не владея. Костя с тревогой заглянул в лицо Рашиде. Глаза
девушки были сухи. На мгновение в них вспыхнул огонек надежды и тут же
угас. Рашида горько усмехнулась и отвела взгляд. Нет, это была не она.
Плакал Пазур.



10

- Отойди-ка, - сказал Игорь Кратов. - Я хочу видеть, где ты окопался
и нет ли посторонних. А вот потом - не жалуйся.
Даже на экране видеала он выглядел внушительно и грозно. Правда,
впечатление слегка принижали печальные висячие усы, но уж подсвеченные
недобрым огоньком глаза возмещали весь ущерб. Кратов, улыбаясь, слегка
отодвинулся. За его спиной Игорю должна была явиться терраса, на которую
нагло лезла зеленая поросль. А еще дальше, за садом, можно было углядеть
голубую в пронзительных бликах полоску моря.
- Где это ты? - строго спросил Игорь.
- "Берег Потерянных Душ", - радостно объявил Костя. -
Реабилитационный санаторий для звездоходов.
- Как раз для тебя, сибарита, и тебе подобных. Я-то предпочитаю
отдыхать в горах или в дикой сельве...
- Или на Копакабане, - смиренно добавил Костя.
- Гм... Так вот, милый братец. Позволь мне уведомить тебя, что ты
сопляк и нахал.
- Ну что вы все ко мне пристали, - нахмурился Костя.
- Как ты смел отказаться от "Алмазного Ромба Храбрецов"? Это тебе что
- побрякушка?! Ему присуждают высшую награду Корпуса Астронавтов, которой
раз в год удостаиваются смельчаки из смельчаков. Впервые в жизни я слышу,
как вдогонку меня величают не "Кратов, знаменитый страйдер", а "Кратов,
брат того Кратова". А ты, засранец, отказываешься! Да ты всем нам дулю
преподнес своим отказом!
- Дуля здесь ни при чем, - сказал Костя озадаченно. - Как и
храбрость, впрочем. В экзометрию выходил не я, а Стас. Я только страховал,
и то неудачно.
- Как это - неудачно? Он жив и здоров...
- Нет в этом моей заслуги, Игорь.
- Тогда чья же это заслуга?!
- Не знаю. Очень хотел бы знать. И вообще, наше вызволение окутано
таким ореолом мистики, что мне иногда кажется, будто все это мне
приснилось. Иными словами,

Мне не нужны
Ни чины, ни высокие званья,
Здесь, на земле,
Я б возродиться хотел
Тем же, кем был до сих пор.
[Пер. с яп. А.Долина]

- Стихоплет чертов, - сказал Игорь уже мягче.
- Это не я. Окума Котомити, девятнадцатый век.
- Между прочим, твой дружок Ертаулов тоже был удостоен "Алмазного
Ромба". И тоже отказался, свиненок!
- Уж он-то почему? Первый в истории выход в скафандре в экзометрию...
- Представь, он не предложил нам никаких мотивировок. Отказался, и
все! А потом и вовсе пропал. Прячется где-нибудь, боится, что осерчают
звездоходы, накостыляют по шее. И правильно боится. А ты что? Допустим, в
экзометрию ты не ходил. Но ведь контроллером вручную управлял именно ты!
- Я... Но, Игорь, убей не могу тебе объяснить, как мне это удалось!
Кажется, что и здесь обошлось без меня.
- И на пазуровском мини-трампе вовсе не ты был... Нет, не та нынче
молодежь. Нет в ней прежней материалистической закваски. Сплошное
сползание в слепой, осужденный даже питекантропами, мистицизм... Я,
конечно, передам твои нелепые доводы Корпусу Астронавтов. А уж они решат,
признать их состоятельными или ославить тебя по всей Галактике как
выпендрюжника. Ну, а что мне передать агентству Гиннесса?
- Это еще что за департамент?..
- Дикарь! - возопил Кратов-старший.
- Игореша, а кто такой Длинный Эн? - вдруг спросил Кратов.
- Гм... Решительно, мне это прозвище знакомо. И слышано давно. Нет,
не помню. Если хочешь, наведу справки. Но очень мне любопытно, какой титул
заработаешь ты, коли твоя карьера начинается с отказа от "Алмазного
Ромба"... Когда надоест реабилитироваться, обязательно, слышишь -
обязательно! - побывай у мамы. Л-лоботряс...
- От такого слышу!.. Давай вместе побываем, а?
Испытывая громадное облегчение от того, что неприятный разговор
получился не таким уж тягостным, Костя прогулялся по комнатам, заглянул к
соседям. В коттедже не обнаружилось ни одной потерянной души. Все его
население с утра пропадало на море. Насвистывая легкомысленный мотивчик,
Костя разыскал полотенце, скинул халат, натянул белые шорты и резво сбежал
по ступенькам в сад.
И замер, как оглушенный.
На скамейке в тени молодого кипариса, тяжко опираясь на клюку из
темного дерева, сам такой же темный и корявый, как эта клюка, в
белоснежном тропическом костюме, болтавшемся на нем на манер пижамы, и
белоснежной же панаме, сидел Дитрих Гросс.
Он приподнял устало смеженные веки и полыхнул из-под них слепящей
синевой совершенно молодых глаз.
- Жду тебя, сынок, - проскрипел он. - Удели мне немного времени.
- Все мое время - ваше, учитель, - потрясенно сказал Костя и на
негнущихся ногах приблизился к древнему старцу.
Снова он вынужден был возвращаться в собственное прошлое, которое так
надеялся накрепко забыть...
- Сядь, - сказал Большой Дитрих. - Не хочу, чтобы ты маячил надо
мной, когда я начну говорить. - Кратов поспешно сел. И тут же вспомнил
похожие слова, что произнес однажды в том призабытом уже прошлом Олег
Иванович Пазур. - Ты только что вернулся из очень странного рейса, не так
ли? И многое тебе показалось загадочным, таинственным, фантастическим...
не поддающимся разумному объяснению?
Костя обнаружил, что кивает в такт каждому произносимому старцем
слову, будто заведенный.
- Так вот, - продолжал тот. - Я здесь, чтобы попробовать расставить
точки хотя бы над некоторыми буквами.



