говорит Андрей. — Может быть, пойдем прогуляемся по нашему маршруту вместе с тобой?
— Сочту за честь, но вынужден отклонить ваше в высшей степени интересное предложение. Вряд ли я смогу пройти этот маршрут, особенно упомянутое вами препятствие, с такой грацией и достоинством, как вы. Рядом с вами я буду выглядеть весьма жалко и вряд ли доставлю удовольствие наблюдающим.
— Самокритика и скромность всегда были лучшими чертами твоего характера, — кротко замечаю я. — Лучше освободи место у компьютера.
Магистр поспешно отходит от пульта, завидев, как решительно я шагаю к компьютеру. Несмотря на горячую ванну, наша одежда, вернее — ее остатки, все еще хранит на себе следы путешествия по клоаке.
Я набираю код Лены и, когда ее лицо появляется на экране, представляюсь:
— Аве, цезарь! Вернувшийся из преисподней приветствует тебя!
Сначала на ее лице появляется выражение несказанной радости, потом оно сменяется удивлением и наконец жалостью.
— О Времечко! Что они с тобой сделали?
— Лена, речь не об этом. Мы вернулись. Сейчас мы снова идем в сектор Z, на обследование. А ты тем часом подумай, где бы нам можно было организовать хорошую баньку.
— Сложный вопрос, но я организую.
— Я ей в этом помогу, — вступает в разговор Магистр. — А тебе, Андрэ, прежде чем связываться с женщиной, не мешало бы посмотреть на себя в зеркало. Все, все! Двигайте в сектор Z. Освободитесь и сразу — ко мне. Андрэ, — обращается он к моему другу, — не вздумай, как этот оболтус, шокировать Катрин своим видом. Когда вы вернетесь, я вызову ее сам. Давайте, не задерживайте людей, вас ждут.
Нам приходится покориться.
В секторе Z нас встречают как героев, быстро освобождают от остатков одежды и отправляют в душ. Затем нас разгоняют по разным помещениям и укладывают на стол. Мной занимается мой знакомый, Виктор.
Пока он клеит на меня датчики, подключает их к своей аппаратуре, не переставая при этом восхищаться моими подвигами в Лабиринте, а главное — тем, что мы с Андреем сумели все-таки преодолеть его, выполнив задание, я замечаю, как из соседней комнаты на каталке, опутанной проводами, вывозят… меня. Я даже вскакиваю на своем ложе.
— Лежи, лежи, — ворчит Виктор. — Неужели ты думаешь, что мы позволили бы тебе гулять по Лабиринту в собственном теле? То, где ты сейчас находишься, это экспресс-дубликатор, срок жизни его не более двух недель.
Только теперь я вспоминаю слова Магистра Хуана о сроке жизни дубликатора. Я тогда пропустил их мимо ушей. А Виктор продолжает:
— Когда тебе раздавило ноги, это были ноги не твои, а дубликатора. Разумеется, ты все чувствовал и на самом деле потерял сознание, а очнулся уже в новом дубликаторе. Сейчас мы перешлем твою матрицу “домой”, и ты пойдешь на заслуженный отдых. Я бы после таких нагрузок давал отдохнуть не менее месяца. К сожалению, начальство мою точку зрения не разделяет.
Рассуждая таким образом, Виктор готовит аппаратуру для переноса матрицы.

Глава 24

You must not think,
That we are made of stuff so flat and dull,
That we can let our beard be shook with danger
And think it pastime.
W.Shakespeare

Мы не настолько тупы,
Чтобы, когда опасность нас хватает за бороду,
Считать, что это вздор.
В.Шекспир (англ.).

Просыпаюсь я уже в своем “родном” теле.
— Ну, хроноагент класса “экстра”, с рождением вас! — приветствует меня Виктор, не забывая при этом проверить мои двигательные рефлексы.
Я сношу это молча, не возмущаюсь. Мне уже понятно, что это привычка всех, кто занимается переносом матриц. Они делают это механически, забывая всякий раз о том, что это довольно неприятная процедура, если ее проделывать без предупреждения.
Мы заходим в зал, из которого мы с Андреем начинали свое путешествие по Лабиринту. Андрей уже там. Магистр Хуан ждет меня с нетерпением.
— Ну, наконец-то! Нас уже звали к торжественному ужину. Давайте не будем мешкать. Виктор, оставляю хозяйство на тебя.
Хуан широким жестом показывает нам на дверь нуль-Т. Мы входим. “Интересно, куда мы сейчас двинемся?” — думаю я и неожиданно для самого себя выхожу в свой дом.
Нас ждут Магистр, Маг Жиль, Лена и Катрин. Женщины — в своих лучших нарядах, они хлопочут возле синтезатора. Магистр и Жиль сервируют стол. Лица у них подозрительно румяные, а глаза блестят. Как только мы выходим из нуль-Т, эта компания дружно заслоняет от нас наполовину накрытый стол, а Лена заявляет:
— Сначала, как ты просил, — в баню!
— А где она?
— Тоже мне, хозяин дома! — ехидничает Магистр. — Живет здесь уже полгода и не знает своих владений. Мы и дамы ее уже опробовали. Кстати, дон Хуан, не желаете ли попариться в русской баньке? Клянусь Временем, это восхитительно!
— С удовольствием, — отвечает Хуан. — Много слышал о русской бане, но ни разу в ней не был.
Лена, стуча каблучками серебряных туфелек, провожает нас в баню, которая оказывается во дворе моего дома. В эту часть своего хозяйства я никогда не заглядывал. Магистр просто не давал мне на это времени.
Баня жарко натоплена и находится в полной боевой готовности, вплоть до жбанов с пивом и квасом и веников. Магистр Хуан смотрит на все эти атрибуты с недоумением, мы же с Андреем — с восторгом. Лена и Магистр предусмотрели все!
Мы с Андреем поддаем пару и затаскиваем Хуана на полок. Но долго он там с нами не выдерживает. Сидя на лавке, он с широко открытыми глазами наблюдает, как мы от души паримся. Больше всего его поражает, как мы, спрыгнув полка, окатываемся ледяной водой и вновь возвращаемся пекло.
Сидя с нами в предбаннике и потягивая прохладное пиво, он рассуждает:
— Мы с ребятами зря старались. Если для вас такой способ мыться — в порядке вещей, то как мы можем удивить вас своим игрушечным Лабиринтом?
— Магистр, есть вопрос, — говорю я. — Мы, конечно, догадываемся, что нашими противниками в Лабиринте были биороботы, да и сами-то мы были в телах таких же роботов. Но вот все эти монстры: это что? Игра воображения или…
— Или. Все это взято из реальных фаз. Там можно еще и не такое встретить.
— Еще бы! — отзывается Андрей. — Никакая фантазия не сможет выдумать эту помесь дьявола, летучей мыши и ежа, которая мечет в тебя иглы размером с лом!
— Ну, Андрей! Тебе грех жаловаться, ты довольно успешно с ним справился.
— После почти трехчасового боя! Единственное его уязвимое место оказалось на копчике! Представляешь, сколько я на него патронов извел. Ну, довольно, нас ждут.
