.
- Не угадал, звездоход. Третью! Как и мне. И выше, чем у деда
Михеича. Помнишь деда?
Все лицо Кратова пылало. Слова Грачика доносились до него откуда-то
из-за розового сладостного марева.
- Теперь ты - звездоход девяносто девятого класса третьей категории.
И мы станем учить тебя быть хорошим звездоходом. И, держу пари, научим!
- Прямо не верится, - наконец выдавил Костя.
- Что научим?
- Нет... В третью категорию не верится.
- Он не верит! - воскликнул Грачик. - А три месяца назад ты на этом
самом месте верил совсем другому... Может быть, хочешь сыграть в ту игру,
что предложил тебе тогда дед Михеич?
- Он меня подловил, - улыбнулся Костя. - Знал, что я нападу
немедленно. Соблазн отомстить за Ущелье Звигов был велик. Хотелось
доказать вам и себе самому, что тот провал случаен. И, вдобавок, у
обороняющегося реакция всегда сильнее обострена, чем у нападающего... А
где он сейчас?
- Ушел, - сказал Грачик. - Попросился в отставку. Теперь, пока мы его
не отговорили, я - местоблюститель.
- Что-то произошло?
- Да, - с неохотой промолвил Грачик. - Понимаешь... На полигонах
вроде Аида курсанты по сути людьми не являются. После гипноблокады они
трансформируются в человекоподобных разумных существ, которые в силу
тяжелого характера не терпят соперников. Мы добиваемся этого искусственно,
возбуждая в них черты ярых индивидуалистов. С одной стороны, таковы
условия игры: если парни начнут объединяться в кланы, как того требует
человеческая основа, то с их-то способностями сам черт им не брат, и
чихали они тогда на все фокусы наших полигонов! Но каждый должен пройти
свой путь в одиночку... А с другой стороны, приходится решать задачу их
разъединения. Мы уж и так стараемся изолировать их друг от друга. И
водобоязнь внушаем, и страх высоты, а все не получается: курсантов много,
а полигонов раз-два и обчелся. И если они все же сцепятся, то мы
вмешиваемся через посредство роботов-надсмотрщиков. И, как правило,
разгоняем драчунов. Но недавно одна парочка, поправ-таки взаимную
неприязнь, совместными усилиями исхитрилась вывести робота из строя.
Поставили бедного в положение Буриданова осла и, пока он мотал башкой,
мигом выхлестали ему видеорецепторы. А потом безнаказанно выяснили
отношения. Один из курсантов едва не погиб... Вот наш дедуган и принял всю
вину на себя.
- И что, Аид закрыли?
- Ну, зачем же, - проговорил Грачик. - И при чем здесь Аид? У нас
несколько таких полигонов... Просто мы вынуждены впредь использовать более
надежные средства контроля. А то старые, как выяснилось, не имеют защиты
от элементарных логических задачек...
- Пуфф! - сказал Костя и бережно ткнул Грачика пальцем в живот.
- Что? - переспросил тот.
- Вы убиты, - пояснил Костя, светясь от счастья. - Можно мне съесть
вас, переварить и удалить из организма?
Грачик захохотал и снова тряхнул его за плечи.
- А хочешь в Ущелье Звигов? - предложил он. - Проведать старичков?



12

В ущелье стояла тишина. Полное безветрие, бестравье и безлесье. И
коварный галечник между серыми пористыми скалами был на прежнем месте.
Кратов вслушивался в тишину. И с каждой секундой она все больше
рассказывала ему.
Он разулся, сцепил ботинки застежками и поставил возле входа в
ущелье. Достал фогратор и положил рядом. Расстегнул куртку и, аккуратно
свернув, оставил здесь же. При этом не упустил случая полюбоваться на свои
благоприобретенные роскошные шрамы. Затем закатал штанины выше колен.
И двинулся вперед.
Сделав десяток шагов - галечник держал его, не елозил, не
поскрипывал, - Кратов отчетливо увидел воронку, прикрытую звижьей паутиной
и присыпанную сверху камушками. Она была устроена по-новому, не так, как
три месяца назад. Известно, что психомодели живут собственной, мало кому
понятной и уж совершенно непредсказуемой квазижизнью...
Он старательно обошел воронку по краю.
Все это время два звига следили за ним из-за скал, и он чувствовал их
присутствие, ловил их тупые, жадные мысли. Кажется - даже слышал, как они
облизывают и без того мокрые губы и глотают слюни. Он знал, что звиги
нападут на него, когда до конца пути останется какая-то пара шагов.
Поэтому он без разбега, с места, взлетел в воздух за полшага до того,
как звиг-сюзерен прыгнул на него - точнее, на то место, где ожидал свою
жертву.
Но Кратов благополучно приземлился на обе ноги за контрольной чертой,
где кончалась психомодель, и потопал за ботинками и курткой. А звиг
промахнулся и угодил в собственную воронку.