11

Черные высохшие губы Гросса зазмеились улыбкой.
- Ты, должно быть, всерьез полагал тогда, - прокашлял он, - что
старый дед Дитрих восстал с одра, дабы помахать тебе ручкой вслед?
- Я так не полагал, - сдержанно сказал Костя.
- И справедливо. Иных забот у деда Дитриха нет, как таращиться на
голых парней. И девчонок, кхе-кхе... В молодости, в твои годы... черт
знает сколько времени тому назад... я был неплохим охотником. В моем доме
по сей день торчат еще на стенах хари убитых мною кабанов и буйволов. А в
прихожей цела еще шкура тигра-людоеда. Вот и нынче меня уговорили тряхнуть
стариной и добыть еще одного лютого зверя, обнажившего клыки на
человеческий род. Но я упустил его. И нет мне за то ни прощения, ни
покаяния. И более всякой меры я виноват перед тобой. Имя тому зверю -
РАЦИОГЕН.
Старец в упор поглядел на Костю, очевидно, ожидая проявлений бурной
реакции. Но загорелое лицо юноши не выразило ничего, кроме напряженного
внимания.
- Рациоген? - из вежливости переспросил он. - Похоже на название
лекарства. Или прибора...
- Угадал со второй попытки. Это действительно прибор, сынок.
Рациоген, он же "полиспектральный интеллектуализатор", он же "церебральный
нейрогенератор", он же "гиперментар". Назови хоть кувшином, как говорите
вы, русские, если ты и впрямь русский, как мне докладывали...
- Я русский, - подтвердил Костя. - Но мы говорим так о горшке.
Обычном, из глины.
- Я выслеживал рациоген, чтобы не позволить вывезти его с Земли. Мы
ждали, что обязательно будет такая попытка, и повсюду расставили силки.
Никто не думал, что они рискнут проделать это через Старую Базу, потому и
посадили там меня, старого пердуна. Заткнули мною брешь. И я проспал его.
- Голубой контейнер?!
- Снова угадал. Ну, это было нетрудно. Сейчас, задним умом, я сознаю,
что следы его так и лезли мне на глаза! След первый: никто на всей базе не
ведает, что хранится в голубом контейнере. След второй: за сутки до вылета
меняется пункт назначения. Что еще нужно, чтобы возбудить подозрение?! А
дед Дитрих мирно дремлет в медкомиссии... Я не мог и вообразить, что
эскортировать рациоген будут не нахохленные темноликие асы, а стайка
желторотых птенчиков. Тут они меня провели. Дьявол, даже заплата на твоей
памяти не насторожила меня! А ведь следовало заподозрить, что ты
запрограммирован. Что под заплатой на очаге сильных эмоций может быть
скрыта программа сопровождения тайного груза.
- Не было там никакой программы, - проворчал Костя. - Совсем другое.
- Я знаю. Сейчас... А тогда я должен был проснуться! Особенно когда
Пазур умело пугнул тебя и смазал твою ментограмму перед моими глазами. Для
чего ему это понадобилось?
- Наверное, все вышло случайно...
- Случайно? Ха! В таких делах случаю нет места! Только недавно я
догадался. Пазур беспокоился, что вот сейчас я сниму тебя с рейса, и ему
срочно придется искать замену. А на Старой Базе, как на грех, никого,
кроме тертых и трепанных звездоходов, которые первым долгом, едва
переступив комингс переходника, пустятся сверять содержимое всех
контейнеров с транспортными декларациями.
- Мне кажется, я понимаю, что этот прибор... рациоген вызывает у вас
чисто научное неприятие, - осторожно заметил Костя. - Насколько мне
известно, вы, учитель, придерживаетесь определенных воззрений на природу
разума. И не признаете компромиссов.
- Это правда, - скрипнул Большой Дитрих.
- Если судить по названию, рациоген, очевидно, в чем-то вступает в
конфликт с вашими взглядами. Но стоило ли затевать глобальную охоту за
какой-то железкой, пусть даже она пришлась вам не по нраву?
- Не по нраву, говоришь? - Гросс недовольно закряхтел. - Еще бы! Но
нравится эта железка Большому Дитриху, или нет - это лишь его беда, и
здесь ты прав. Мне многое не нравится в этом мире. Всего не запретишь,
хоть есть и соблазн, и права немалые... А что ты скажешь, если не нравится
еще и тридцати членам президиума Академии Человека из тридцати двух, плюс
всем без исключения членам Совета по социальному прогнозированию?!
Железку, как ты назвал рациоген, выковали злые руки и холодным молотом.
Достойно сожаления, что наковальней послужила Земля. И это не впервые...
- Я бы хотел возразить вам, - опустив глаза, произнес Кратов. - Без
сомнения, именно рациогену я обязан тем, что сейчас беседую с вами целый и
невредимый, а не болтаюсь замороженным трупом в корабле, обреченном на
вечное падение в экзометрии. Согласитесь, это не вяжется с представлением
о каком-то изначально злом умысле...
- А ты не думал, что не окажись рациоген на твоем пути - и с кораблем
вообще ничего бы не стряслось? - сощурился старец.
- Не думал, - признался Костя.
- А я думал... Мне понравилось то, как ты возражал. Ты умеешь
мыслить. А может быть, ты склонен к адаптации, невольно перенимая у
собеседника манеру поведения и речи. Тогда место твое не среди
звездоходов...
- Пока я не ищу себе иного места, - кротко сказал Костя.
- Но само возражение понравилось мне гораздо меньше. Верно:
назначение рациогена, казалось бы, не лишено благородства. Ведь что он
делает? Наводит дополнительные нейронные мосты в мозгу. Если нет мозга -
лепит его из того материала, что имеется в наличии. Вразумить неразумное!
И многократно усилить разум, если он уже есть! Были опыты и результат
потрясал. Тупые твари начинали искать общения между собой. Я сам видел:
паршивая белая крыса, забот у которой - грызть да совокупляться, вдруг
оседала на задние лапы и начинала в ужасе озираться. Словно с трудом
соображала, что с ней творится. Куда она попала? Кто посмел глумиться над
ее достоинством? И кто она в этом мире? В ее дурацких красных глазах
вызревал мучительный вопрос! Растения - растения! - звали на помощь при
близости огня, сворачивая листья или модулируя биополе...
- Удивительно, но я никогда не слышал того, о чем вы рассказываете.
- Твои родители еще не зачали тебя, когда рациоген был испытан,
запрещен и разрушен. Мы наивно полагали: окончательно и навек. Ошиблись...
Он был построен в нескольких модификациях, и одна из них уцелела до сих
пор. Либо ее воссоздали. Мы еще станем выяснять, кто и как сделал это.
Тогда, хотя большинство академиков-президентов осудило рациоген, нашлись и
сторонники такой страшной забавы - раздаривать разум. Гораздо больше, чем
мы предполагали, и не те, от кого ожидали. Конечно, всякому приятно иметь
власть над неразумной материей! Господь тоже хлопал в ладоши, сотворив
Адама и Еву...
- Так что же вам не нравится? - терпеливо спросил Костя.
- А вот что: воздействие рациогена на уже сформировавшийся интеллект.
Те, кто создал его впервые, об этом не подумали.
- Странно!
- Что странно? То, что мне это не нравится?
- Нет, то, что они не подумали об этом.
- Они не успели... А вот новое поколение "творцов" сообразило. В
нашем мозгу около сотни триллионов синапсов. И эти триллионы почти не
используются. Рациоген же дарит мозгу власть над ними. Объединять и
распределять по своему усмотрению. Увеличивать их число. Быть может, и
уменьшать, если понадобится. Строить интеллектуальные субструктуры и
метаструктуры. Средний человеческий мозг, довольно хаотичное скопище
клеток, внезапно обращается в сверхмощный, ни на что во всех природах не
похожий мыслительный прибор. Я уже говорил, что он изменяет себя. Но при
этом он изменяет и самого хозяина!
Несмотря на жару, Кратов внезапно почувствовал сильный озноб. Уже не
впервые за эти дни земного покоя и благополучия им овладели глухие
отголоски необъяснимой, дремлющей где-то в подсознании тоски. В такие
минуты он замыкался, прятался от друзей, а бессонными ночами уходил
плавать далеко в море совершенно один, если не считать высокой и ко всему
равнодушной Луны.
Но сейчас уйти он не мог. Как бы ему того ни хотелось.
- Тебе, наверное, доводилось встречаться с людьми-два, - продолжал
Большой Дитрих. - Нет? Значит, доведется. Развелось их... Я всегда был
противником конструирования живых существ, а тем паче проектов
управляемого антропогенеза. Ни к чему хорошему это не ведет. Но люди-два
все же плоть от плоти нашей, и они - слабая тень того, что делает рациоген
с человеком. При всех своих отличиях они были и остаются людьми. Эти
биороботы разумны и, как ни странно, человечны! В них каким-то чудом
воспроизведены человеческие добродетели. Совесть, стыд, стремление к добру
и неприятие зла... Как это удалось их создателям? Ведь там были и те, кто
строил первый рациоген! Должно быть, божественную искру невозможно
погасить в человеческом материале. И хотя со всякой доступной мне
возвышенности я мечу громы и молнии на их головы, наедине с собой я
возношу хвалу Господу за то, что он не оставил их своей благодатью.
- Вот видите, - сказал Костя с удовлетворением.
Ему было приятно любое сомнение, любое противоречие в длинных тирадах
Гросса. Он вряд ли мог хоть как-то возразить и поэтому рад был
предоставить старцу возражать самому себе.
- Но рациоген не таков, - сердито сказал Большой Дитрих. -
Добродетель для него - миф. Нравственно то, что эффективно. Нравственно