Мы не возражаем, одеваемся и возвращаемся в дом. Компания уже сидит за накрытым столом. Чего там только не было! Коньяк, водка, шампанское, все самых лучших сортов: соления, тертая редька, вареная картошка, семга, осетрина и раки. Икра черная и красная. Большие куски горячего запеченного мяса, обложенные зеленью и истекающие соком. Индейка, тушенная с яблоками и маслинами, и много чего другого. На соседнем столе стоят вазы с фруктами, торт, печенье и другие сладости. У окна пыхтит самовар.
Нас с Андреем как героев дня усаживают на почетном месте. Рядом со мной садится Лена, рядом с Андреем — Кэт. Маг Жиль как старейший из присутствующих с громким выстрелом открывает бутылку шампанского и произносит тост. Говорит он много, не переставая восхищаться нашими с Андреем подвигами, рассыпается в комплиментах и выражает надежду, что мы справимся с задачами, которые стоят перед группой Магистра, так же успешно, как справились с программой подготовки и курсом МПП. В заключение он говорит:
— Ребята, я склоняю перед вами свою седую голову. Я поздравляю вас, вы стали полноправными членами нашего сообщества. Вас ждет очень интересная, но очень трудная и опасная работа. Я предлагаю выпить за то, чтобы в этой работе удача сопутствовала вам так же, как и до сегодняшнего дня. Счастья вам!
В ответ мы произносим два тоста: Андрей предлагает выпить за наших учителей и наставников, а я — за наших женщин. И без тех, и без других мы бы никогда не справились с программой.
Мужчины встают, и Магистр, в знак поддержки тоста, от души целует Лену и Кэт.
— А теперь отдадим должное столу, — предлагает Андрей. — Не знаю, как у вас, но у нас с Андреем после прогулки по вашему Лабиринту аппетит разыгрался такой, что я при виде этого изобилия рискую захлебнуться в собственной слюне. Конечно, если есть возражения, я потерплю, но только учтите: смерть моя будет на вашей совести.
Вместо возражений все тянутся к тарелкам с ломтиками лимона, семги и осетрины. Когда первый голод утоляется, слово берет Магистр:
— Друзья мои, Андреи, я хочу еще раз выпить за вас. Как только вы появились здесь, я, с первого разговора с вами, поверил в вас и не ошибся. Вы даже сами пока не понимаете, как это здорово, что вы успешно прошли курс обучения и сдали экзамены на хроноагентов. Жиль правильно сказал: Работа нам предстоит очень интересная, очень трудная и очень опасная. Я скажу больше: от успеха этой работы во многом зависит само существование нуль-фазы и благополучие почти всех реальных фаз. И для такой работы мы вас специально готовили. Пью за вас и за успех нашей работы!
Тихо спрашиваю у Лены:
— Что же это все-таки за работа такая?
— Потом. Давай не будем омрачать праздник. Лучше отведай мяса, мы с Катрин готовили его сами, без помощи синтезатора.
С этими словами Лена кладет мне на тарелку толстый ломоть горячего мяса и поливает его соусом.
— А соус готовил Магистр, — замечает Кэт, — здесь ему в этом нет равных, он достойно поддерживает честь своей национальной кухни.
Я отрешаюсь от забот и отдаю должное кулинарному искусству. Все великолепно! Вечер удался на славу. Коньяк и водка исчезают с умеренной скоростью, стол опустошается несколько быстрее. Наконец мы оставляем его и переходим к столу, сервированному десертом. Туда же перекочевывает и оставшаяся бутылка коньяку.
Лена и Кэт наливают из самовара крепкого чая. Жиль разливает по рюмкам коньяк. Удобно устроившись в кресле, он размешивает в чашке сахар, делает большой глоток чая и закусывает пирожным. После этого он берет в руки рюмку коньяку и, согревая ее в ладонях, говорит:
— Ну, друзья мои, для того чтобы стать полноправными хроноагентами, вам надо получить степень бакалавра. Степень будет утверждаться завтра на Совете Магов. Особенно не переживайте и не дрожите. Относительно вас уже все практически решено. То, что вы в заданные сроки сумели одолеть такую программу, говорит само за себя. Да плюс к этому отзывы мои, Филиппа и Хуана. Так что завтрашнее собеседование — это формальность. Я бы хотел сейчас немного поговорить о дальнейшем. Точнее, не о вашей работе, об этом поговорим позже. Я хочу поговорить о работе хроноагентов вообще. Какой мы ее видим? Ее цели, методы, которыми она должна осуществляться. Какими качествами должен обладать хроноагент? Пределы, в которых ему должно ставиться задание, и границы, в рамках которых он может действовать по собственному усмотрению…
— Хватит, Маг, хватит! — останавливает его с улыбкой Магистр. — Мы с Хуаном и Элен прекрасно знаем эту вашу больную мозоль. Тех вопросов, которые вы сейчас подняли, вполне хватит для обсуждения не на одном десятке заседаний Совета Магов. Мы знаем, что многие Маги считают, что все эти вопросы надуманные. Что надо работать и дальше так, как работали раньше. Что все ваши усилия поднять эти вопросы — не более чем попытка увести Совет в сторону от решения важнейших задач. Но вы также знаете, что у вас много сторонников, особенно в нашем секторе. Мы, те, кто непосредственно работает в реальных фазах, планирует задания по воздействию и выполняет их, давно уже поняли, что работать без глобальной корректировки нашей деятельности дальше нельзя. Я имею в виду те аномалии, которые мы обнаружили. Есть и достаточно других факторов, влияющих на нашу дальнейшую работу. Здесь надо разбираться очень и очень серьезно. А вы хотите, чтобы мы вот в таком составе, в подпитии, за чайным столом, решали такие жизненно важные для нуль-фазы вопросы!
— А почему бы и нет, Магистр? — неожиданно подает голос Лена. — Почему бы и не в таком составе, почему бы и не сейчас? Сейчас, когда у нас свободный вечер, когда у нас расторможенное после выпитого воображение! Ведь в другие дни у нас просто не будет для этого времени. Все съедают текущие дела. Давайте включим запись, и пусть каждый желающий выскажет то, что он думает по поводу проблем, поставленных Жилем. А он потом использует это в своей работе. Да и для нас это полезно. Согласны?
Не дожидаясь ответов, подхожу к компьютеру и включаю внешнюю звукозапись.
— Кто первый возьмет слово? — спрашиваю я.
Все задумчиво молчат, потом говорит Хуан:
— Над этими вопросами я задумываюсь уже давно, пожалуй, с самого начала самостоятельной работы. Мне кажется, скорее я убежден, что границы вмешательства в реальные фазы можно определить весьма просто и с довольно большой степенью точности. Согласитесь, вопрос точности границ вмешательства жизненно важен для той фазы, куда мы посылаем хроноагента.
Он делает глоток коньяку и продолжает:
— Идея моя весьма простая. Проглядывая будущее какой-либо фазы, мы с вами чем дальше, тем больше наблюдаем неоднозначности в существовании отдельных реальных субъектов. Эти неоднозначности, как мы знаем, вызваны гармониками, порождаемыми случайными, непредсказуемыми процессами. Вот мы с вами засекаем время появления первой гармоники. Засекли. Затем моделируем наше воздействие и опять наблюдаем рождение гармоник. Если гармоники, суть неоднозначности существования реальных субъектов, начинают появляться раньше, значит, наше воздействие слишком грубое, примитивное. Надо что-то корректировать. Если время проявления гармоник совпадет — воздействие оптимальное. Если же гармоники начнут появляться позже, то на первый взгляд это превосходный результат. Но только на первый. Здесь надо анализировать все вновь образующиеся (без нашего воздействия) гармоники, все без исключения. Что, если мы, ликвидировав гармонику, ликвидируем вместе с ней и нечто ценное для мировой цивилизации? Таким образом, я резюмирую. Мы должны стремиться к оптимуму. И достигнуть этого, я полагаю, можно, используя предложенный мной метод. Уважаемый Маг мог бы со своими работниками создать соответствующий математический аппарат для такой работы, чтобы она отнимала минимум времени. Dixi!