13

- Который? - спросил Михеев, прижавшись лицом к оконному стеклу.
- Вон тот, светлый, - сказал Грачик. - В белой курточке. Сейчас к
нему подойдет поразительно рыжая девушка, такая рыжая, что зависть берет.
И они поцелуются.
- Подошла, - улыбнулся Михеев. - Но что-то они тянут с поцелуем.
- Это Константин Кратов, - пояснил Грачик. - Помнишь, который все
хвалился своей реакцией. Ценитель древней восточной поэзии, бесстрашный
охотник на звигов...
- Помню. А второй?
- Сидит на скамейке. Бритоголовый, в дхоти. Это Крис Богардт. У него
доброкачественный генетический дефект - ранняя лысина. Потомок "детей
Чернобыля"...
- Этот Богардт... действительно выкрутился?
- Здоров, как бык! И даже получил пятую категорию. По-моему, зря ты
погорячился, дед.
Михеев промолчал, глядя за окно во двор училища.
- А может быть, вообще все зря? - пробормотал за его спиной Грачик. -
Ведь только представить себе: что было бы с ними, не успей мы тогда
перебросить к ним резервного надсмотрщика...
Михеев поморщился. Он вдруг отчетливо вспомнил, ЧТО БЫЛО С НИМ, когда
те двое, шустрые ребятишки, ухлопали робота и на целый час ушли из-под
его, Михеева, наблюдения. И как умело они распорядились этим часом.
- Иногда я сомневаюсь, - продолжал Грачик. - Не слишком ли дорогую
цену они платят там, на наших полигонах?.. Как все просто и эффектно в
задумке! Берется индивидуум и с него сдирается шелуха интеллекта, дабы во
всей своей мощи обнажились вековечные инстинкты, которые помогли нашему
далекому предку выжить среди динозавров и пещерных медведей. И наши
курсанты будут-де чуткими, сильными и ловкими, как самый чуткий, сильный и
ловкий зверь. Потому что они становятся плоть от плоти природы... А они не
хотят быть зверьми. Они остаются людьми, несмотря ни на что. А мы их
ломаем, гнем, корежим... Дед, обходились же мы без этого раньше!
- Чтобы этих сопляков жрали и увечили звиги? - буркнул Михеев. - Ну
уж нет... Знаешь, почему я всех этих желторотиков пропускал через Ущелье
Звигов?
- Откуда мне знать? - пожал плечами Грачик. - Ты мне никогда и ничего
не рассказывал.
- Потому что тридцать два года назад я сам стоял у входа в него, на
том самом галечнике. Только это была не психомодель, а настоящее Ущелье
Звигов, в натуральную величину и во всей своей грозе. И я повернул назад.
Не оттого, что испугался. Просто я точно знал, что не пройду его. Впрочем,
это и называют страхом, кажется... А наши с тобой пацаны должны начинать с
того рубежа, где мы отступили. И топать дальше! А за то, чтобы они из
этого далека возвращались к папочке с мамочкой, к своим рыжим подружкам,
никакой цены не жаль. И пусть меня объявят виновным, пусть прогонят взашей
из училища, ты все равно будешь делать то же самое. Если, конечно, не
запретят Звездную Разведку...
- Я ходил через Ущелье Звигов, - мрачно сообщил Грачик. - Десять лет
назад, на спор. Но я не пошел в Жующий Туннель. Это в системе Хомбо. А
один твой выпускник, Меркушев, недавно прошел его. Я просил его привезти
психомодель.
Михеев одобрительно кивнул.
- Они в самом деле не узнали друг друга? - спросил он.
- Михеич! - обиделся Грачик. - Ты же лучше моего понимаешь, что это
невозможно. Ментокоррекция и все такое. Да я и проверял их исподтишка.
Песика Чарли вон в кабинет приволок... Доступ к информации об инциденте
навечно заблокирован, а парней мы развели по разным группам. В разные
филиалы. Сегодня они встречаются последний раз.
- И слава Богу, - сказал Михеев. - Достаточно того, что мы все
помним.
Грачик покачал головой.
- Ничего ты не понял, дед. У меня же о тебе душа болит! Ведь случись
что... ну, эта комиссия... Как ты без них, без желторотиков этих?
- Наконец-то поцеловались, - удовлетворенно проговорил Михеев.