то, что позволяет оптимально решить поставленную задачу... Под
воздействием рациогена человек становится машиной, хотя продолжает считать
себя человеком. И не то страшно, что он превращается в машину со стертыми
за ненадобностью нейронными программами стыда и совести. Страшно то, что,
полагая себя человеком, он всех остальных видит недочеловеками. И способен
их растоптать, если они перейдут ему дорогу.
- Откуда вы знаете, как это бывает... с человеком? - пробормотал
Костя, краснея.
- Знаю. Были добровольцы. Да и ты знаешь. А я знаю, что ты знаешь. И
я виноват перед тобой в том, что позволил впутать тебя в наши взрослые
дела.
- Но я не ребенок, - сказал Кратов с оттенком обиды.
- А кто ты для меня?... Пазур отдал тебя рациогену, как младенца
Молоху. Чтобы спасти... нет, не корабль, не вас, ни даже себя. Чтобы
спасти сам рациоген! И он не прогадал. Правда, он втайне надеялся, что ты
не вернешься. А ты каким-то чудом вернулся, хотя почти обо всем забыл -
так было угодно рациогену. Он расколол твою память вдребезги, и ты никак
не можешь склеить ее наново. Ты помнишь, что работал в гравигенной секции,
не не помнишь как. Ты был счастлив в те минуты, но сейчас тебе стыдно за
это счастье, как нормальному человеку с живой совестью... Только неясно
мне, как же ты оттуда, из-под энергетических полей и лучевых ударов, не
защищенный ничем - в том числе и чарами рациогена, вернулся. И какие силы
восстановили твою необратимо стертую человеческую совесть.
- Мне это тоже неясно...
- Или ты только притворился человеком? - Старец с неожиданной силой
сгреб опешившего Костю за плечи, развернул к себе и заглянул в лицо. -
Тогда сам Сатана движет тобой!
Костя потрясенно молчал, пытаясь совладать с охватившей его нервной
дрожью.
- Еще я бессилен понять, что там приключилось с третьим навигатором,
- сказал Большой Дитрих, так же внезапно отстраняя его от себя. - Выйдя в
экзометрию, он был обречен. По всем законам физики внемерного
пространства. То, что вы там нафантазировали - бред безумца. Он ДОЛЖЕН был
погибнуть. Но он спасся. И этот ваш артефакт... Такие загадки мне не по
зубам. Но запомни одну истину, сынок. У любого сундука есть ключ. У любой
загадки есть ответ. Нужно только подождать. Хотя иной раз жизни на это
ожидание маловато. Я наверняка не дождусь. Быть может, тебе повезет...
Почему ты молчишь?
- Мне пока нечего вам сказать, - промолвил Кратов. - Я могу только
слушать и размышлять. Когда наступит мой час, я буду говорить и
действовать.
- Это хорошо. Я рад, что ты молчалив. Еще я рад, что рациоген
похоронен на мертвом корабле и вряд ли удастся его разыскать. В том районе
Галактики после астрархов не скоро еще можно будет что-то найти. Хотя
некоторый шанс остается, и он не даст мне покоя до последнего моего часа.
- Они напрасно потащили его в космос.
- Напрасно? Ха! Они не глупее тебя, сынок. Рациоген хранился на
Земле, в полной тайне и бездействии. А мы не можем возродить сыск, чтобы
обнаружить то, что бездействует. Шпионить, подглядывать - это не для
взрослых людей. В наших силах было расставить силки, чтобы не дать
рациогену уйти с Земли. Оживи он здесь - и мы выловили бы его. А затем, в
соответствии с решением президиума Академии Человека, разрушили бы. В
бескрайней же Галактике он имел возможность затеряться. И всплыть на
какой-нибудь тихой, бесконечно удаленной планетке. Его ждали на базе
"Антарес", чтобы перебросить дальше. Но не дождались.
- Кто ждал его на "Антаресе"?
- Мы называем этих людей "Уязвленными". Они и в самом деле считают,
что их обидели. Что человеческая раса занимает неподобающее место в мнимой
галактической иерархии. Что там не спешат воздать ей почести за ее
достоинства и заслуги. Хотя единственной реальной нашей заслугой можно
признать лишь то, что, на протяжении всей истории занимаясь
самоистреблением, мы все же уцелели... Им кажется, что человек явился в
этот мир повелевать, что он должен и может повелевать. А его на эфирных
просторах теснят и унижают всякие нелюди. Ящеры, орнитоиды, плазмоиды...
- Здорово! - удивился Костя. - По-моему, даже своим выходом в
Галактику человек обязан именно этим самым... нелюдям.
- Ты не читал Гобино? А Геббельса или Герцля? А Формана или
Анастасьева?.. - Кратов отрицательно мотал головой на каждое имя. -
"Уязвленные" были на Земле во все времена. А в роли нелюдей выступали
инородцы. Для белых - черные, для желтых - белые, для нас, да и вас,
русских, евреи, для евреев - арабы... Эгоцентризм сначала внутривидового,
а теперь и вселенского масштаба. "Разве не человек владыка природы?!"
- Еще чего! - фыркнул Костя.
- Но самое занятное, что умом-то они сознают: нет, не владыка. И
наука его, и культура, и сам он далеки от совершенства. И даже от среднего
галактического уровня. Но примириться с этим они не желают. И вместо того,
чтобы развивать необходимые достоинства естественным путем, по объективным
общеизвестным законам, они ищут окольный путь. Он же "особый". И не
гнушаются брать на вооружение всякие дьявольские побрякушки. Например,
рациоген. Искусственно устроить мозговой прорыв. Превратить человечество в
расу интеллектуальных машин. О том, что это будет уже не человечество, они
не задумываются. И уходят от ответа на вопрос, как эти машины поступят с
людьми, которые откажутся стать похожими на них... Главное - воздать
человеку выше его заслуг, добиться его превосходства любой ценой!
- Неужели Олег Иванович тоже?..
- Пазур? Один из миллионов стихийных радетелей за человеческий род.
Он не писал книг, не произносил горячих проповедей. Он тот, кто действует.
Прямо, умело и честно в рамках своих убеждений. Достигая при этом
высочайшего накала фанатизма. Он взялся вывезти рациоген с Земли на базу
"Антарес" и почти сумел это. То, что ему помешало, находится за пределами
предсказуемости. Форс-мажор... Но он сражался до конца, расчетливо жертвуя
второстепенными фигурами.
- На игру это походило и вправду очень сильно, - согласно кивнул
Костя.
- Сначала он отдал третьего навигатора на пожрание экзометрии. Потом
тебя - во власть рациогена. Последним отдал бы себя. Но ты совершил
невозможное и спас корабль. И лишь астрарх все сгубил. Пазур сломался.
Никому не дано безнаказанно глумиться над божественным началом в себе.
Пазур попробовал поднять ношу не по плечу и надорвался. Галактики ему
больше не видать.
- Это наказание?
- У нас нет нравственных прав наказывать человека за его убеждения.
Пазур сам разрушил свою психику. Он жертва, а не преступник.
- Учитель, - сказал Кратов задумчиво. - Неужели вам никогда не было
обидно за то, что человек оказался в пангалактической культуре на третьих
ролях?
- Всему свое время, - сказал Большой Дитрих. - Рано или поздно, но
прямыми дорогами - мы добредем до галактических высот. Будут еще и
люди-тектоны, и люди-астрархи. Не через сто и даже не через тысячу лет...
Мы как вид неплохо приспособлены для жизни на своей планете. Мы еще как-то
годимся для обитания в других, не похожих на Землю, мирах. Но до Галактики
мы не доросли.
Костя вспомнил гигантского серебристого паука, ткущего металлическую
паутину среди звездной пустоты.
- Ничего, дорастем, - словно прочитав его мысли, сказал Гросс. -
Сами! И человек вольется в пангалактическую культуру, как ручей в океан, и
растворится там. Обидно ли ручью сгинуть в океане? Конечно, расовая
исключительность тешит самомнение. Приятно сознавать себя ни на кого не
похожим, хотя бы внешне. Одеваться иначе, говорить на непонятном для
прочих языке. И бороться за свою непохожесть, тешить ее и лелеять. Даже в
ущерб собственным детям. "Пусть я буду сидеть в дерьме, но и дети мои
будут сидеть в моем дерьме, потому что это НАШЕ дерьмо. Лучшее дерьмо во
всем Млечном Пути, и запах его тешит мое обоняние пуще всяких чужих
фимиамов!.." Ложь, самообман. Глупец ищет, в чем отличие, умный - в чем
единство. А роднит нас общее поле Разума - ноокосм. Поэтому человечество
существует и действует на благо пангалактической культуры, строит ее в
меру сил. И неизбежно - неизбежно! - станет ее частью!
Последние слова старец почти выкрикнул, воздев к синим небесам
иссохшую длань. Глаза его сверкали. В своих белых одеяниях он походил на
древнего пророка, срывающего завесы с грядущего. "Он тоже фанатик, - вдруг
подумал Костя. - Неужели дорогу цивилизации прокладывают одни фанатики?!"
Большой Дитрих закашлялся, съежился в комок. Стащил с головы панаму,
обнажая затянутую в пергамент ветхой кожи лысину, спрятал лицо. Теперь он
уже не выглядел пророком. Костя метнулся было к террасе - принести воды,
но Гросс остановил его жестом.
- Я стар, как мумия фараона, - прохрипел он задавленно. - Мне скоро
двести лет. И я, наверное, не перевалю на третий круг. Да и сил уже нет...
А ты - лови его.
- Что я должен ловить?!
- Рациоген... Он всплывет еще, я знаю. Гони его как бешеного пса, не
подпускай к людям...
- Почему я? - спросил Кратов, растерявшись. - Кто я такой?
- Ты познал его и остался человеком. Он тебя уже ничем не купит. А
еще потому, что из всех вас только ты один вернешься в Галактику.