Маг Жиль, допив коньяк, внимательно слушая Хуана, доит по ягодке большую виноградную кисть. Когда Хуан заканчивает, Жиль обращается к Лене:
— Елена, будь добра, налей мне кофейку покрепче. Ваша идея, Хуан, весьма интересна. Я тоже часто думал, как определить границы нашего вмешательства исходя из вековечного принципа: “Не навреди!” Но никогда я не придавал особого значения гармоникам, считая их неизбежным злом. Злом в том смысле, что они усложняют работу. А вот то, что это зло можно использовать во благо, мне и в голову не приходило.
Лена разливает кофе всем желающим, и слово берет Андрей:
— Я работаю здесь без году неделя, но мысли о некоторых аспектах нашей работы не оставляют и меня. Главная из них — это мысль о границах, точнее, о рамках, в которых хроноагент может действовать в реальной фазе. Я имею в виду моральные рамки допустимости применения тех или иных воздействий. Не далее как этой ночью мы с Андреем столкнулись с безвыходной ситуацией. Полагаю, что вы все видели и оценили ее. Это толпа измученных, голодных людей, заполнившая туннель и не дававшая нам пройти через него. Нашей целью, считайте заданием, было пройти именно через этот туннель. Как мы прошли, вы тоже видели. Я, конечно, понимаю, что это были всего-навсего биороботы, но… Неужели в реальных фазах нам придется столкнуться с такими ситуациями: уничтожать своими руками массу беззащитных людей, для того чтобы задание было выполнено? Я понимаю, что могут возникнуть и еще более тяжелые варианты, то есть развязывание войны или глобальные катастрофы. Но если для того, чтобы предотвратить это, надо, чтобы хроноагент сделал то, что сегодня сделали мы… надо искать другие варианты. Посылать человека в реальную фазу с таким заданием — преступление! Ведь тем самым будут убиты не только жители реальной фазы, но и наш хроноагент. Убит морально. Вряд ли он сможет после того, что совершил, считать себя нормальным человеком.
Магистр прерывает Андрея:
— Андрэ, извини, но у нас был большой спор с Хуаном по поводу этого препятствия в Лабиринте. Хуан колебался, но я настоял, чтобы вы прошли через такое препятствие.
— Ты! Настоял?
— Да. А почему — это тема не для сегодняшнего разговора. Как сказал Маг, мы поговорим об этом попозже.
В разговор вступает Лена:
— Магистр, ты не до конца прав. Андрей имел в виду, наверное, не только данный конкретный случай. Выполнение заданий в реальных фазах сопряжено подчас с такими мощными стрессами, что это не может не отражаться на психике хроноагента. Не будем далеко ходить. — Лена кивает в мою сторону. — Вот Андрей. При выполнении задания во время Второй мировой войны он погиб в воздушном бою страшной, пусть геройской, но страшной смертью. Вы думаете, это не оставило шрама в его психике? А ведь в той работе, какая его ждет, ему, может быть, придется пережить такое не один раз… Да взять хотя бы последнее задание: он сначала расстрелял своего товарища, а потом взорвал крейсер вместе с собой и остатками экипажа. Кто знает, сколько таких потрясений сможет выдержать его психика? По статистике, около шести процентов внедрений в реальные фазы у нас заканчивается гибелью носителя. А четыре года назад было один и две десятых процента. Мы прогрессируем, только вот в каком направлении? Как медиколог, я встречаю многих хроноагентов при их возвращении в Монастырь. Если вас заинтересует, я могу передать вам записи своих наблюдений за изменениями в их психике после различных ситуаций в реальных фазах. Я веду эти наблюдения уже более трех лет.
— Заинтересует! — живо откликается Жиль. — Завтра же эти записи — ко мне!
— Я слегка прокомментирую их, — продолжает Лена. — Любое пребывание в реальной фазе, даже с элементарным заданием, типа пройти по бульвару, сорвать цветок, понюхать его, замечтаться и опоздать на трамвай, уже оставляет след в психике хроноагента. Если же надо сделать что-либо посерьезнее — физическое воздействие или, еще хлеще, убийство, собственное увечье или даже смерть… Я только диву даюсь, насколько крепка оказалась психика наших заслуженных хроноагентов, годами работающих на пределе возможностей. Обычные люди давно бы уже свихнулись от всего этого. Мои предложения: или настолько тщательно разрабатывать задания, чтобы свести к минимуму отрицательные воздействия переходов, или разработать такую программу адаптации хроноагента, чтобы она полностью снимала последствия стрессов. Сразу скажу: такая программа мною уже разработана, но она требует от трех дней до двух недель отдыха хроноагента после возвращения.
— Предложение интересное, но труднореализуемое, — говорит Магистр. — Особенно второй вариант. Ты, Элен, знаешь, какой плотный у нас график работы. Если каждому хроноагенту после задания давать такой длительный срок восстановления, нам придется увеличить количество агентов в три-четыре раза. А где их взять? Ты же сама знаешь, что хроноагент — это один из тысячи! Для этой работы нужны особые данные. Вот, к примеру, как у них, — Магистр кивает в нашу сторону.
— Позволю себе не согласиться, Магистр, — реагирую я. — Я был обыкновенным летчиком, пока волей случая не оказался вовлеченным в сферу вашей деятельности. Разумеется, я и не подозревал, что являюсь хроноагентом экстракласса, как вы выразились. Скорее всего вы здесь сделали меня таким. Думаю, что Андрей полностью солидарен со мной.
Андрей кивает, а Магистр хмыкает скептически.
— Хватит прибедняться, Андрэ. Ну а тебе, Элен, я могу ответить и по первому твоему варианту. Ну как можно тщательно спланировать задание, имея дело вот с такими рубаками? Ты присутствовала при обсуждении последнего задания и все помнишь. Кто из нас мог предположить, что под словами “любые действия” они подразумевают такое? Я не удивлюсь, если их стараниями не шесть, а шестьдесят процентов внедрений будет завершаться гибелью. Так что…
Он безнадежно машет рукой. А я, раз уж взял слово, продолжаю:
— Ну а по существу сегодняшнего разговора мне хотелось бы сказать следующее. Мы с Магистром уже не раз спорили на эту тему. Вопрос стоит о правомерности нашего вмешательства в естественное историческое развитие реальной фазы. Да, иной раз вмешательство необходимо, чтобы предотвратить многочисленные жертвы войн, экологических и других катастроф. Во всех этих случаях наше вмешательство оправдано. Но имеем ли мы право вторгаться в реальную фазу и вмешиваться в ее дела всякий раз, когда нам покажется, что научно-технический прогресс или социальное развитие там идут по неправильному пути? Кто определил: правильно или нет? Почему нельзя дать человечеству самому в этом разобраться? Кто дал нам право быть наставниками и опекунами многочисленных семей человечества? Мы сами присвоили себе такое право! Хорошо-хорошо! Я предвижу ваши возражения относительно Координационного Совета. Я понимаю, что слишком уж это дорого обойдется: позволять человеческим семьям ставить эксперименты на самих себе и оплачивать ошибки в своем развитии многочисленными жертвами. Здесь можно спорить…
— Вопрос: нужно ли? — бросает реплику Кэт.