14

Едва только гравитр набрал высоту, как Костя спихнул управление
автопилоту, а сам взял руки Юлии в свои.
- Подожди, не обнимай меня, - тихонько сказала Юлия. - Я еще не
привыкла к тебе. Это все равно, что обниматься с чужим человеком. Посидим
молча.
Костя кивнул. Он чувствовал плечом тепло ее плеча, ему передавалось
ее неровное дыхание, и пока этого было достаточно для полного счастья.
Сначала они летели над мегаполисом, объятые заревом его ночных огней.
Автопилот предупредительно огибал чудовищные башни небоскребов, что
тысячеглазыми Аргусами стерегли муравьиную суету у своих ног,
перемигивался позиционными сигналами со встречными машинами... Потом город
кончился, внизу установилась непроницаемая чернильная темнота, и лишь
изредка ее прорезали лучики слабого света. А на горизонте уже занималось
сияние другого города, что медленно, шажками стремился на воссоединение с
соседями, чтобы подавить и заполнить собой последние клочки мрака и
навечно воцариться на этой земле сплошным жилым континентом.
- Не полетим туда, - попросила Юлия.
- А куда?
- Вниз.
Костя осторожно высвободил одну руку и направил гравитр во
вздыхающий, шелестящий, росистый мир ночного леса.
Потом они сидели в открытой кабине, тесно прижавшись друг к дружке,
ничего не видя вокруг и ничего не слыша, кроме собственного дыхания.
- Что с тобой там было? - спросила Юлия.
- Не знаю, - ответил Костя. И тут же поправился: - Не скажу.
- Ты вернулся оттуда другим. Ты меняешься с каждым днем. И я не знаю,
каким ты станешь, когда все перемены в тебе закончатся.
- Человек не топограмма. Он не может преобразиться до неузнаваемости.
- А эти ужасные шрамы? - пальцы Юлии коснулись одной и костиных
боевых ран на бицепсе, предмета его бесконечной гордости. - Откуда они?
Такое впечатление, что тебя там кто-то ел. И это сейчас, когда ты еще
только курсант! А что будет, когда ты получишь диплом?
- Наверное, доедят, - фыркнул Костя.
- Я с тобой не шучу!
- Ну что со мной может быть?.. - он пожал плечами. - Вперед, в
Галактику!
- И мы больше не увидимся?
- Не увидимся!
- Никогда?!
- Никогда!
- Никогда-никогда?
- Ну разве что ты станешь моей женой, - беззаботным тоном предположил
Костя, хотя душа у него дрогнула.
- Еще недоставало! - Юлия с силой оттолкнула его. К ней понемногу
возвращалось обычное настроение. - Тогда мы вообще будем видеться раз в
столетие. Ты будешь возвращаться из своей разлюбезной Галактики весь в
приключениях, в шрамах, в пробоинах от метеоритов. "Познакомься, - скажу
я. - Это твоя внучка".
- "У-у", - подхватил Костя. - "Какая ты у нас с бабушкой выросла! На
тебе конфетку. Хоро-о-ошая девочка... А кой тебе годик?"
- "Девяносто седьмо-о-ой!.." - капризно протянула Юлия. - Нет, не
пойду я за тебя замуж, и не проси. Не бывать тому! Пусть лучше ты будешь
томиться от любви ко мне, будешь всеми силами стремиться домой, на Землю,
где есть я. Будешь сбегать с вахты на свидания. Ведь будешь?
- Еще бы!
- Ты ведь любишь меня? - строго спросила Юлия.
- Люблю! - радостно объявил Костя.
- Сильно?
- Невероятно!
- Ну то-то... Разрешаю тебе поцеловать меня...
Костя зачем-то зажмурился и даже слегка оглох. Сперва он ткнулся
губами в щеку девушки, потом в нос, и только после всего этого получился
настоящий поцелуй. Время остановилось.
- Ты не дослушал! - донесся до него голос Юлии. - Я хотела разрешить
тебе поцеловать меня в ладошку. А ты?! Полез... Будто старый космический
волк, отпетый сердцеед, гроза вселенной. Ох, вещует мое сердце: влюбишься
ты там в какую-нибудь Тувию, деву Марса!
- Это невозможно, я люблю только тебя, - промурлыкал Костя.
- А ее?
- Кого это - ее? Тувию, деву Марса, такую-то дуру?
- Нет, эту... Галактику?
- И ее, - вздохнул Костя виновато. - Тоже. Но посмотри, как красиво!
- Он выскочил из кабины в мокрую траву и поднял руку к ночному небу,
видневшемуся в просветах между неподвижными кронами. - Вот это - Лебедь. А
это - Медведица с Медвежонком. Болгары, между прочим, называют это
созвездие Повозкой. Один болгарин поймал медведя и запряг в повозку, а тот
не хотел работать, дергался, упирался, рвался на волю и все начисто
разворотил... А вот это Млечный Путь. Представляешь, там везде живут! И на
этой звезде, и на этой... Жаль, что ты не видела Галактику за атмосферой.
Она - цветная. Она - как я не знаю что. Как алмазная россыпь! А какие они
вблизи, эти звезды! Огромные, лохматые головы горгон, огненно-рыжие,
седые, золотые, серебряные! А какие, Юлька, бывают планеты! Во стократ
прекраснее Земли...
- Не верю, - прервала его девушка.
- Чему не веришь?
- Что есть хотя бы одна планета лучше Земли. Ну хоть вот на столечко
лучше. Не бывает такого!
- Ты не понимаешь... Земля - это дом, это очаг. А те планеты словно
коллекция драгоценных камней. Посмотрел, порадовал глаз - и домой.
- А я уже подумала, что ты из фанатиков. Бывают же среди вас такие,
что могут годами жить в космосе и не вспоминать о Земле?
- Сколько угодно. У нас на курсе пятеро титанидов. Нормальные ребята,
но попробуй докажи им, что Земля краше их лысого Титанума! Или, к примеру,
Гай Зарубин - эктон, родился и вырос на галактической базе. Он не
понимает, как можно привязаться душой к какой-то одной планете, когда нет
ничего лучше безбрежных космических просторов. Ну, я не такой. И потом, у
меня на Земле есть ты. Мой самый надежный якорь.
- А мы правда будем надолго расставаться?
- Правда... Я мечтаю о настоящем деле. О таком, где сгодится все мое
умение, все силы без остатка. Вот бы попасть в страйдеры, как Игорь! Это
на пределе, для настоящих мужчин. Передний край, тонкая жердочка над
пропастью... Но страйдеры улетают надолго. Иногда на годы. Случается, и
навсегда.
- Нет... Не хочу! Ненавижу это слово "навсегда"! Обещай мне, что ты
будешь ВСЕГДА возвращаться ко мне. Обещаешь?
- Обещаю, - улыбнулся Костя. -

Если бы после встречи
Расставаний
Не бывало,
Наверное, тогда бы
Ты меня не любила.
[Ямато-моногатари. Пер. с яп. Л.Ермаковой]

- Что тут смешного?.. Ну вот, пожалуйста, сейчас зареву, - сердито
сказала Юлия.
- Юлька! - закричал Костя, бросаясь в кабину. - Да ты что?! Из-за
меня?
- А то из-за кого же!
- Ну, не надо, - попросил Костя, прижимая ее к себе. - Я же еще тут.
И у нас все будет прекрасно. А хочешь, я тебе спою? Только ты не пугайся.
Или на ушах станцую?
- Хочу, - сказала девушка и всхлипнула.




ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ

По улице шел клоун и вовсю дурачился. Поминутно запинался за
собственные просторные ботинки, с приготовленными на все случаи жизни
прибаутками встревал в каждый разговор, корчил рожи тем, до кого не мог
добраться. При нем был огромный полупрозрачный мяч с нарисованной пестрой
физиономией, в точности воспроизводившей клоунский грим. Мяч жил своей
жизнью, независимо от воли хозяина, артачился, выскакивал из его объятий и
летел в сторону случайных прохожих. Те со смехом подыгрывали клоуну:
отпихивали норовистый мяч обратно или уворачивались от него в меру
ловкости... За какие-то минуты уличный чудак успел рассказать свой анекдот
и выслушать ответный в одной компании, спеть ерническую песенку-нескладуху
в другой, поплясать с двумя сосредоточенными, лишь недавно выучившимися
ходить близнецами, похоже передразнить грустную девушку за столиком
летнего кафе и пробудить на ее лице тень улыбки - впрочем, скоро угасшую.
Кратов сидел через два ряда столиков от девушки и вот уже полчаса
набирался смелости подойти к ней и расспросить о причинах дурного
настроения в такой ясный день. Более всего ему мешало сознание того, что и
сам он, верно, выглядел не слишком-то жизнерадостно. И потом, бывают
минуты, когда никакие усилия окружающих не способны вернуть доброе
расположение духа, никого не хочется видеть и ничего не можется делать...
Но, с другой стороны, если есть острое желание побыть в одиночестве, то
городские улицы для этого не самое подходящее место. Следовательно, хмурая
девушка все же нуждается в обществе и даже, возможно, ищет поддержки.
Удовлетворенный такой логикой, Кратов набрал в грудь побольше воздуха
и уже совсем было отважился встать из плетеного кресла. Но в этот миг
боковым зрением заметил летящий в его сторону строптивый клоунский мяч.
Рука сама собой вскинулась навстречу нежданной угрозе. Напоровшись на
сомкнувшиеся в наконечник копья пальцы, мяч с грохотом взорвался. В
воздухе распустилось облачко розового дыма. Оттуда, неумело трепыхая
крылышками, на столик перед самым носом Кратова выпал чистенький белый
петушок, озадаченно кукарекнул и присел на гузку.
- Ну, что же ты, - укоризненно сказал клоун, снимая с
баклажанно-лилового носа вялый лоскуток от лопнувшего мяча. - Неужели
напугался? Куда я теперь без мяча...
Он бухнулся в кресло напротив предельно смущенного Кратова, поманил
пальцем квелого петушка, но тот отрицательно покрутил головой.
- Я т-тебя! - притворно рассердился клоун.
Петух неохотно привстал, из-под него выкатилось голубое, отчего-то
круглое яйцо с шутовской личиной на боку.
- А ведь ты нездешний, - заметил клоун.
- Верно, - кивнул Кратов. - Я прилетел только вчера.
- Издалека?
- Со Сфазиса.
- Где это?
- Моя фамилия Кратов, - помолчав, сказал Кратов.
Клоун пожал плечами.
- А моя - Астахов, - сказал он. - Вообще-то я медик. У тебя ничего не
болит? Что-то мне цвет твоего лица не нравится. Непривычный.
- На себя посмотри, - хмыкнул Кратов.
Астахов покосился в собственную ладонь, словно в зеркальце, поправил
нос и взбил рыжие патлы.
- Блеск, - произнес он с удовлетворением. - Как живой. Вообрази:
просыпаюсь утром и чувствую, что сейчас в мою дурную башку придет решение.
Что вот-вот, с минуты на минуту я поймаю этот дьяволов гиперфактор
трансляции за хвост. Или, там, за хобот. Знаешь, я даже дышать перестал.
Лежу с закрытыми глазами и жду...
- Поймал? - с интересом спросил Кратов.
- Минут двадцать пролежал, - сказал Астахов горделиво. - И только он,
скалдырник, забрезжил в тумане, я его - хвать!.. Ты как, представляешь, о
чем речь?
- Трансляция - это что-то из лингвистики, - неуверенно предположил
Кратов.
- Возможно. Но вообще-то это генетика. Так вот, поймал я его,
утрамбовал, ленточкой с бантиком перевязал, всех друзей обтрезвонил. Ну,
говорят они мне, ты, Степан, голова. Ты, говорят, нам целый месяц выгадал.
Как начали меня хором славить! Выглянул я в окно - люди куда-то спешат,
серьезные, скучные, никому и дела нет до моего гиперфактора. Нет, думаю,
так просто вы не уйдете. Сейчас вы у меня, голубчики, развеселитесь!.. -
Он потыкал пальцем заметно увеличившееся в размерах яйцо, из которого,
по-видимому, должен был произрасти новый мяч. - Так ты не ответил на мой
вопрос.
- У меня загар особенный, - пояснил Кратов. - Космический.
- Получается, ты оттуда? - Астахов наморщил лоб. - Ах, Сфазис... Боже
мой, так ты ксенолог, как же я сразу не догадался! Слушай, - сказал он
доверительно. - Очень жаль, что у тебя ничего не болит. Я бы тебя в два
счета вылечил. Вы, ксенологи, всегда аномально здоровые. А я очень хороший
медик, но никто об этом не знает. Представляешь, какая тоска: уйма людей,
и ни у кого ничего не болит! Я потому и в генетику ударился, там есть еще
где разгуляться. Вон, близнецы все еще рождаются, я как раз за ними
наблюдаю. Может быть, у тебя в генах что-нибудь не так? А то я бы
выправил... Нас, медиков, на город была тысяча с лишним человек, сейчас
больше половины к вам в Галактику подалось - там травматизм выше. А
остальные от скуки выбрали всю исследовательскую тематику на три года
вперед, я едва успел себе гиперфакторы отхватить. К концу сезона все,
сколько их есть, изловлю, и если в этом городе никто не заболеет сыпным
тифом, сам себе привью какую-нибудь дрянь. Ну, не хочу я никуда с Земли!
Не лежит у меня сердце к межзвездному эфиру, что же мне делать?.. Все
равно твой вид мне не нравится. Какой-то ты неприкаянный. У тебя в городе
есть знакомые?
- Ни души.
- Так ты что же - совсем один?!
- У меня в Садовом Поясе живет мама. Я, собственно, у нее
остановился.
- Блеск! - обрадовался Астахов. - Как тебя... Кратов! Мы этой ночью
решили учинить налет на озера, отпраздновать мой гиперфактор. Мы бы и днем
туда улетели, но пятеро ребят тоже надеются успеть до вечера расколоть
свои орешки. Не пойму только, зачем только они спешат: удовольствие надо
тянуть до последнего. Ну, естественно, нынче нам не спать... Давай с нами,
а? Будут, между прочим, не одни медики и не исключительно мужчины, это я
обещаю. Итак, я тебя жду в транспарке на нижнем ярусе в одиннадцать
вечера!
- Ничего не получится, - вздохнул Кратов. - Дела.
- Какие могут быть дела у ксенолога на Земле?! Ну, как пожелаешь. Я
тебя все-таки почему-то жду. Мало ли что, вдруг ты к вечеру все дела
переделаешь. Или ты тоже намерен растянуть удовольствие? - Астахов
перегнулся через стол к самому уху Кратова и зашептал: - К той девушке
можешь не подходить. С ней все в порядке. Ее друг сегодня сдает выпускной
экзамен - сейчас же в лицеях пора экзаменов. А она трясется. Ничего, такие
переживания полезны.
- Откуда ты знаешь?
- Я все знаю, - Астахов подмигнул. - Я медик. А лишь потом клоун.
Он подхватил выросшее до размеров арбуза голубое яйцо и пошел прочь
умелой чарли-чаплинской походкой. Петушок недовольно заквохтал, ссыпался
со стола и засеменил следом.
Кратов с сожалением покосился на грустную девушку. Помочь ей он и в
самом деле ничем не мог. Да и наивно было с его стороны полагать, будто у
такой славной девушки не окажется друга, ее ровесника, с которым у нее
общие интересы, общие воспоминания, может быть - общее детство. Для
звездохода это, конечно, не повод к отступлению, но означенное "общее"
запросто перетянет на любых весах те личные достоинства, которые мог бы
предложить ей он, звездный скиталец сорока с лишним лет и безо всякого
опыта земной жизни. Хотя опыт все же был, но очень давний и потому
малопригодный в данной ситуации.
Рассиживаться в кафе более не имело смысла. Джулеп был давно допит,
пирожное растаяло. Кратов ушел бродить по бесконечным кольцевым улицам
города, которого не было здесь, когда он улетал к звездам.
Он не заметил, как добрался до самого края жилого яруса. Далеко внизу
слаженно колыхались на ветру плотные кроны Садового Пояса, а где-то возле
самой линии горизонта бликовали на солнце зеркала озер. Кратов облокотился
на парапет и попытался разглядеть среди зелени крышу своего дома.
Бесполезно. Он не чинил эту крышу целую вечность и уже забыл, как она
выглядела в ту пору.