12

Костя просидел на морском берегу дотемна. Он облюбовал для себя
опрокинутую лодку с прогнившим дном, что лежала здесь, забытая хозяином,
вросшая в песок.
Пляж понемногу опустел. Из парка неслись отрывистые звуки музыки и
размеренный, как сердцебиение, ритм тамтамов. Сквозь частокол пальмовых
стволов пробивались нервные цветные сполохи, а иногда над кронами
возносились причудливые сияющие фантомы. Низкие звезды гляделись в зеркало
моря. Что они там видели? Быть может, гадали на судьбу?..
- Эй, звездоход! - окликнули Кратова из темноты. Голос был явно
знакомый. - Идем с нами плясать!
- Какой из меня плясун, - усмехнулся Костя.
"Стаса бы сюда, - подумал он. - Уж тот бы не упустил своего... Старик
сказал, что я один вернусь в Галактику. Рашида, Пазур - с ними ясно. Но
что стряслось со Стасом?.. Так можно сойти с ума. Зациклиться на одном и
том же, навечно застрять во взбесившейся карусели.

Мне лучше бы на башню не всходить,
Чтоб старых ран в душе не бередить..."
[Ли Цинчжао. Пер. с кит. М.Басманова]

Низко, почти задевая бликовавшие гребешки прибоя, гигантским
нетопырем пролетел гравитр и с шорохом опустился неподалеку. Кабина его
была не освещена. Костя безразлично проводил машину взглядом и снова
уставился на подбегавшие к самым его ногам пенистые языки.
Песок слабо хрустел под чьей-то легкой поступью. Шаги приближались к
нему. Снова, в который раз за день, кто-то вспомнил о затворнике "Берега
Потерянных Душ"... Костя с неудовольствием поднял глаза на незванного
гостя.
Это была Рашида.
Загорелая почти дочерна - так, что ее обнаженные руки и плечи таяли в
сумерках, а лицо можно было различить лишь благодаря белому платку,
схватывавшему волосы, да флюоресцирующей губной помаде. В серой просторной
блузке, в короткой белой юбке и плетеных сандалиях. Типичный наряд жителя
Земли в пляжный сезон.
- Здравствуй, звездоход.
- Привет, Рашуля.
- Можно мне побыть с тобой?
- Я рад тебя видеть. - Долгая пауза. - Честное слово.
Девушка присела рядом на рассохшийся борт лодки. Совсем близко - он
ощущал тепло и запах ее кожи.
- Ты презираешь меня, Костя?
- За что?
- Я оказалась не такой сильной, как хотела выглядеть. Вы все были
правы: мне нечего делать в Галактике. Мое место на Земле. Я попробовала
взлететь выше самой себя и сильно ударилась при падении. Моя первая
жизненная попытка закончилась неудачей. Но не всем же на роду написано
покорять эту проклятую Галактику!
- Я не презираю тебя, Рашуля. Что ты выдумала? Я и сам-то вернулся
оттуда побитый, поломанный...
- Нет, Костя. Ты для Галактики свой. Она приняла тебя. А мелкие ушибы
тела и ссадины души заживут. Ты же у нас танк, боевая машина. С тобой все
иначе, чем со мной. Не суди меня за слабость, Костя. Я не танк. Я человек,
я женщина.
- Ты хороший человек. Ты милая женщина. У тебя все впереди, все еще
сложится.
- Сложится... Не складывается, Костя! Почему ты не любишь меня?! Ведь
был момент, был!..
- Это нам только показалось, Рашуля. Я любил... да и сейчас люблю
другую. Мы расстались, но я еще не пережил это чувство. Я малодушно
попытался забыть о нем. Даже согласился на ментокоррекцию. Но память
бунтовала.
- Так вот почему ты шарахался от меня в ресторане...
- Да, был момент, когда моя память обессилела и совсем уж было
смирилась. А тебе почудилось, что я начинаю влюбляться. И мне тоже... Но
через какое-то время я вспомнил все, что хотел забыть. Это безнадежно. Я
не могу любить тебя сейчас, Рашуля.
- Сейчас! - повторила она возмущенно. - Я ждала долго! Уж не думаешь
ли ты, что я стану дожидаться еще хотя бы час, пока ты излечишься от своих
сердечных неудач окончательно?!
- Не думаю. Я и не хочу, чтобы ты меня ждала. С какой стати? Ты же
красавица, умница, от тебя все должны сходить с ума... - Он вдруг
вспомнил, как этими же словами совсем недавно утешала его Юлия, и,
нахмурившись, умолк.
- Какое мне дело до всех! - по щекам Рашиды бежали злые слезы. - Мне
нужен один и не когда-то, а сейчас. Ты мне нужен, Кратов!
- Рашуля, - сказал он с досадой. - Не хватало, чтобы ты лила из-за
меня слезы. Как ты не поймешь... Мы с тобой разные. Ты прикована к Земле,
а я улечу в Галактику. Мне нечего делать на этой планете подолгу. Мне
здесь уныло и тесно. Я весь - там! Неужели ты надеешься, что я способен
заточить себя на Земле даже ради тебя?
- Но разве я не стою этой твоей Галактики? - Рашида гордо встряхнула
головой. - Некоторые полагают иначе.
- Они правы... по-своему.
- Кратов! - Рашида схватила его за руку, приникла к нему, зашептала
лихорадочно: - Не делай глупостей! Не бросай меня, ведь не только ты мне
нужен, но и я нужна тебе, просто ты еще не понял... Я погибну без тебя, я
хочу быть твоей, я хочу только тебя, возьми меня, Кратов!
- Ты прилетела зря! - сквозь зубы сказал он и встал.
Рашида продолжала сидеть, и ее синие глаза светились на темном лице,
как колдовские огни.
- Хорошо, звездоход, - сказала она яростно. - Я тебя отпускаю. Но ты
будешь проклят! Никто никогда не полюбит тебя так, как я. Ты будешь вечно
одинок. Твой удел - скитаться и не находить своего дома. Я зачаровываю
тебя, звездоход. Придет время, и ты станешь искать любви, но не найдешь и
ее. Во всех женщинах ты будешь видеть меня. Меня, а не ту, что была до
меня! Никогда ты не встретишь никого лучше меня. И ты вспомнишь обо мне и
бросишься искать меня. И даже найдешь, - Рашида опустила голову, сияние
глаз померкло. - Но это буду не я.
Костя попятился. Повернулся и быстрым шагом, чуть ли не бегом
пустился прочь.
- Ты машина! - неслось ему вдогонку. - Машина, а не человек!..



13

"Машина... машина, а не человек..."
Аллеи пальмового парка были пустынны, веселье полыхало где-то в
стороне, сюда же не доносилось ни звука. Костя давно уже бежал и никак не
мог выбежать на ту единственную тропинку, что вела его к дому, к людям.
Кажется, он заблудился.
"Машина!.. Со стертыми нейронными программами стыда и совести... не
ведает добра и зла..."
Он зацепился ногой за торчавшее из земли корневище и упал, в кровь
разодрав колени. Застонал - не от боли, скорее от злости.
"Она говорила со мной, а я ничего не испытывал, кроме усталости и
раздражения. Мне было безразлично, я хотел одного: чтобы она ушла. Слабые
чувства, поверхностные... Неужели во мне все стерто? Сначала Харон, затем
- голубой гроб... Они погубили меня, гады, во мне одна пустота!.."
Костя сел, привалился спиной к шершавому стволу. "Попадись мне сейчас
кто-то из них... Стеллан или Пазур... убил бы. Как же я теперь?.." Ему
хотелось плакать от бессилия.
Перед самым лицом на запястье тускло мерцал ободок видеобраслета.
"Машина... Машина? Все стерто? Все?! Сейчас узнаем".
Он запретил себе делать это. Запретил раз и навсегда, едва только
ступил на Землю. Но настало время преступать запреты.
Легко, привычно, почти не глядя он набрал заветный код. Крохотный
экран засветился.
Теплое облако золотых волос. Чуть припухшие со сна сердитые глаза.
Знакомый, отзывающийся в самом сердце, бесконечно любимый голос.
- Кто это? Ничего не видно... Я уже сплю. Если не срочно, позвони,
пожалуйста, утром, договорились?
Видение счастья пропало.
Кратов сидел в темноте, обхватив голову руками, и мерно раскачивался
из стороны в сторону. Пытался убаюкать свою боль.
Все возвратилось на круги свои. Ничего не было забыто.
"Я человек... человек..."




ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ

Едва отойдя от стоянки гравитров, они увидели первый указатель.
- А ты боялась, что не найдем, - сказал Кратов.
Указатель гласил: "Единственный в Галактике музей оружия! Непременно
посетите, не пожалеете", а стрелочка предлагала следовать в глубину
березовой рощи. На верхушке штока дремала ворона.
- Я не хочу в музей оружия, - сказала Марси.
- Почему? - спросил Кратов рассеянно.
- Я боюсь.
- Глупости, - сказал он уверенно.
- Призывы эти дурацкие, - ворчала Марси. - Разве можно в таком
легкомысленном тоне приобщать к нашей страшненькой истории?
- Выходит, можно. Слава Богу, обошлось без пиктограмм, в доступной
форме воспроизводящих наиболее ударные эпизоды мировых войн. Наподобие
тех, что мы с тобой видели перед музеем кулинарии, помнишь?
Марси фыркнула.
- И мне интересно, - продолжал Кратов. - Наша грешная цивилизация
имеет такую бурную историю, что этим невольно хочется гордиться. Редко в
каком уголке вселенной воевали так много, охотно и умело, как у нас. Для
ксеносоциологов эти музеи - настоящая Мекка. И для тех, кто безутешно
скорбит о прошлом и бубнит о каком-то особом предназначении человечества.
- А что, он действительно единственный в Галактике? - усомнилась
Марси.
- Я бывал по меньшей мере в пяти музеях оружия. Да что говорить,
когда только в Москве есть музей революции и музей войны...
- И все же неспроста ты меня сюда тащишь, - сказала Марси. - Ты
ничего и никогда не делаешь попусту. Сознайся: ты и на Земле работаешь
ксенологом? У тебя какое-то спецзадание?
- Конечно! - Кратов смущенно засмеялся. - И оно тебе известно. Я
назначен лейб-мемуарщиком при Совете тектонов. Но музей оружия здесь ни
при чем.
Над ними нависало циклопическое мрачное сооружение из серых бетонных
глыб, даже на расстоянии казавшихся шершавыми. На стыках между ними
виднелись узкие щели-бойницы. Площадь перед музеем была вымощена
брусчаткой.
"Очень мне это знакомо, - подумал Кратов, сбавляя шаг. У него даже
мурашки пробежали по коже от этого воспоминания, и сразу захотелось
обратно. - Десять с лишним лет назад я стоял на пороге точно такого же
здания. В скафандре высшей защиты и с фогратором наперевес. Все
происходило на сумасшедшей планете Уэркаф, а здание я сам впоследствии
назвал "дольменом". И с этого "дольмена" начался мой первый контакт, на
который я пошел по собственной воле".
На фоне древнего бетона Марси, в ярко-желтой юбке и красном,
замысловато увязанном вокруг плеч и талии платке взамен блузки, выглядела
чужеродным тропическим цветком. В полную противоположность Кратову, по
обыкновению своему облаченному в темно-серые брюки и светло-серую
безрукавку и потому вполне гармонировавшему с общей мертвенной тусклостью
архитектурного ансамбля.
- Вот еще глупость, - сказала Марси обреченным голосом. - Можно было
свободно подлететь на гравитре прямо сюда, к центральному входу...
- Никак нельзя, - промолвил Кратов, не без усилия над собой
пробуждаясь к реальности. - Отдельные экспонаты не удалось обезвредить, и
есть опасение, что они сработают по летящей цели.
- Правда?! - чистые зеленые глаза девушки округлились и засияли
азартом. - Что же ты раньше мне не сказал?
Кратов принужденно засмеялся.
Они протиснулись между раздвинутых бетонных створок, утыканных
острыми шипами и охваченных стальными полосами. И очутились в сумрачном
помещении, куда сквозь оконные щели едва проникали крохи дневного солнца,
да еще чуточку перепадало от тысяч и тысяч раскиданных по нему освещенных
витрин.
- Представляю, каково тут по ночам, - сказала Марси, теснясь к
Кратову. - И эти жуткие крепостные двери! Против кого навострены эти шипы?
Против драконов, динозавров? Или против меня с тобой?
Недовольный голосок Марси многократно отразился в закоулках
громадного пустого зала. Должно быть, и в самом деле они оказались
единственными посетителями.
- Наверное, были попытки завладеть кое-какими раритетами, - осторожно
предположил Кратов. - Не сейчас, разумеется, а много раньше. Ведь это
старый музей. Одна архитектура чего стоит! Так строили защитные сооружения
в эпоху ядерного противостояния. Не удивлюсь, если предки, не особо ломая
голову, аккуратно откопали один из командных постов того времени и отдали
под музей.
- Примерно так оно и есть, - услышали они надтреснутый пресекающийся
голос и заозирались, пытаясь обнаружить его источник.
Смотритель музея был стар, как его экспонаты, и выглядел на все свои
годы. Шаркая разношенными шлепанцами, он вывернул из-за ряда витрин и
приблизился к ним. В неопрятном синем халате, согбенный, седой и лохматый,
похожий на летописного волхва. Для полного сходства ему недоставало разве
что корявой клюки да нахохленной совы на плече. Сморщенное серое, как и
сам бетон, лицо было наполовину скрыто архаическими стеклянными очками в
роговой оправе.
- Мое почтение, - растерянно сказал Кратов. Он не ожидал встретить в
музее живого смотрителя.
Марси молча сделала книксен.
- Честь имею, Бекетов, профессор, - скороговоркой, как нечто не
стоящее внимания, сказал старик. - Это наблюдательный бункер одного из
испытательных полигонов. Когда вы подниметесь на третий этаж, то сможете
представить, откуда и как велось наблюдение. И за чем именно оно велось.
- А за чем? - спросила Марси.
- Значения не имеет. Отпустите постромки собственному воображению.
Это могло быть любое оружие массового уничтожения.
- Вы хотели сказать - уничтожения массы? - осторожно уточнила
девушка.
- Я хотел сказать то, что сказал, - сварливо ответил Бекетов и,
нелюбезно повернувшись к ним сутулой спиной, сгинул за поворотом.
- Странный какой, - шепнула Марси. - Не он ли назначил тебе здесь
рандеву?
- Кажется, профессор не нашел нас интересными собеседниками, -
вполголоса проговорил Кратов.
Пасмурная Марси, закусив губу, подошла к ближайшей витрине. Там, на
подстилке из желтого моха, лежал каменный топор. А рядом - расколотый
человеческий череп.
- Бедные обезьяны, - сказала девушка. - Зачем вы догадались, что
убить сородича гораздо проще, чем пещерного медведя?
- Они-то не злоупотребляли своим открытием, - заверил Кратов. - У них
ведь не было индустрии вооружений.
Марси медленно брела мимо коряво обработанных дротиков с обожженными
наконечниками, мимо рогатин и копий, почти неотличимых от обычного
древесного сука, мимо всевозможных луков и стрел, франкских арбалетов и
русских самострелов.
- Это совсем не страшно, - сказала она, задержавшись возле
громоздкой, выше нее, пищали. - Я думала, меня это потрясет.
- Нас таким не проймешь, - согласился Кратов. - Этим оружием сейчас
никого нельзя убить. В меня не раз втыкали стрелы и ножи. Каменной пулей
пробовали свалить. И пластиковой, впрочем, тоже. Но десять минут - и даже
следа на коже не остается.
- Кто мог тыкать в тебя ножом? - удивилась Марси.
- Иногда в контакте встречаются очень раздражительные партнеры.
Некоторые вообще предпочитают сначала выстрелить из-за угла, а уж после
разбираться, хорошо это или плохо. Для ксенолога подобное поведение
собеседника - не основание к ретираде.
- По-моему, здесь просто скучно, - сказала Марси. - Аркебузы,
мушкеты, пистолеты... Однообразно.
- Восходящая последовательность, - промолвил Кратов. - Я все пытаюсь
уловить момент, когда впервые произошла специализация и было создано
орудие для охоты исключительно на человека. Копья и стрелы изначально были
уготованы диким зверям. И только попутно - человеку. Но этот бесконечный
ряд экспонатов завершается там, - он указал в мерцающую тысячами огней
глубину зала, - средствами убийства.
- Зачем тебе это, Кратов? Это же прошлое. А мы с тобой живем в
настоящем.
- Я жду, появится ли самый главный экспонат.
- Этот? - Марси кивнула на серо-стальной, жирно поблескивавший
револьвер "магнум" калибра одиннадцать и восемь.
- Игрушка, - пренебрежительно усмехнулся Кратов. - Мы с тобой не
дошли даже до боевых лазеров первого поколения, дедушек моего фогратора.
- Что такое "фогратор"? Впрочем, не хочу знать... А когда дойдем до
лазеров, можно будет покинуть этот склеп?
- Есть еще пушки, ракеты, танки...
Марси резко повернулась и быстро, почти бегом устремилась к
противоположному ряду витрин.
- Я одолела полтысячелетия! - объявила она звонко. - Как можно убить
такой штукой? Уронить противнику на голову с большой высоты?
- Почти угадали, - скрипуче сказал Бекетов, возникая словно по
мановению волшебной палочки. Марси едва не подпрыгнула от неожиданности. -
Ее бросали с самолета, она ударялась оземь, срабатывал вышибной заряд.
Вокруг распространялось легкое облачко аэрозоли. А затем оно вспыхивало, и
все обращалось в огненный смерч.
- "Вакуумная бомба", - прочла Марси.
- Впервые применена во Вьетнаме в 1969 году, - прокомментировал
старик. - Прототип нерадиологического оружия массового уничтожения.
- А с кем воевали вьетнамцы? - спросила Марси задиристо. - Уж не с
вами ли, русскими?
- Не с нами, - сказал Кратов. - С вами, а после - с северными
американцами. С нами воевали немцы. А мы - с афганцами.
- Бывало и не столь эффектно, - продолжал Бекетов с воодушевлением. -
Никаких вспышек. Негромкий хлопок, будто лопнул надувной шарик, а потом
тишина. И люди, словно натолкнувшись на невидимую стену, так же тихо
падают. Не успев даже донести рук до лица. И обращаются в остекленелые
манекены, которые очень удобно дробить тяжелым катком.
- "Дыхание фараона", - продолжала читать Марси, упорно не глядя в
сторону профессора. - "Одна из наиболее удачных попыток Исламского
военного союза создать абсолютное, экологически чистое оружие".
- А вот еще занятная вещица. Едва коснувшись тверди, она вдруг
начинала гудеть и мелко трястись. И всему, что ее окружает, передается эта
дрожь, она проникает под любую броню, под самые толстые стены... под
кожу... до самых глубин молекулярного строения вещества, рвет субатомные
связи. Материя рушится внутрь себя, обращается в бурлящее озеро грязи.
Дома, деревья, люди...
- Кратов, иди ко мне! - воскликнула Марси плачущим голосом.
Тот послушно подошел и взял ее за руку. Холодные пальцы девушки
слегка дрожали.
- Ты хочешь уйти? - спросил он негромко.