— Может быть, и не нужно, — соглашаюсь я. — Но есть еще одна сторона медали, — я киваю на компьютер. — Вот подойдем и наберем случайный код. Мы увидим фазу, которую мы еще никогда не наблюдали. В каждой точке пространства-времени сосуществует бесчисленное множество реальных фаз. Это — аксиома. Мы даже наблюдать их все не в состоянии. А уж реально работать с ними тем более. Вот еще одна проблема. Как определить, кому помогать в первую очередь? Может быть, мы размениваемся на мелочи в то время, когда какая-нибудь фаза действительно нуждается в нашей помощи? Помощи, которая потребует всей нашей мощи, всего нашего потенциала.
— Да, вот вторая проблема, поднятая тобой, действительно весьма серьезная. Но, увы, практически неразрешимая. Еще у Козьмы Пруткова было изречение: “Не пытайся объять необъятное!”, — говорит после паузы Жиль. — А ведь это — двуединая задача, я сразу и не заметил. Мы занимаемся коррекцией научно-технического прогресса и социального развития, а в это время в других фазах происходят катастрофы, о которых мы даже не подозреваем. Как решить эту проблему, вот задача из задач!
Маг возбужденно вскакивает, закуривает сигарету и начинает быстро ходить по комнате. Тем временем Катрин, налив себе свежую порцию кофе и глотнув коньяку, говорит своим низким, звучным голосом:
— Мне кажется, что эта проблема вовсе не так уж неразрешима. Вот уже полгода моя группа работает над программой поиска наиболее опасных участков в реальных фазах. Правда, при экспериментах мы столкнулись с непредвиденными трудностями… Наш поиск все время, — Катрин делает паузу, еще раз отпивает из рюмки и запивает коньяк остатками кофе, — все время показывает наличие очень, очень больших и опасных аномалий в областях ультра— и инфравременных частот. Причем… градиент опасности все время увеличивается в сторону нормальных частот… и он явно стремится к нуль-фазе.
При этих словах Магистр вздрагивает и внимательно смотрит на Кэт. А Жиль удивленно спрашивает:
— Извини, Катрин, раз уж ты говоришь о программе и таких результатах, как градиент опасности, о его направленности… значит, математический аппарат решения этой проблемы уже готов? Почему я об этом ничего не знаю?
— Мы не стали трубить об этом раньше времени. Хотели сначала проверить. Мне кажется, что те результаты эксперимента, о которых я говорила, показывают, что разработанное нами матобеспечение еще несовершенно или неверно…
— К сожалению, Кэт, твои опасения напрасны, — мрачно прерывает ее Магистр. — Твои данные совпадают с моими. У меня, правда, не было твоего математического аппарата, но анализ донесений хроноагентов и мои наблюдения дают основания считать, что твоя программа работает верно. Я не хочу заканчивать наш вечер на столь мрачной ноте, поэтому, — Магистр разливает по рюмкам остатки коньяка, — выскажу свое мнение по поводу того, что мне видится основным качеством хроноагента. И мы выпьем за это. Хроноагент, по моему глубочайшему убеждению, должен быть очень и очень неравнодушным человеком. Человек с холодным сердцем просто не сможет изо дня в день, находясь в чужом теле, живя чужой жизнью и подчас рискуя ей, беречь эту жизнь как свою собственную, зная, что ему самому в конечном счете ничто не угрожает. Более того, человек с холодным сердцем не сможет, находясь в чужом для него обществе, воспринимать проблемы этого общества как свои собственные и, следовательно, не может отдавать решению этих проблем всего себя. А иначе эти проблемы не решить. Только неравнодушный человек может добровольно взяться за дело, которое, как весьма справедливо отметила Элен, грозит ему нервным истощением, психическими срывами да и, будем откровенны до конца, такими потрясениями, которые могут закончиться весьма и весьма плачевно. Я рад, что в лице двух Андреев я нашел именно таких вот неравнодушных людей. Проверка их характеров в ходе МПП, да и при выполнении немногих пока еще заданий, подтвердила, что это так и есть. А та целеустремленность и взаимовыручка на грани самопожертвования, которые они продемонстрировали, проходя Лабиринт, говорят, что они будут идеальной парой хроноагентов. Выпьем же за главное качество хроноагентов — неравнодушие!
Такой тост грех не поддержать, и мы дружно допиваем коньяк.
Поговорив еще немного на отвлеченные темы и выпив по чашке чая. Жиль с Хуаном откланиваются. На прощание Жиль высказывает пожелание, чтобы такие “посиделки на среднем уровне” происходили регулярно, хотя бы раз в два-три месяца.
Когда они оставляют нас, Магистр, заговорщицки подмигнув, направляется к синтезатору. Через несколько минут он возвращается с бутылкой холодной “Столичной”. Бутылка даже запотевшая.
— Ну, Магистр, ты даешь! — восхищается Лена. — Вот это я понимаю, яркость воображения! Нет, Андрюша, мы с тобой до этого никогда не дойдем!
— Особенно я, — мрачно соглашаюсь я, вспоминая свои вдохновенные опыты с рыжиками и пельменями.
Магистр утешает нас:
— Ничего, это дело опыта, а опыт — дело наживное. Думаете, я сразу научился “творить” водку? Как бы не так! Однажды я чуть не отравился бензолом с непревзойденным водочным ароматом. Хорошо, вовремя догадался сделать анализ. А то ведь на радостях, что наконец получилось, уже и соответствующую закуску “сотворил”.
— За что ценю нашего Магистра, — сквозь смех говорит Лена, — так это за самокритичность.
— Будет вам веселиться, — ворчит Магистр, разливая водку.
— Магистр, — говорю я, — а не будет ли немного много? Все-таки завтра — Совет Магов.
— Ну и что? — невозмутимо отвечает Магистр. — Ты хочешь сказать, что после всего, что вы проделали, какая-то кучка дряхлых Магов будет для вас серьезным препятствием? Если это так, то я в вас жестоко ошибался.
Мы смеемся. Выпив и закусив соленым рыжиком и подцепив кусочек семги покрупнее, Магистр удобно откидывается в кресле.
— Итак, завтра в десять часов вы предстанете перед Советом Магов. Рекомендую не опаздывать. Старики этого не любят. Ну а после утверждения молодые бакалавры вместе со своими подругами получают в виде подарка четыре дня отпуска…
— Пять, Магистр! Ты же обещал мне пять! — бурно протестует Лена.
— Я сказал: четыре, — отрезает Магистр. — Сказал, глядя сейчас на вас. А вообще-то хотел дать три. Поэтому давайте не будем обсуждать эту тему. Сразу после отдыха включитесь в работу на полную мощность. Как только вы уясните, с чем нам придется иметь дело, вы сразу поймете, что я — преступный разгильдяй, так как даю вам такие баснословно продолжительные отпуска.