О человеке, что ушел однажды
Из Есину и скрылся среди гор,
Ступив в глубокий снег, -
Об этом человеке
Не слышно ничего с тех давних пор...
[Мибу Тадаминэ. Пер. с яп. А.Глускиной]

"Это про меня, - подумал он. - Это я ушел, а сейчас вернулся. И
некому меня расспросить о том, где я был и что видел. Потому что не
осталось никого в этих местах, кому я был бы интересен. Только мама. Но и
она ни о чем не расспрашивает".
Домой Кратов вернулся затемно. Шел пешком, старательно обходя
молодые, до колен, деревца и все время теряя в сумерках змеящуюся
тропинку. За его спиной полыхал тысячами огней, нависая над Садовым Поясом
огромной елочной игрушкой, Оронго - город, воспринявший от прежнего
крохотного поселка лишь имя и ничего больше, Он жил собственной жизнью,
бурной и не совсем понятной, но ни единого звука не долетало вниз, даже
разноцветье огней почти не проникало под зеленый полог. Садовый Пояс
тихонько дремал у подножия города, как лохматый добродушный пес,
уткнувшийся носом в ботинки хозяина. Только изредка где-то над головой
возникал слабый посвист проносящихся в ночном небе гравитров, и тогда на
миг предупредительно смолкал слаженный хор цикад.
На веранде замаячил слабый колеблющийся клубочек света.
- Костик, это ты? - спросила Ольга Олеговна, приподнимая повыше
ладонь, откуда истекало это странное свечение.
- Я, мама. - Кратов осторожно взял ее за тонкое, хрупкое запястье. -
Что это? Никогда такого не видел.
- Светляк. Его зовут Люцифер. Он живет здесь в саду, а по ночам
приходит ко мне в гости. Ему нравится у меня на руках.
- Какой огромный...
- Он тебя немного боится. Видишь, свет чуточку голубоватый? Когда он
успокоится, то засияет зеленым.
Ольга Олеговна бесшумно, как тень, опустилась в плетеное кресло.
Легким, молодым движением откинула волну темно-русых волос, скользнувшую
на лицо. Кратов осторожно сел напротив. Кресло под ним жалко заскрипело.
- Ты просто великан, - сказала Ольга Олеговна. - А моя мебель не
рассчитана на великанов.
- В мой прошлый приезд тут была, кажется, дубовая скамья.
- Да, она больше подходила для богатырских застолий. Но мои богатыри
гостят очень редко. А чужие не бывают вовсе. Я же выгляжу рядом с ней
просто нелепо... К следующему твоему набегу я подготовлюсь специально и
придумаю, где тебя усадить.
"Она не меняется, - подумал Кратов. - Меняюсь только я, а она все та
же. Когда-нибудь я наберусь отваги и спрошу, в чем секрет".
- Как тебе понравился город? - Ольга Олеговна небрежно обрисовала в
воздухе контуры чего-то разлапистого.
- Я... еще не решил.
- И я тоже. Хотя он вырос у меня на глазах. Прямо из ничего, из
песка. Наверное, мы так и остались в душе пустынниками. Не то от слова
"пустыня", не то от слова "пустынь".
- А в чем разница?
- Пустынь - это монашеская обитель.
- Понятно, - хмыкнул Кратов. - Недавно один человек уже назвал меня
аскетом. Правда, это было на Сфазисе...
- Я постелила тебе в вашей с Игорем старой комнате. Жаль, что ты
ненадолго. В общем-то, у них с этим городом вышло неплохо.
- Я пробуду здесь очень долго, мама. Целый месяц, а то и два. Я тебе
еще надоем!
- Месяц... - Ольга Олеговна качнула головой. - Без малого вечность.
Ты никогда не задерживался дома дольше, чем на неделю. И мне кажется, что
ты и на этот раз не усидишь. Вы оба пустынники. Кочевники, туареги... Вы
видитесь с Игорем?
- И часто. По каналам ЭМ-связи.
- Если бы хоть однажды вы встретились дома!
- Да мы же все здесь развалим!
...Игорь, старший брат, раддер-командор Южного отряда страйдеров,
полгода назад ушел в очередной сверхдальний поиск, в галактику 6822
Стрельца, и с тех пор никто ничего не знал о нем и его группе. Как и
обычно, перед страйдерами стояла единственная задача: обнаружить
сформировавшуюся либо близкую к тому пангалактическую культуру, оценить
хотя бы в первом приближении ее внешние проявления. Будь то
широкомасштабная астроинженерия, как в Двойной галактике Гидры, или
управляемая ассимиляция культур, как здесь, в Галактическом Братстве
Млечного Пути, или еще какие-нибудь неизвестные доныне процессы. И
немедленно вернуться. Столь длительное отсутствие страйдеров означало, что
они достигли цели своего рейда и набирают информацию, либо их уже нет.
Экзометральная связь на таких расстояниях не действовала, глохла в
межгалактических гравитационных штормах, а разыскивать пропавших
страйдеров было бессмысленно. Как можно обнаружить их утлые суденышки,
вероятнее всего - разбитые, с угасшими сигнал-пульсаторами, среди мириад
звезд чужой галактики?..
- О чем ты думаешь, Костя? - спросила Ольга Олеговна. - У тебя лицо
стало... как у сфинкса.
В саду шуршал обязательный ночной дождик. Люцифер умиротворенно
мерцал зеленым.
Посреди ночи Кратова разбудили голоса под окном. Кто-то возился в
кустах малины. Неизвестный старался производить как можно меньше шума, но
по неумению достигал совершенно обратного эффекта.
"Нервничаешь, звездоход, - укорил себя Кратов, с неодобрением
прислушиваясь к собственному сердцу. - Весь на взводе, от шорохов
просыпаешься. Напрасно... Надо расслабиться, сыграть отбой, угомонить
строптивое подсознание, которому взбрело в подкорки, что я попал в чуждую,
а потому предположительно агрессивную среду. Эй ты там, серое вещество!
Запомни раз и навсегда: я дома. Дома! Я в родной среде, я здесь вырос,
черт вас побери совсем!"