Марси упрямо мотнула головой.
- Как насчет того, чтобы подняться наверх? - осведомился Бекетов. -
Там нет никаких экспонатов. Обыкновенная картинная галерея. Одни только
лица. Спокойные, зачастую добрые, отмеченные печатью мудрости. Под каждым
портретом - число из шести, семи, восьми цифр.
- Кто они? - спросил Кратов.
- Выдающиеся убийцы, - провозгласил профессор, воздев палец. - А
числа - их личный счет. Там нет никого, кто разменивался бы на мелочи.
Джек Потрошитель не попал даже в кандидаты, а ведь он держал в страхе весь
цивилизованный мир. Чингисхан со своими жалкими тысячами притулился с
краешку, как дилетант!
- Я, кажется, понимаю, - сказала девушка, повиснув на кратовском
плече. - Но ведь эти люди не убивали сами. Какой же у них мог быть личный
счет?
- А что преступнее - убивать самому или создать механизм для убийства
и передать его в руки палачам? - непонятно отчего вдруг ожесточился
Бекетов. - В чем разница между ядерной бомбой и социальным экспериментом,
если то и другое нацелено на истребление? Между прочим, второе показало
себя более эффективным средством. Атомные бомбы 1945 года уничтожили сотни
тысяч. Построение социализма в отдельно взятой стране свело в могилу
десятки миллионов. Параноики без всяких признаков психического
расстройства предпочитали убивать своих. Свои всегда ближе и доступнее...
Подниметесь?
- Я не хочу, - упрямо сказала Марси.
- Вы не хотите, - пробормотал старик. - Вы все не хотите. Музей пуст.
Неужто вы так возлюбили беззаботное веселье, что готовы забыть собственное
прошлое?
- Зачем оно мне сейчас? - закричала Марси. - Мне двадцать лет, я
молода, я хочу света, любви, счастья! Почему я должна бродить в этом
могильнике, дышать его смрадом?!
- Да кто вам сказал, что больше не будет социальных экспериментов?!
- А если и будут? Мы же стали другими, нам никогда не пригодится
никакое оружие, и не нужно тыкать нас лицом в разверстые гробы, чтобы
доказать, как нехорошо убивать людей!.. Я сама знаю это лучше всех в мире!
- Марси выбежала на середину зала, сложила ладошки рупором и громко, по
складам, выкрикнула в гулкую пустоту: - Убивать нехорошо-о!
Эхо с готовностью повторило каждый звук, возвращая его полной уже
невнятицей.
- Не надо шуметь, - сказал Бекетов раздраженно. Он снял очки и
неспешно протер их полой халата. - Здесь музей. Не будите лихо...
- Что ты молчишь, Кратов? - возмутилась Марси. - Скажи, что я права!
- Он правильно молчит, - проворчал Бекетов. - Он старше, он знает.
- Что, что он знает?!
- Ничего еще не кончено. История не дописана. И она не дает никаких
гарантий.
- Я молчу не поэтому, - наконец сказал Кратов. - Я... я просто
никогда не думал над этим.
- Как можно не думать о собственном прошлом? - изумился профессор. -
Чем же тогда заняты ваши мозги? Или они всего лишь переваривают ту жвачку,
что подбрасывает им настоящее?
- Они заняты иным. По-моему, общество, живущее прошлым, не имеет
будущего...
- Я не знаю такого афоризма. Но мир, лишенный памяти, становится
безумным!
- Это правда, - согласился Кратов. - Однажды я видел такой мир.
- Так вы нездешний, - догадался старик, изучая его блеклыми
слезящимися глазенками. - Теперь мне все ясно.
- Что вам ясно? - подобрался Кратов. - Вы думаете, мы все настолько
оторвались от нашей планеты, что нам стало безразлично все, что с ней
происходит? Это неправда! Мы без Земли - никто. Мы ушли в Галактику не за
тем, чтобы удовлетворять собственный праздный интерес. Мы служим Земле как
умеем...
- Сейчас вы скажете, что вы - двери Земли, открытые во вселенную, -
фыркнул Бекетов.
- И скажу!
- Я уже слышал этот довод и не собираюсь его опровергать. И вообще
мне скучно с вами дискутировать. Мы не поймем друг друга. Если я заявлю
вам, что никогда история Земли не творилась в небесных сферах, как бы это
ни утверждалось всеми священными писаниями, вы все едино мне не поверите.
В чем, собственно, вы видите вашу заслугу перед человечеством? В том, что
оно получает все новые и новые игрушки из магазина?..
- Что такое магазин? - ревниво спросила девушка.
- ...Но лишь несмышленое дитя находит удовольствие в пестро
раскрашенных цацках. В лучшем случае они развивают его воображение. В
худшем - ему есть на чем выместить избыток эмоций, есть что сгрызть или
сломать. Но человечество давно вышло из младенческого возраста. И не надо
сопоставлять его со всякими нелюдями! Астрономически они могут быть
сколько угодно старше, и это ни о чем не свидетельствует. У них своя
дорога, у нас - своя. История Земли пишется здесь, только здесь! - Бекетов
слабо притопнул ногой в спадающем шлепанце. - И никто не докажет мне, что
впереди нас не ждут новые тираны, новые потрясения и человеческие
гекатомбы! Что же до библейских заповедей... - Он сморщился еще сильнее и
тоненько пропищал: - "Убивать нехорошо-о-о!.." Так мы повторяем их, как
заклинание, вот уже несколько тысяч лет. И все убиваем, убиваем, убиваем!
- Люди уже не воюют между собой, - сказал Кратов.
- Они просто растерялись. Им пока нечего делить. Это скоро пройдет.
- Так эти бронированные двери, непробиваемые стены... - сказала
Марси. - Наверное, все же это не совсем музей?
- Арсенал? - усмехнулся Бекетов. - Отчасти. Потому и стены, чтобы
никому в голову не взбрела такая мысль. Но если дойдет до дела, никакой
бетон не поможет... - Он оборотился к сумрачному Кратову. - А теперь
возражайте.
- Но вы тоже не услышите моих аргументов, - сказал тот.
- Разумеется, не услышу. Мы живем в разных временах. И настоящее -
лишь их пересечение. Поэтому идите своей дорогой, а я останусь здесь. Но
когда выяснится, что ваша дорога ведет в тупик, не говорите, что не видели
указателей!
Бекетов совершил чопорный поклон и удалился в проход между витринами.
- Ты доволен? - спросила Марси с иронией.
- Я в восторге, - буркнул Кратов.
- Тогда пойдем отсюда.
- Хорошо, - сказал Кратов, помедлив. - Пойдем.
Держась за руки, словно боясь потерять друг дружку в полумраке, они
двинулись к выходу. Но не успели и потому вынуждены были посторониться,
уступая дорогу.
В музей с шумом и гомоном вливались люди. Взрослых было немного, они
лишь сопровождали пеструю, разноголосую ораву ребятишек десяти-двенадцати
лет, моментально заполнившую все пространство музея. Тишины как не бывало.
Кратова несколько раз без особых церемоний чувствительно пихнули острыми
локтями. Он подвинулся, освобождая доступ к каменному топору.
- У-у, какая дубина!
- У меня есть такой... он водой пуляет. Я его киселем зарядил, а он в
меня как фыркнет!
- Мне бы такую арбу... арке... зубу, я бы все яблоки с верхушек
посшибал, они там краснущие, никак не достать, только с гравитра, а мама
Гера не разреша-а-ает...
Некоторое время Кратов и Марси молча топали по брусчатке. Навстречу
им шли новые и новые экскурсанты, по большей части дети. Воздух насытился
мелкой дождевой пылью из катившихся над музеем насупленных туч.
- Видишь, никто не собирается забывать прошлое, - нарушила молчание
Марси.
- Профессор Бекетов, наверное, готов перекреститься, - усмехнулся
Кратов. - Впрочем, я тоже. Я видел, что случается, когда старательно
забывают прошлое.
- Тот мир, о котором ты упоминал?
- Да. Этот музей... он напомнил мне о нем.
- Почему ты не стал спорить с Бекетовым? Помнится, перед Резником ты
никогда не пасовал.
- Это далеко не Резник. И у меня не было никаких аргументов. - Кратов
вдруг разозлился. - Но почему я вообще должен постоянно с кем-то спорить?!
Я устал спорить! Я хочу жить, работать и отдыхать! Я прилетел домой, я
дома, а на меня все смотрят, как на чудище морское. И лезут, лезут со
своими паршивыми дискуссиями...
- Ну, я-то лезу совсем с другим, - кротко заметила Марси.
- Теперь мне понятно, почему звездоходы не любят бывать на Земле, -
продолжал кипятиться Кратов. - Им здесь житья нет от всех этих Резников,
Бекетовых, всяких там Анастасьевых...
- Господин Анастасьев, как мне кажется, просто метарасист, - сказала
Марси. - Резник же обычный фрондер.
- А профессор Бекетов - смотритель арсенала, панически напуганный
перспективой его расконсервации. И все в один голос против Галактики. Не
странно ли?
- Не странно. Я тоже против Галактики. С какой стати я должна делить
с нею тебя? Будь она женщиной, мы могли бы еще как-то договориться.
- И вообще он прав, - сказал Кратов ожесточенно. - История Земли
действительно пишется здесь. Но штука в том, что мы-то хотим писать
историю мироздания! А нас постоянно укоряют за то, что мы учим непонятные
для всех буквы...
- Но ты нашел самый главный экспонат? - спросила Марси.
- Нет. Отчего-то его не включили в экспозицию. Хотя он по праву мог
бы стоять первым в ряду.
- Что же за оружие?
Кратов вытянул перед собой руку и пошевелил растопыренными пальцами.
- Отсюда все и пошло, - сказал он.
- До чего банально! - возмутилась Марси. - Чем провинилась рука? Она
только и занята была, что строила, лепила, рисовала...
- Но всегда при ней находилась голова, которая приспосабливала дело
рук для убийства. Почему так происходит?
- Это же прошлое, - передернула плечиками Марси. - Зачем думать об
этом сейчас?
- Теперь я не убежден, что прошлое так уж бесповоротно покинуло нас,
- мрачно сказал Кратов. - Все время долетает эхо.
Марси вдруг тоненько пискнула, вцепилась Кратову в руку и сделала
такое движение, словно хотела спрятаться за него. Глаза ее округлились.
- Ты что? - спросил Кратов благодушно.
- Там... на стоянке, - прошептала девушка.
Кратов обнял ее за плечи и поцеловал в золотистый хохолок на макушке.
- Иди в наш гравитр, - сказал он ласково и в то же время непривычно
твердо. - Иди туда и жди меня. И ничего не бойся. Это МОЯ работа, -
упредил он ее вопросы.
Марси сомнамбулической походкой, изредка оглядываясь и спотыкаясь,
покорно пошла к стоянке.
Странное существо, похожее сразу и на человека, и на гигантское
вздыбленное насекомое в алом хитиновом панцире, проводило ее взглядом
круглых лиловых глаз. Оно сидело в кабине обычного земного гравитра,
распахнув дверцу и высунув наружу длинные конечности, закованные в некое
подобие рыцарских лат.
- Я пришел, - сказал чужак на астролинге, самом распространенном из
галактических языков.




ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СКУЧНАЯ РАБОТА


1

Старшее Солнце было могучее. Багровое, в черных оспинах от дряхлости.
Глядеть на него можно было в упор, даже не щурясь. Толку от Старшего
Солнца, следовало заметить, было немного.
Но у красного гиганта на его счастье имелся маленький ослепительный
спутник, Младшее Солнце, выписывавший по небу хитрые вензеля, - не потому,
что имел игривый характер, а благодаря странностям орбиты самой планеты. И
его подсветки вполне хватало на то, чтобы сделать день - днем, а не
вечными сумерками, как это и случалось порой в других звездных системах с
другими мирами. А заодно и на то, чтобы выжечь всю поверхность планеты в
песок. Песок мелкий, вязкий и въедливый. Проникающий в любую щель,
омерзительно хрустящий на зубах, покалывающий между лопаток. И вдобавок
могильного серого цвета. Первооткрыватели назвали планету Псамма, что
по-гречески означает "песок". У них не было выбора: с орбиты глазу не
являлось ничего более примечательного, нежели сплошная серость, то там то
тут вздыбленная длинными покатыми сеифами.
Почему здешние песчаные холмы получили прозвище именно сеифов, а не
барханов, дюн или, например, даунов - Кратов не знал. Да и было это сейчас
ему совершенно безразлично.
Он сидел в тесноватом кресле "гоанны", легкой гравитационной
платформы, положив руки в упругих металлизированных перчатках на пульт
управления. Похрустывал проклятым песком между сомкнутых зубов и мысленно
уговаривал себя не беситься.
Это оказалось не так просто.
Костя был упакован в скафандр высшей защиты, модель "Сэр Галахад". В
полном соответствии с правилами личной безопасности, сочиненными каким-то
идиотом, никогда на Псамме не бывавшим и, вполне вероятно, вообще ни разу
не покидавшим пределов собственного кабинета. Скафандр давил тяжким
гнетом. К тому же, он не вписывался в кресло "гоанны", в обычных условиях
довольно комфортабельное, причиняя тем самым дополнительные неудобства.
Вдобавок, в Косте не ко времени взыграл бес неповиновения. Ну, не
настолько, чтобы начисто попрать все кодексы и инструкции. Однако же, он
побудил Костю откинуть забрало "галахада", дабы вдохнуть чистого воздуха
полной грудью... В итоге было наглядно продемонстрировано, что, возможно,
означенные инструкции придумываются не всегда идиотами, но как раз для
дураков. Раскаленный воздух рвал горло почище акульей кожи. И не так
досаждала безумная жара - с ней справлялись встроенные терморегуляторы, да
и сам Костя предусмотрительно отрегулировал свой теплообмен, - как
проклятый песок. Мгновенно набившийся в рот, в уши и, самое подлое, за
шиворот.
Платформа прытко неслась над серой пакостью, ныряя в ложбины между
сеифами. Спутник Кратова в этом путешествии, картограф Гвидо Маони, молча
клевал наглухо задраенным шлемом в кресле пассажира. Ему в своем
"галахаде" было прохладно, покойно и уютно. Как улитке в раковине.
"Что я злюсь? - думал Костя. - Все детство провел в пустыне. По уши в
песке. Вырос там, можно сказать, как саксаул! Если вспомнить, каким я
заявлялся домой с гулянок - мама всегда ждала меня с пылесосом
наперевес... Вроде бы радоваться должен, что на чужой планете немедля
угодил в привычные, родные условия. Так нет же! Сижу, как идолище поганое,
исхожу адской смолой, которую того и гляди выплесну на товарищей. Старших
по возрасту и опыту, между прочим. Старательно, умело и, главное,
безропотно исполняющих свой профессиональный долг. И не преступающих всуе
ни единого из существующих предписаний. В отличие от отдельных своенравных
долдонов..."
Он прислушался к себе - не обрела ли новые силы симпатия к коллегам
по миссии. Обрела, но, к сожалению, не ко всем. Имелись на то причины. По
преимуществу субъективные, как ни стыдно было это признавать.
"Конечно, долдон ты, братец, - подумал Костя с чувством. - У,
долдонище! Упрямое и неумное.

Мир для тебя
сделается враждебным,
То-то теперь
праздную жизнь позабудешь.
Краткий ночлег
будешь делить со скотиной,
Днем, что есть сил,
станешь настегивать клячу
[Ли Паньлун. Пер. с кит. И.Смирнова]