Магистр еще наливает водки, и мы снова выпиваем. Я иду напролом, едва прожевав кусок рыбки:
— Слушай, Магистр! Хватит темнить. Что это за работа? В чем там проблема? Вы сегодня о ней так много и в таких патетических тонах говорили, что я не могу поручиться за Андрея, но сам буду весь отпуск ломать над этим голову. Ты что, решил в бочку меда влить свою ложечку дегтя?
— А ты еще не догадался? Я был лучшего мнения о твоей сообразительности.
— Это как-то связано с той подборкой фаз, которые ты мне давал для изучения? Хотя я тебя уже спрашивал об этом.
Магистр мрачно кивает и снова наливает водки.
— Вот за это и выпьем, чтобы ни сердце, ни рука у вас не дрогнули, чтобы разум оставался холодным и не давал осечек и, что бы ни случилось, рассудок ваш не помрачился.
Мы допиваем водку. Магистр, Андрей и Катрин желают нам спокойной ночи, и мы с Леной остаемся одни.
Я подхожу к компьютеру. Под влиянием всего сказанного, услышанного и выпитого мысли мои в таком разбеге, что мне трудно сосредоточиться. Мне надо вспомнить что-то важное.
Я поворачиваюсь к Лене. Она, сидя в кресле, расстегивает ремешки туфелек. Почувствовав мой взгляд, она поднимает на меня глаза.
— Что?
— Слушай. Ты знаешь, что они, я имею в виду группу Хуана, использовали в Лабиринте твой образ?
— Да. Правда, я узнала об этом слишком поздно, когда программа уже была запущена. Мои скандалы и истерики ни к чему уже не привели. Пришлось бы останавливать все и прерывать ваше прохождение Лабиринта. Поэтому я смирилась. Но надо отдать тебе должное, ты довольно быстро сориентировался в обстановке…
— Да, но какой ценой!
— Я все видела. Тебе пришлось нелегко. Но, полагаю, что это было далеко не самое тяжелое твое испытание в Лабиринте?
— Это тебе только так кажется. Из всего, через что я там прошел, именно это врезалось в мою память ярче всего.
— Да? Я польщена! Что, мой образ действительно имеет для тебя такую ценность? — В этот момент Лена уже справилась с туфельками и продолжила, расстегивая “молнию” платья: — А что бы ты сказал, если бы я сменила облик? Помоги мне вылезти из этого платья.
— Ну, вообще-то мы с тобой уже выяснили этот момент. Я ведь люблю тебя не за длинные ноги и голубые глаза. Но я настолько привык уже к этому твоему образу, что решил бы, что меня обокрали, — с этими словами я стягиваю через голову подруги узкое блестящее голубое платье. — А что, ты уже преодолела свою фобию к перемене тел?
— Как сказать. А впрочем, увидим. — Лена расстегивает заколку в прическе, распускает волосы так, что они падают ей на грудь, и, сделав шаг вперед, крепко прижимается ко мне.

Глава 25

Век живи — век учись! И ты наконец достигнешь того, что, подобно мудрецу, будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь.
Козьма Прутков

Утром меня, как и накануне курса МПП, будит звук таймера. На экране компьютера горит напоминание о том, что в 10.00 нас с Андреем ожидают на Совете Магов для собеседования на предмет присвоения нам степени бакалавра.
Лена спит или делает вид, что спит. Моя подруга любит поутру поваляться, а еще больше любит, когда я бужу ее поцелуем в шею и предлагаю готовый завтрак и горячий кофе. Ради этого обряда она готова пролежать с закрытыми глазами достаточно долго. С не меньшим удовольствием она хлопочет по вечерам с ужином, когда я, одуревший от изнурительных занятий, сижу, расслабившись, с сигаретой и смотрю в окно, отрешаясь от всех этих суперпремудростей. Это взаимное ухаживание доставляет нам ежедневные минутные радости, когда любимый человек отвечает теплой, довольной улыбкой на твои заботы о нем.
Я заказываю завтрак и, пока варится кофе, пытаюсь освежить в памяти вчерашнюю беседу. Сказано было очень много, но чего-то главного недоговорено. Но чего именно?
Кофе между тем докладывает о готовности волной непередаваемого аромата. Я убеждаюсь, что завтрак в порядке, и иду будить Лену. Она, быстро приняв ионный душ и выскочив из кабинки свежая и резвая, как козленок, накидывается на завтрак, болтая при этом на тему того, как прекрасно мы проведем время на Звездном острове и какие там чудесные места.
А я почти не слушаю ее, размышляя о вчерашних разговорах и любуясь прекраснейшим произведением природы — женским телом. Лена абсолютно лишена всяких комплексов, и ей ничего не стоит сесть завтракать или ужинать, когда мы остаемся одни, в том виде, в каком она спала или собирается ложиться спать. Иногда исключение составляют туфельки, тапочки или босоножки, иногда — трусики, но, как правило, ничто не стесняет ее фигуру.
Этот “наряд” так ей идет и ведет она себя в обнаженном виде так естественно, что, находясь рядом с ней, я никогда не испытываю никакого чувства неловкости, обычно свойственного таким ситуациям.
— Да ты совершенно не слушаешь меня! — прерывает мои размышления возмущенный голос Лены.
— Отнюдь. Я просто задумался, как мы сегодня успеем вылететь на остров? Ты все уже предусмотрела, даже самолеты заказала, но ты забыла, что мы с Андреем сегодня в десять должны быть на Совете Магов.
— Ерунда! — решительно обрывает меня Лена. — К двенадцати часам вы уже освободитесь. Ты что, думаешь, Совету Магов больше делать нечего, кроме как с вами беседовать?
— Не думаю, но все же…
— Без всяких там “все же”! Пока вы будете там краснеть…
— А что, придется и краснеть?
— Не знаю. Я лично бледнела. Так вот, за это время мы с Кэт все подготовим. Сразу после Совета — сюда. Переоденешься — и на аэродром. Вылет не позднее тринадцати.
— Твоими бы устами да мед пить, — заканчиваю я разговор и начинаю одеваться, так как таймер показывает уже 9.40.
На этот раз моя подруга даже не желает мне удачи. Когда я ухожу, она оживленно беседует с Кэт и даже не оглядывается на мое: “Ну, я пошел”, а только рукой машет.
Впервые я вижу всех Магов вместе. Их более двухсот. Далеко не все они выглядят стариками. Основную часть их представляют зрелые люди лет сорока-пятидесяти. Но есть и такие, которые поражают своей молодостью. Особенно обращает на себя внимание девушка лет восемнадцати-двадцати, темноволосая, с большими серыми глазами, одетая в черное платье. Я никак не могу взять в толк: то ли это действительно молодая девушка, за счет своих талантов и трудолюбия достигшая в раннем возрасте высокой степени Мага, то ли это зрелый Маг, “вселивший” свою матрицу в юное тело. И то и другое было необычно даже для Монастыря.
Правильно говорят, что защита диссертации — это десять лет упорного труда плюс десять минут позора. Это был какой-то кошмар. Мы и краснели, и бледнели, только что не зеленели. Мы и потели, и даже дрожали и заикались. Среди всей этой жестокой, жаждущей нашего позора толпы Магов только прекрасные глаза юной брюнетки были для меня “спасательным кругом”. Всякий раз, отбившись от очередной атаки, я находил успокоение в этих добрых прекрасных глазах и в ее улыбке.