Он бесшумно поднялся и на цыпочках подошел к окну. В темноте что-то
белело. Девушка, скорее даже девчонка-подросток, в белом платье, лицо
скрыто распущенными волосами и ветками малины. Рядом, разумеется, ухажер,
тоже весь в белом. И шепчутся. Кратов затаил дыхание, чтобы не спугнуть
парочку.
- Ну вот, опять я просплю все на свете... - ворчал юнец.
- И тебе влетит! - резвилась юница. - И поделом: по ночам спать надо,
а не бродить неизвестно где и неизвестно с кем.
- Известно, давно уже всем известно с кем. Весь город знает. От одной
болтушки.
- Кто же эта болтушка?
- Есть такая... Смотри, какая малинища!
- Разве? Я думала, это шиповник. Сейчас мы ее...
- Лучше не надо. Вдруг это какой-нибудь экзотический сорт с лечебными
качествами? У нас двое как-то налетели на такой фрукт. Думали - яблоки,
объели полдерева, а потом оказалось - почки для вакцины от спутниковой
лихорадки. Ох, и чистило их!.. А завтра мы где встретимся?
- Завтра уже наступило, а мы еще не расставались.
- Ну тогда с добрым утром!
- Приветик! А почему ты об этом спросил? Торопишься улизнуть? Не
выйдет, я тебя так просто не отпущу, ты меня еще провожать пойдешь через
полгорода, ножками.
- Я и сам так просто не уйду.
- Может быть, тебя дома потеряли, мальчишечку?
- Конечно, потеряли!.. Но дело не в этом. Просто в последнее время я,
грустно сказать, засыпаю на занятиях.
- Какой сты-ыд! - девушка захихикала. Кратов живо представил себе ее
мордаху: ехидную, остроносую, веснушчатую и обязательно с хитрющими
зелеными глазами. - А еще последний курс! Гнать таких в три шеи!
- Тебе смешно! А у меня экзамены...
- И что?
- И все. Получу диплом - и вперед, в Галактику!
Кратов едва не взвыл. "Господи! - подумал он. - В этом мире ничего не
меняется".
Два десятка лет назад он точно так же торчал всю ночь напролет под
чужими окнами и распускал павлиний хвост перед дамой своего сердца. А она,
пряча улыбку, поддакивала ему, подзуживала на новые откровения. Им было
поровну лет, но в силу самой природы она повзрослела и поумнела раньше и
потому выслушивала его трели со спокойной женской мудростью. Ни на миг не
забывая, кто он есть на самом деле - маленький, напыщенный хвастунишка,
гордый своим несуществующим пока высшим предназначением. Но благодаря той
же мудрости оставляя его похвальбы за скобками. До поры...
"Не из нашего ли с Астаховым кафе эта девочка? Вроде бы нет. Трескали
бы уж лучше малину, чем болтать попусту!" Кратову внезапно пришло в
голову, что если парочка вдруг вознамерится погулять вокруг дома и
наткнется на Чудо-Юдо-Рыбу-Кит, который лежит на заднем дворе и запасается
впрок дармовой рассеянной энергией, то может произойти конфузия. "Пустяки,
- решил он. - Новые впечатления никому не повредят. Ни им, ни Киту. Только
бы обошлось без визгов и обмороков".
Все так же крадучись он вернулся в постель. Сон, разумеется, не шел.
"Тектон был прав. Здесь меня буквально захлестнут воспоминания.
Совладаю ли я с ними?.."
Шепот за окном удалялся, стихал.
"Надо будет повесить над малинником транспарант: "Можно есть".
Светящимися буквами. Да и самому отведать".
Кратов несколько раз с остервенением крутнулся с боку на бок и
внезапно, рывком сел. Он почувствовал, что ему просто необходимо
освободиться от воспоминаний, которые выбрались на свет из потаенных
закоулков его памяти и теперь буйно, разноголосо толпились в сознании.
Требовалось хоть что-нибудь, куда можно было перелить их - по принципу
сообщающихся сосудов.
Почему с ним так не бывало раньше?!
"Вот беда, - Кратов горестно улыбнулся. - Послушный мальчик Костик. А
это где я слышал? Тоже какое-то воспоминание... До недавнего времени я был
нацелен на работу. И работал так, что пыль крутилась столбом! Но явился
тектон Горный Гребень и перенацелил меня на мое прошлое. И вот оно
пробудилось во мне, и теперь я у него в плену".
На столике в изголовье стоял мемограф - старый, но еще надежный
прибор для записи информации на кристаллы. Из тех, что уже вышли из
всеобщего употребления, но сохранились у ретроградов и любителей старины.
Мемограф не был в деле, быть может, с того часа, как юный Костя Кратов
ушел в Галактику. Как назло, в нем не осталось ни одного кристаллика. "Ну
конечно, я все свои записи прихватил с собой. Дневники, мудрые речения,
излюбленные стихи в стиле "танка", "хокку" и "сэдока", и даже драму в
античном стиле на исторический, понятное дело, сюжет. Что-то из Плутарха.
И ведь ни разу не воспользовался, пока не потерял! Где же я их посеял - до
Псаммы или после?"
Зато под мемографом обнаружилась тонкая стопка бумаги. Кратов
поспешно, пока ничего не улетучилось из памяти, нашарил в кармане
брошенной на стуле куртки перо и примерился, чтобы начертать первый
символ.
Но рука его замерла на полдороге.
"У нее были рыжие волосы, целое облако теплого огня. И нос в
веснушках. И лукавые зеленые глаза. Она все время посмеивалась надо мной.
Она была умнее и лучше меня. А я любил ее как сумасшедший и думал, что чем
страшнее разрисую опасности, стерегущие меня в Галактике, чем большим
героем покажусь ей, тем сильнее она полюбит меня. Вот дурень-то... Ей были
безразличны эти дутые опасности и мои ненаступившие подвиги. Не этого она
ждала от меня, не это во мне искала. Но что же тогда? Быть может, сейчас,
на пятом десятке, я знаю, чего ждут от нас женщины? Как бы не так... Ну
кому интересна моя память об этом?!"




ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (1)


1

Корабль был пристыкован к западному шлюзу, знаменитому самым длинным
переходником на всей базе. Кратов успел сосчитать до трехсот, прежде чем
достиг тамбура. При его приближении ожил и замигал чисто-синий глазок
видеокамеры на бронированной двери, а нелюдской, с перезвоном хрусталя
голос негромко испросил фамилию и личный код. Кратов назвал. Тяжелая,
перехваченная полосами кованного металла дверь неожиданно легко
откатилась, из-за нее ударил сноп яркого света, ослепляющий после
тамбурного полумрака.
- Архаизм, - проворчал Костя сквозь зубы. - Дешевая экзотика...
Во всей цивилизованной Галактике давно уже не было таких крепостных
стен и ворот. Когда нужно было как-то ограничить доступ, применялись более
современные и надежные средства вроде изолирующих полей. Не видно, не
слышно, и при всем том никаким тараном, фогратором, чертом и дьяволом не
прошибить.
По-прежнему чувствуя себя большим звездным асом, по странному
недоразумению угодившим на доисторическую ладью, Кратов прошел по
центральному коридору корабля, служившему как бы продолжением долгой кишки
переходника. Внутри дела обстояли гораздо утешительнее. Корабль оказался
на уровне эпохи. Он принадлежал к славному семейству грузопассажирских
малых трампов класса "гиппогриф". Не так давно сошедший со стапелей,
совсем не битый, а значит - и совсем не латанный. Судя по размерам и числу
дверей, выходивших в коридор, "гиппогриф" мог принять на борт до
пятидесяти живых душ и никак не меньше килотонны багажа. То есть
практически сколько поместится при соблюдении удобств экипажа.
Костя на ходу коснулся пальцами теплой на вид розовой обшивки стен.
Она и вправду оказалась теплой, через нее руке передалось едва уловимое
подрагивание. Трясся, понятное дело, не сам корабль, а вся база, с которой
он был соединен пуповиной шлюза. База была древней, ее так и величали -
Старая База. Она болталась здесь, на орбите вокруг Земли, едва ли не с
начала тысячелетия. Через нее пролегали первые регулярные трассы внутри
Солнечной системы. И до сих пор каждые несколько минут к ней кто-то
причаливал, а кто-то в то же самое время "выбирал якорь".
Дверь на центральный пост была перекрыта белесой перепонкой. Над ней
светился транспарант с упреждающе выставленной ладонью. Здесь тоже замигал
глазок, на сей раз зеленый, и голос, уже почти совсем человеческий,
спросил то же самое и вдобавок пароль. Костя ответил как полагается, в
необходимой последовательности. Пароль ему сообщили на Земле, в Отделе
навигации.
Перепонка чавкнула и разошлась.
На центральном посту уже пребывал Стас Ертаулов, которому надлежало в
этом рейсе исполнять обязанности третьего навигатора. При полном параде,
во всех регалиях, включая нашивки пилота третьего класса и нагрудный знак
училища. Блестящие черные волосы аккуратнейше уложены под Элвиса Пресли,
загорелое лицо сосредоточено, челюсти мужественно сомкнуты, стальной взор
устремлен на экран перед собой. Бог знает кем он воображал себя в эту
минуту. Даже не шевельнулся на звук шагов.
- Привет, - сказал Костя и кашлянул.
- Опаздываете, Второй, - строго сказал Ертаулов, не поднимая головы.
- Никого же нет, - пожал плечами Кратов.
- Все давно здесь. И мастер, и инженер-навигатор. Инспектируют
гравигенную секцию. А между тем вы, Второй...
- Ладно тебе выпендриваться, - сказал Костя беззаботно и прошел на
свое место.
В глазах Стаса забегали искорки интереса.
- Ты где откопал такое слово?!
- Сам придумал, - улыбнулся Кратов. - У нас все так говорят.
- Ну, в самом деле, - произнес Ертаулов, оправдываясь. - Я тут с
утра. Потом нагрянули эти двое. Тут тебя еще ожидает сюрприз... А ты
заявляешься едва ли не к вводу программы. И даже знак не надел!
- Тебе станет приятно, если я его нацеплю?
- Двое "Сатурнов" - не один "Сатурн", - веско сказал Ертаулов.
Кратов вытащил из кармана форменной куртки знак училища - голубой
Сатурн на фоне чернозвездного неба - и приладил на грудь.
- Теперь видно, что ты не с улицы, - промолвил Стас с
удовлетворением.
- А что за сюрприз такой? - спросил Костя.
Вместо ответа Ертаулов проворно крутанулся в кресле и вскочил на
ноги. Кратов обернулся. На центральный пост входили двое: командир и
инженер-навигатор. Поскольку трамп был ошвартован, а не находился в
полетном режиме, полагалось приветствовать командира стоя. Что Костя и
сделал.
- Гм, - командир выглядел недовольным. - Дверь была незаперта.
Причины?
- Виноват, - сказал Костя и зарделся. - Но посторонних на борту,
кажется, нет.
- Угадали, Второй, - сказал командир. - Пассажиров не предвидится.
Груз - закрытый контейнер и двести стандартных ящиков. Но дверь следует