Насчет ночлега со скотиной - это, конечно, преувеличение. Ибо
практически никто из моих коллег таковой не является. По определению... А
в целом все верно. Поделом вору и мука".
- Гвидо, - позвал он тихонько. - Давай поговорим, а?
Картограф сонно хрюкнул.
...Миссия на Псамму первоначально насчитывала сто шестьдесят человек
и тридцать восемь кораблей. В ее задачи входило подробное
картографирование и разведка недр. Лежащее на поверхности в специальном
изучении не нуждалось: серые пески являли собой продукт дробления вполне
тривиальных осадочных пород, каковое состоялось еще в те давние времена,
когда Псамма обладала открытыми водоемами. Что она действительно ими
обладала, сомнений не вызывало. Что до флоры, то синяя колючка, с
разнообразной густотой покрывавшая пространства между сеифами,
хозяйственного интереса не представляла. Фауна же - заурядные инсектоидные
формы - привлекала только немногочисленных экзобиологов.
В общем, обычная исследовательская миссия, каких тысячи и тысячи во
всех уголках Галактики.
По мере завершения своего участка работ корабли один за другим
покидали планету. Сейчас их оставалось на Псамме не более десятка,
разделенных тысячами километров нагой пустыни.
Кратов был драйвером одного из этих кораблей, принадлежавшего к
классу "малый марабу": он заключил с миссией контракт на шесть тысяч
энектов. И он отработал эту немалую сумму до последнего пунктика своим
потом, кровью и нервами.
Двое звездоходов, Гвидо Маони и экзобиолог Курт Фрост, оказались
славными людьми, простыми и приятными в общении. Звездоход всегда поймет
звездохода... Третьим был ксенолог Сергей Эдуардович Варданов. Всю дорогу
от галактической базы до планеты он молчал, а в редкие моменты, отверзая
уста, обнаруживал себя редкостным занудой. Едва только корабль коснулся
песков, как он вырвался в главные персонажи. И с той поры воспрещалось
всякое вольнодумство в обхождении с местной биосферой. Варданов строго
следил, чтобы наложенные им табу неукоснительно соблюдались. Опытные Фрост
и Маони не впервые сталкивались в полетах с ксенологами и отнеслись к
этому явлению философски. Кратов же по молодости пытался бунтовать.
Поэтому все шишки перепадали исключительно ему.
- Прими-ка в сторону, - внятно произнес Маони, неожиданно
пробуждаясь.
- Так дольше получится, - сказал Костя с неудовольствием.
- Тебе мало достается от Варданова? - сдержанно изумился картограф.
- Он же не узнает, - без особой уверенности сказал Кратов. - Ведь не
станет он, в самом деле, смотреть курсограмму?
- А отчего бы ему не посмотреть курсограмму?
Костя в очередной раз стиснул зубы - песок гадостно скрипнул, - и
двинул "гоанну" по широкой дуге, далеко огибая пчелиный улей, упрятанный в
низине между сеифами.
- Не поеду я с тобой завтра, - сказал он сердито. - Не стану
настегивать клячу.
- Что же ты станешь делать? - равнодушно спросил Маони.
- Ничего не стану. Высплюсь как следует. Почитаю что-нибудь умное...
- В нашей библиотеке только специальная литература. Не примешься же
ты читать справочник по тектонике? Или, Боже упаси, руководство по
экзотаксонометрии?
- Почему бы нет? - обиделся Костя. - Что же я, по-твоему, круглый
дурак?!
Маони заворочался в кресле, приноравливаясь, как бы получше его
рассмотреть.
- Отчего же круглый? - проговорил он наконец. - Возможно, овальный...
Каждый должен быть на своем месте. Мой жребий - гонять картографические
зонды над этой серятиной. Думаешь, мне это весело?.. А ты наш драйвер. Что
в переводе с английского "водитель". И вот, коль скоро ты у нас водитель,
так и води все, что движется. А мы будем твоими благодарными пассажирами.
- На мне вы ездите, а не на том, что движется, - проворчал Костя. -
Ну что страшного, если бы мы проехали по окраине этого паршивого улья?
- А вот не поведать ли тебе кое-что интересное? - осведомился Маони.
- Конечно, поведать! - оживился Костя.
- Вообрази такую ситуацию, - сказал Маони значительным голосом. -
Тривиальный красный гигант с белым спутником.
- Вообразил, - с готовностью сказал Костя и поглядел на небеса.
- У этого стабильного тандема с общим центром тяжести пять планет.
Может быть, и больше, просто мы толком не искали...
- Нешто поленились? - фыркнул Кратов.
- Ну, те четыре, что вращаются по гиперэллиптическим орбитам в
экваториальной плоскости, мертвы как камень и в перспективе неминуемо
рассыплются в прах, в пояс астероидов. Либо упадут на какое-нибудь из
солнц, если наткнутся на него в периастре. Этакая кадриль, участников
которой поочередно съедают. Мы экстраполировали ситуацию и пришли к
выводу, что продолжать поиски экваториальных планет большого смысла не
имеет.
- Тоже мне, новость! - ввернул Костя. - Что плоскость орбиты Псаммы
почти перпендикулярна общей плоскости, я и сам знаю.
- Прибавь к этому замечательному обстоятельству то, что Псамма еще и
самая большая из планет. Вдобавок, на эту атипичную орбиту ее не могли бы
загнать никакие силы природы. Скажем, я ни за что не стал бы искать
планету на ТАКОЙ орбите, потому что немного знаю небесную механику и
понимаю, что в двойной звездной системе она принципиально невозможна.
Между тем, она обеспечивает своим обитателям оптимальные климатические
условия. Подкатишь ее поближе к тандему - орбита исказится, атмосфера
выгорит. Оттянешь подальше - сначала все вымерзнет, а потом опять-таки
выгорит. Будь я астрархом, я и сам бы посадил планету на такую орбиту.
- И какова мораль? - выжидательно спросил Костя.
- Астроинженерия, конечно, - небрежно промолвил Маони. - Эта планета
чужая здесь. И раньше на ней было много воды. Сейчас - крайне мало. Орбита
Псаммы искусственно сконструирована неведомыми нам силами. Хотя не берусь
определить средства и способы, употребленные для этого. Как известно,
никаких следов разумной деятельности в звездной системе не обнаружено.
- Вы нашли пять планет, - пожал плечами Кратов. - Надо найти еще
столько же, и на всех будут следы НАШИХ астрархов.
- Еще перед полетом, когда твое участие в миссии даже не
предполагалось, мы запрашивали Галактическое Братство: не орудовали ли
здесь астрархи? Ответ был отрицательный. Псамма расположена на задворках
Галактики, а основная деятельность астрархов сосредоточена в Ядре. Только
недавно их стали интересовать периферийные системы.
- Например, район Антареса, - сказал Кратов солидно. - Я их там
встречал... Они просто не хотят сознаться. Провели эксперимент. Должно
быть, он не удался: планета получилась пыльная и жаркая. Водоемы
пересохли... Ну, и плюнули на это дело.
- Ты ничего не понимаешь, драйвер, - сказал Маони. - Ты еще зелен,
как молодой томат. И мало читаешь умных книжек. Сколько тебе, говоришь?..
- Двадцать три, - сказал Костя, набычившись. - А тебе-то?
- К нашему вопросу это касательства не имеет. Слава Богу, четвертый
десяток я уже разменял... Во-первых, в Галактическом Братстве не принято
лгать. Цена ошибки чересчур высока, и ложь утраивает эту цену. Во-вторых,
астрархи как специалисты по широкомасштабной астроинженерии не знают
неудач. Квалификация не позволяет. И с чего ты вообще взял, что
эксперимент провалился?
- Пустыня же!
- Это у тебя в голове пустыня. Повторяю специально для зеленых
томатов: здесь оптимальные климатически условия для обитания по меньшей
мере трети известных нам типов разумных рас. Это наш гуманоидный тип
привередлив - подавай ему открытые водные пространства да растительные
массивы. И то сказать: почти десять процентов населения Земли постоянно
живет в зоне пустынь и полупустынь, хотя эти зоны и сведены к разумному
минимуму. А сам-то ты, голубчик, откуда родом?
- У нас в поселке был колодец, а иногда выпадали дожди, - сказал
Костя мечтательно. - Кое-где буйно росла полынь. А в фитотронах у моей
мамы вообще круглый год цвели вишни и абрикосы. Незадолго до того, как я
уехал оттуда, появились бананы и манго...
- Я вчера говорил с Геснером, что сидит в двух тысячах километров
севернее. Геснер обнаружил в своем регионе множество плывунов. Ты должен
знать, что это такое, как прирожденный пустынник. Грубо говоря, это пески
пополам с водой.
- Ну хорошо, если не наши астрархи, то кто же?
- Когда я поделился своими соображениями с коллегами, Варданов целый
час ходил с открытым ртом.
- Жаль, я не видел, - сказал Костя злорадно.
- Варданов спит и видит, что мы напоремся на Чужой Разум. И, самое
для него ужасное, от чего он теряет сон и аппетит - что мы этот Чужой
Разум проглядим... Понимаешь, Костя, если мои предположения подтвердятся,
то есть надежда, что мы набрели на след Археонов.
- Археонов? - встрепенулся Кратов. - А я ни про каких Археонов отроду
не слыхал. Гвидо, миленький, расскажи!
- Это, друг мой драйвер, легенда, - самодовольно произнес Маони. -
Мифология, эпос... Цивилизации первого поколения. Все мы, члены
Галактического Братства, начиная с людей и кончая многомудрыми тектонами и
астрархами, суть цивилизации второго поколения. Мы зародились и поумнели
не так чтобы давно - в одну эпоху с нашими молодыми звездами. А имеет
хождение гипотеза, что-де могли некоторое время обитать в нашей вселенной
цивилизации, которые вели родословную от самого ее начала, а то и раньше.
- Как это - раньше?!
- А так, что возникли они в предыдущей вселенной и благополучно,
недоступным нашему пониманию способом, переехали через Большой Взрыв.
Потом-то они, разумеется, исчезли в силу естественного угасания. Или
покинули нашу Галактику, оставив ее нам в наследство, а сами убрели в
бесконечность. А быть может, и поныне сосуществуют синхронно с нами, да
нам не хватает толку обнаружить их присутствие - настолько они оторвались
от нас. И все проявления их деятельности мы по незнанию воспринимаем как
объективные законы мироздания. Это, Костя, и есть пресловутые Археоны.
- Фантазер ты, - сказал Кратов.