“Если бы еще и услышать ее голос”, — думаю я и слышу. Нежный, мелодичный голосок, напоминающий журчание лесного ручейка, произносит:
— Уважаемый Председатель! У меня вопрос к кандидату Коршунову. Скажите, пожалуйста, как вы оцениваете вероятность появления гармоник шестого порядка после вашего несанкционированного вмешательства в ход событий, когда вы выполняли задание в Вашингтоне 1941 года? И оцените, хотя бы в первом приближении, их последствия.
Это удар ниже пояса! Я молчу несколько секунд. Молчу, не составляя в уме темпоральные уравнения, а осмысливая коварство очаровательной незнакомки. Потом начинаю отвечать. Что я там плету, одному Времени известно. Говорю на каком-то дьявольском вдохновении. Когда я замолкаю, то вновь слышу серебряный голосок:
— Благодарю вас, я удовлетворена, — при этом демоническая красавица награждает меня чарующей улыбкой.
Нас еще о чем-то спрашивают, мы отвечаем. При этом меня не оставляют размышления на тему чертей, водящихся в тихих омутах, облика волшебницы Цирцеи и тому подобных истин.
Звук гонга прерывает “избиение младенцев”.
Степень бакалавра присуждается нам единогласно. На выходе из Зала Совета нас встречает Магистр. Он без лишних слов пожимает нам руки и тащит к бару, где нас уже ждут рюмки с коньяком.
— Поздравляю! — говорит наконец Магистр.
Мы выпиваем залпом, и я заказываю бармену по второй. Бармен наливает и, улыбаясь, говорит:
— Досталось? Ничего, все выходят оттуда в таком же состоянии. Ну а такие, как вы, тем более. Вы же — хроноагенты. Вам много дано, с вас и спрос большой. Что и говорить, ответственность на ваших плечах какая!
Вторую мы выпиваем медленно, смакуя и успокаиваясь. Но Магистр торопит нас:
— Нечего расслабляться. Быстренько к себе, переодевайтесь — и на аэродром. Девушки уже ждут вас там.
Действительно, когда я выхожу из нуль-Т в зале аэропорта, Лена и Катрин буквально пританцовывают от нетерпения. Одеты они практически одинаково. На обеих коротенькие юбочки из белой замши, до максимальных пределов открытые прозрачные блузки и босоножки с широкими ремешками, оплетающими ножки до колен. Только у Лены блузка светло-голубая, а у Катрин — розовая, и босоножки серебряные и бронзовые соответственно.
Мы с Андреем проходим к диспетчеру, получаем у него ключи от самолетов, маршрутные листы и сертификаты о заправке. Последние вызывают у меня улыбку. Эти машины заправляются обыкновенной водой.
— Счастливо отдохнуть, ребята! — напутствует нас диспетчер.
Мы захватываем багаж и вместе с подругами направляемся к стоянкам. Самолеты стоят в полной готовности. Инженер, поджидавший нас возле них, докладывает нам об исправности, при этом он почему-то смотрит не на нас, а на наших женщин. Мы залезаем в кабины, запускаем двигатели, пробуем их на всех режимах и расписываемся в актах приемки машин.
Внешне самолеты напоминают мне многоцелевые машины девяностых годов. Вся их поверхность — сплошная солнечная батарея. Ток разлагает воду, и в турбинах горит водород, обогащаемый встречным потоком воздуха. Когда напора не хватает, на больших высотах и при режиме работы вертикальной тяги смесь обогащается кислородом, накапливаемым в процессе разложения. Таким образом, самолет, как и вся техника в Монастыре, экологически абсолютно чист. Характеристики его и летные качества — изумительные. Я по достоинству оценил эту машину, когда осваивал ее в процессе обучения.
Лена садится на сиденье рядом со мной. Ее место снабжено дублирующим управлением.
— Ну как, готова? Взлетаем!
Следом за мной взлетает Андрей. Мы врубаем горизонтальную тягу и берем курс к океану.
Над океаном подруги уговаривают нас провести показательный воздушный бой. Им, видите ли, захотелось острых ощущений. Мы начинаем осторожно, но потом входим в азарт и минут тридцать гоняем друг друга, выделывая такие фигуры, что у Лены темнеет в глазах. Я уже не обращаю внимания на ее попискивания. Мне хочется одного: “сбить” Андрея.
Не знаю, что там думал в это время диспетчер, глядя на наши кульбиты, но когда я, отрываясь от Андрея, пошел в крутое пике, а потом так же круто пошел вверх — именно в этот момент Андрей оторвался от меня и я прочно сел ему на хвост, — диспетчер не выдержал:
— 06, 08! Объясните, что у вас происходит?
— Ничего особенного, — отвечает Андрей, бросив попытки скинуть меня со своего хвоста.
— Пробуем машины на пилотаж, — добавляю я. — А вы что подумали?
— Да тоже ничего особенного, — отвечает диспетчер, — не знаю только, что бы вы сами подумали, увидев, как две метки слились в одну и начали резко терять высоту. Причем ни один автомат не подает сигналов бедствия.
— Все в порядке, — успокаиваю я диспетчера. — Мы продолжаем полет по маршруту. Подведем итог? — обращаюсь я к Андрею.
— Три — один в твою пользу, — признается Андрей, — все-таки сказывается больший опыт работы на таких машинах.
— Плюс боевой, — добавляю я. — Как твой пассажир?
— Да вроде живая. А у тебя?
— Тоже. Ложимся на курс.
— Есть на курс. Думаю, этот цирк они запомнят надолго и больше приставать к нам не будут.
— Ну как? — спрашиваю я Лену. — Довольно с вас, или нам еще повоевать?
Она ничего не отвечает, только мотает головой и смотрит ошалелыми глазами.
— Полагаю, что этот аттракцион надолго отбил у тебя охоту к воздушным приключениям.
Мы приземляемся на галечной косе, а палатки ставим на опушке леса в ста метрах от берега.
Звездный остров оказался действительно райским местом. Климат очень мягкий, полностью отсутствуют летающие кровососы и ядовитые змеи. Это позволяет весь день ходить практически нагишом. Чем наши подруги и пользуются. Весь их “гардероб” составляют плавки или шорты: белые у Лены и розовые у Катрин. Иногда они еще обувают на ноги тапочки или босоножки, это когда мы идем в лес.
Мы охотимся, вооружившись арбалетами, ловим рыбу и изощряемся в кулинарном искусстве, поражая друг друга необычными блюдами из самой свежей дичи и рыбы. По вечерам сидим у костра, разговариваем и поем песни. Пою в основном я. А разговоры тоже почти сольные. То я, то Андрей рассказываем о войне. Я — об Отечественной и афганской, Андрей — о Финской. Лена вспоминает эпизоды своей работы в реальных фазах: то забавные, то грустные, то откровенно жуткие.
Катрин только слушает, широко раскрыв глаза. Эта девочка в своей жизни ничего не видела, кроме фазы Стоуна. Наши рассказы звучат для нее как откровение свыше. Огромное впечатление производят на нее песни Высоцкого. А когда Лена, невзирая на мои протесты, рассказывает историю любви Злобина и Колышкиной, по щекам Катрин непрерывным потоком текут слезы.