закрывать. Итак, я первый навигатор этого корабля, Пазур Олег Иванович.
Возраст мастера угадать так сразу было невозможно. Где-то в широком
диапазоне между сорока и восьмьюдесятью. Он был невысок - его седая
макушка находилась примерно на уровне кратовского плеча. Худое лицо
обтянуто зеленовато-коричневой кожей: "загар тысячи звезд", который ничем
уже не вывести. Тонкие губы сердито поджаты, взгляд прозрачно-серых глаз
пристален и холоден. Все как у Стаса две минуты назад, но отнюдь не
понарошку.
Костя назвался:
- Второй навигатор Константин Кратов. - И вдруг от растерянности
брякнул: - Можно просто Костя.
Ертаулов сдавленно застонал.
- Инженер-навигатор Рашида Зоравица, - прозвучал среди наступившей
осуждающей тишины мягкий и неожиданно мелодичный голос.
Это и был обещанный сюрприз.
Инженер-навигатор оказался девушкой. Притом потрясающе, невозможно
красивой. Костя никогда еще таких не встречал. Все в ней было вызывающе
ярким, броским. Если волосы, так черные до синевы вороньего крыла. Если
глаза, так голубые до свечения. Если губы, так будто иконной киноварью
очерченные. Фигура в полном соответствии с античным каноном. Если только
можно вообразить Афродиту Милосскую в белой летной форме, с разноцветными
нашивками и со знаком училища - золотое солнце в рогатой короне и в
обрамлении долгохвостых комет - на высокой груди...
- Можно просто Рашуля, - сказала девушка и улыбнулась. - Русским
почему-то нравится звать меня так.
- А как надо? - оживился Ертаулов.
- У нас, хорватов... - начала было Рашида, но покосилась на мастера и
замолчала.
- Гм, - Пазур нахмурился еще сильнее. - Будем полагать, что церемонии
завершены. И приступим к работе. - Он прошествовал на середину поста и
встал лицом к экипажу. - Итак, этот мини-трамп класса "гиппогриф",
бортовой индекс "пятьсот-пятьсот", нам надлежит доставить с грузами на
галактическую базу "Антарес", каковая, естественно, расположена в звездной
системе Антарес. Там он будет передан местному Отделу навигации. Мы же
попутным рейсом вернемся на Землю. Разумеется, если не обнаружится
необходимость перегнать сюда какой-либо иной корабль тем же способом.
Данная транспортная операция рассматривается как практическое занятие по
курсу космонавигации. По ее результатам всем вам будут высказаны
соответствующие оценки. Каковые несомненно повлияют на заключение
экзаменационной комиссии о вашей профессиональной подготовке и на
последующее распределение. К тому же, за выполнение задания на личный счет
каждого будет перечислено по пять тысяч энектов. Вопросы?
- Нет, - ответил Костя за всех. Потому что по судовой роли числился
вторым после мастера. К тому же, пока все и так было ясно.
- Продолжаю, - сказал Пазур. - Длительность рейса около трех суток по
бортовому времени. Отбытие завтра в десять утра. Медкомиссия - за два часа
до старта. Опоздания недопустимы. Покидать базу запрещаю. С этого момента
экипаж находится в состоянии полетной готовности. Инспекция корабля - до
двенадцати часов местного времени. После обеда, с четырнадцати до
шестнадцати - ввод полетной программы. С шестнадцати до восемнадцати -
надзор за грузовыми работами. С восемнадцати - отбой до восьми утра
следующего дня. Напоминаю, что продолжительность суток здесь совпадает с
земной. Вопросы?
- Нет, - повторил Костя.
- Характер груза? - вмешался Ертаулов.
- Не вникал, - сказал Пазур. - При погрузке можете полюбопытствовать.
Объявляю второму и третьему навигатору замечание. Второй не выдержал паузы
для возможных вопросов со стороны экипажа. Третий задал вопрос после
ответа второго навигатора. Итак, продолжайте работу. А вас, - он
повернулся к Рашиде, - попрошу со мной.
Уходя, командир бросил ледяной взгляд на Кратова и прикоснулся к
сенсорной панели возле двери. Перепонка за ним сомкнулась.
- Эк он тебя, - сказал Ертаулов. - И мне перепало. Да ты садись,
отрабатывай свои пять тысяч энектов.
Кратов послушно сел. У него немного кружилась голова.
- Ты, Костя, будто Казанова какой, - промолвил Ертаулов с усмешкой. -
Понимаю, девушка примечательная, но нельзя же так меняться в лице! Потом,
у тебя же, по моим сведениям, сердце занято.
- Занято? - переспросил Костя. - Кем? Что ты имеешь в виду?
- Ну, ну, - сказал Стас увещевающе. - Весь курс вот уже пять лет с
волнением следит за развитием твоего романа с некой рыжекудрой
чаровницей...
Он осекся, потому что ожидал совсем не такой реакции. Кратов мог
вмазать ему между глаз ответной колкостью, благо и сам Ертаулов был уязвим
по многим позициям. Кратов мог до грубости резко осадить, такое за ним
водилось, да в подобной ситуации он и имел на это право. Кратов мог
покраснеть, что тоже походило на него, и замять