— Кстати, Андрей, — спрашиваю я. — Я там все время думал: а что будет, если Магистр, как он в свое время говорил, поменяет нас местами? Я не говорю о твоей боевой судьбе. Ты бы там на второй день и сам погиб, и эскадрилью угробил. — Здесь Андрей согласно кивает. — Потому-то я и сказал комиссару Лучкову…
— Стефану Кшестинскому, — вставляет Лена.
— Пусть Стефану, — соглашаюсь я. — Я сказал ему, что меня надо оставить там до Победы. Я имею в виду другое. Как бы Андрей Злобин отнесся к моему выбору? Как бы у него сложились отношения с Ольгой Колышкиной?
Андрей ошеломленно молчит и качает головой.
— Не знаю, друже, не знаю. Я ведь ее в жизни-то никогда не видел. Это подруга детства Сереги Николаева. На экране монитора она, конечно, производит впечатление. Но ведь то на экране. Хотя… Знаешь, она действительно…
Он внезапно умолкает и бросает взгляд на Катрин. А у нее уже просохли слезы, и она пристально смотрит на Андрея.
Я смеюсь:
— Договаривай. Она действительно незаурядная женщина и могла бы составить счастье любому из нас: и мне, и тебе. А ты, Кэт, не ревнуй. Речь идет о гипотетическом предположении. Они могли бы стать счастливой парой, но в их судьбу вмешалась война и решила все по-своему. Теперь все это праздные разговоры.
Глаза Катрин вновь наполняются слезами, и я быстро перевожу разговор на другую тему.
Мы исследуем остров, совершая длительные, по полдня, походы. Но главным образом мы занимаемся любовью. Все остальное происходит как бы между этим основным делом. Кажется, сам воздух острова насыщен каким-то чудодейственным эликсиром, который заставляет влюбленных отдаваться друг другу непрерывно, самым необузданным и изощренным образом, невзирая на место и время. Мы не знаем ни усталости, ни пресыщения. Наша изобретательность неисчерпаема.
Кажется, нет на острове поляны, пещерки или другого укромного уголка, заглянув куда нельзя было бы увидеть парочку, самозабвенно предающуюся любви. Сколько раз мы с Леной натыкались на Катрин с Андреем, которые не замечали ничего и никого, кроме друг друга. Наверное, и они тоже частенько “спотыкались” о нас.
Когда до конца отпуска остается два дня, мы за завтраком обсуждаем план на день грядущий. Андрей предлагает обойти остров по береговой линии, двигаясь навстречу друг другу, а вечером поделиться впечатлениями от того, что увидели.
— Этого хватит как раз на весь день, — говорит он.
“Боюсь, что с нашим любовным пылом дня на это не хватит”, — успеваю подумать я. В этот момент в шум прибоя, крики чаек и щебет птиц диссонансом врывается сигнал вызова.
Сигнал надоедлив, как мошкара. Мы переглядываемся и, не сказав друг другу ни слова, решаем его игнорировать.
Но Магистр, — а это был, несомненно, он, — хорошо знал, с кем имеет дело. Сигнал не прекращается долгих десять минут. Он действует нам на нервы не хуже бормашины и напоминает нам о том, что, кроме этого чудесного острова и нас четверых, существуют еще Монастырь с Магистром и его бесчисленные проблемы в бесчисленном множестве миров. Это становится невыносимым, и Андрей наконец не выдерживает и нажимает на клавишу ответа.
— Как отдыхается? — спрашивает Магистр. Его лицо невозмутимо, словно это не он добрых десять минут терроризировал нас сигналом вызова.
— Спасибо, прекрасно, — отвечает Андрей, вложив в свой ответ побольше яду.
Но на Магистра это всегда слабо действовало.
— Я рад за вас. Но, к моему глубокому сожалению, я вынужден прервать ваш отпуск.
— Магистр! Мы так не договаривались!
— Знаешь, Андрэ, мы вообще-то ни о чем конкретно не договаривались. Я обещал вам несколько суток отдыха, вы их получили. Я очень рад, что вы, как ты сказал, прекрасно отдыхаете, и был бы рад не прерывать ваш отдых, но обстоятельства выше нас с вами.
— Что это еще за обстоятельства?
— Долго объяснять, Андрэ. Все узнаете на месте. Вылетайте немедленно. Скажу только, что счет идет уже не на дни, а на часы. И без вас мы не справимся. Я имею в виду вас как летчиков-профессионалов. Все! Жду вас.
Магистр отключается. Мы с Андреем переглядываемся, потом смотрим на своих подруг. Катрин выглядит растерянной, ей явно жалко прерывать такой отпуск. Зато Лена восприняла известие неожиданно спокойно и деловито. Я ожидал увидеть взрыв ее ярости и услышать поток красноречивых эпитетов в адрес Магистра, но увидел женщину, спокойно готовящуюся к срочному отъезду.
Это было так неожиданно, что мы с Андреем, не говоря ни слова, отправляемся готовить самолеты к вылету. Было ясно, что “торг здесь неуместен”, как говорил Киса Воробьянинов. Довольно быстро Лена собирает все наши вещи в тюки, а Катрин уничтожает следы нашего пребывания на острове.
Меньше чем через час мы взлетаем и делаем круг над Звездным островом, где мы провели два незабываемых и неповторимых дня. Жалко, очень жалко покидать гостеприимный островок, но где-то в большом мире назревает беда, и приходит наш час. Нам надо выйти на сцену и совершить очередное чудо, чтобы предотвратить непоправимое. Надо выполнять свой долг. Если бы мы только знали, с чем нам предстоит иметь дело!

Глава 26

И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источник вод. Имя сей звезды полынь: и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.
Откровение Иоанна Богослова, гл. 5, ст. 10,11

Магистр прервал наш отпуск в самом разгаре. Было ясно, что только чрезвычайные обстоятельства заставили его принять такое решение. Поэтому, приземлившись и сдав самолеты, мы отправляем вещи домой, а сами, в чем были, быстро идем к Магистру.
То, как встречает нас Магистр, лучше всего говорит о срочности и важности дела.
— Скоро будут чертежи и документация, а пока смотрите, — бросает он нам, не отрываясь от экрана. — Я сам смотрю уже седьмой раз и никак не могу разобраться, в чем тут дело. Может быть, вы поймете? Вы все-таки летчики.
Мы усаживаемся поближе к компьютеру.
Группа техников готовит к вылету самолет. Судя по компоновке, это — одноместный многоцелевой истребитель. Впереди кабины пилота торчат — другого слова я не подберу — трапециевидные стабилизаторы. Два мощных двигателя, начинаясь воздухозаборниками необычной шестиугольной формы, прямо от кабины уходят в хвост и заканчиваются соплами большого диаметра. Крылья сложной формы: большой стреловидности у воздухозаборников, сложной кривой расходятся к хвосту и там вновь резко обрываются назад, увенчиваясь двумя мощными килями.
Все остальное в этом самолете, начиная с форм и аэродинамики и кончая мощными шасси, указывающими на солидный вес машины, настолько необычно, что я даже затрудняюсь описать все это. Поражает сильная вытянутость фюзеляжа в поперечном сечении, обилие продольных и поперечных не то рулей, не то тормозов.
Мое внимание отвлекает подъехавший пикап. Из него выходит пилот в оранжевом летном костюме. Человек в кремовом комбинезоне несет гермошлем. Двое техников сразу подбегают к пикапу и достают из него ярко-зеленый баллон размером с кислородный. Пригибаясь под его тяжестью, они тащат его к самолету. Другие техники тем временем открывают люк между воздухозаборниками позади кабины пилота. Туда они начинают устанавливать баллон.
— Что это за баллон? — спрашивает Андрей.
— Активатор, — коротко отвечает Магистр, но, поняв, что нам ничего не понятно, пытается пояснить: — Насколько я разобрался, из этого баллона поступает добавка в горючую смесь, которая обеспечивает стопроцентное сгорание топлива и резко увеличивает тягу двигателя. На выходе — окислы углерода, азота и вода.
— Здорово! — восхищаюсь я.
— Это еще не все. Впрочем, смотрите сами.
Самолет тем временем выруливает на полосу. Короткая пауза, стремительный разбег, и вот он в воздухе. Мне показалось, что машина весьма летучая, она как бы сама просилась на высоту. Довольно быстро пилот набирает двадцать пять тысяч метров.
— Внимание! Включается подача активатора! — предупреждает Магистр.
Пламя, вылетающее из сопел, становится из розоватого сначала голубым, потом белым и наконец почти бесцветным. Скорость самолета резко возрастает, как будто ему “дали пинка”.
— Три целых две десятых «М» , — комментирует Магистр. — Сейчас он начнет наращивать скорость площадками. В программе полета достижение максимальных скоростей на высотах пять-семь тысяч метров.
Самолет входит в пике, разгоняется, выравнивается и какое-то время идет в горизонтальном полете. Затем снова пике, разгон, выравнивание. И так несколько раз.
— Внимание! — раздается голос Магистра, — Вот сейчас все начнется. Высота десять тысяч, скорость четыре и восемь десятых «М»!
— Как выдерживает такую температуру корпус? — удивляюсь я.
— Углепластик и что-то еще, — бросает Магистр. — Не отвлекайся, смотри.
Тем временем пилот бросает машину в очередное пике, и тут что-то происходит. Вместо того чтобы на шести тысячах выровняться, самолет сначала резко задирает нос вверх, затем клюет вниз, потом снова лезет вверх… Раскачка становится угрожающей. Летчик явно потерял контроль над машиной. Все его попытки погасить скорость приводят к увеличению амплитуды раскачки. Она уже составляет около двух тысяч метров. При такой близости к земле это становится опасным. А самолет продолжает терять высоту, по-прежнему летя со скоростью более пяти «М»!
Все происходит в считанные секунды. Потерявший управление самолет, раскачиваясь вверх-вниз уже более чем на две тысячи метров, на скорости, которая намного превышает скорость артиллерийского снаряда, в нижней точке своей раскачки врезается в землю…
Яркая вспышка, и нет ни самолета, ни его пилота, ни какого-то завода, на который, на беду его, упал самолет.
— Да-а-а… — только и могу сказать я, вставая.
— Подожди, — останавливает меня Магистр, — это еще далеко не все и далеко не самое худшее.
Над местом взрыва, быстро разрастаясь, поднимаются клубы светящегося желтовато-розового дыма. Сильный ветер тащит эту фосфоресцирующую тучу в сторону, а от земли поднимаются все новые и новые клубы дыма. Там что-то весьма интенсивно горит.
— Что это горит?
— Продукция завода. Довольно безобидные вещества. Продукт переработки полимерных отходов и бытового мусора. Сырье для производства удобрений и красителей. А вот этот дымок… Это уже продукт горения этого сырья. Дымок далеко не безобидный. Наши химики уже восемь с лишним часов бьются над его составом. Пока выдали, что в его состав входят летучие группы цианидов и сложные фосфорорганические яды.
— О-го! — присвистывает Андрей.
— Да, вот именно! Токсичность превосходит многие известные боевые отравляющие вещества. Более того, при соединении с водой токсичность возрастает в шесть-семь раз!
— Но откуда взялась эта гадость? — возмущается Катрин.
— Химики предполагают, что началась цепная реакция, запалом которой послужила высокая температура взрыва баллона с активатором.
— Но надеюсь, что… — начинает Лена.
— Не надейся! — отрезает Магистр. — Ветер несет облако на город с более чем трехсоттысячным населением. Через сорок минут там не останется ничего живого: от людей до воробьев.
— Какой кошмар! Но надеюсь…
— Не надейся, я сказал! Дальше облако накроет водохранилище большой реки, на которой стоят десятки городов. Стоп! Я предвижу и другой твой вопрос. На складе было восемнадцать тысяч тонн продукта. Он продолжает гореть. Какие-то меры начнут принимать только завтра утром. Поймите правильно: яд действует стремительно. Пока выяснят, что к чему, пока разберутся, куда сообщить и что именно надо сообщать, сообщать уже будет просто некому. В штаб по чрезвычайным ситуациям стекаются отрывочные, малопонятные сведения. Пока их сведут в одно целое, пока произведут разведку… А пожар тушить просто некому. Продукт продолжает гореть, ветер разносит газ все дальше, река течет… Короче, Андрэ, ваш Чернобыль по сравнению с этой катастрофой детская забава! Или, если хотите, ручная граната по сравнению с ядерной бомбой.
— И каково же число жертв? — интересуется Андрей.
— Нездоровый у тебя интерес, Андрэ. Но, чтобы ты прочувствовал ответственность задания, скажу. По разным вариантам число жертв колеблется от одиннадцати до восемнадцати миллионов.
Андрей только свистит. А мы все подавленно затихаем. После тягостной паузы Магистр продолжает:
— Я не буду щекотать ваши нервы зрелищем мертвых городов. Это — для любителей острых ощущений. Вам надо не охать и ахать, а работать. До полета осталось… — Магистр смотрит на дисплей, — шестьдесят три часа реального времени. Чертежи и вся необходимая документация уже у вас на компьютерах. Все дополнительные сведения запрашивайте в Аналитическом секторе, в группе Бернарда. Жду вас с решением через пятьдесят три часа. Предупреждаю заранее: решения типа “сорвать полет” Совет Магов не примет. Полет состоится в другой день, и Время знает с какими последствиями. Надо разобраться, почему самолет потерял управление, найти способ вывести его из этого состояния, сделать это, посадить самолет на аэродром и объяснить все конструктору. Я понятно изложил?
— Вполне понятно, — говорю я, — непонятно только, за кого ты нас принимаешь? Если ты думаешь, что мы гении, то ты ошибаешься. Решить такую задачу за такой короткий срок…
— Запомни, Андрэ, — глаза Магистра темнеют, а в голосе скрежещет гранит, — я не ошибаюсь. Вы не гении, вы — хроноагенты, а еще вы — летчики! Только хроноагенты и только летчики смогут решить эту задачу. Спасите самолет и эту фазу от катастрофы. За дело!
После такой отповеди спорить дальше и возражать что-либо — бессмысленно. Нам остается только молча согласиться и взяться за работу. Андрей, пошептавшись с Катрин, говорит:
— Мы попробуем создать математическую модель поведения самолета в этом полете и сравним с предыдущими полетами. Думаю, это подскажет решение.
— Правильно. А я попробую проанализировать все действия пилота и найти ошибку. Кроме того, мне кажется, здесь что-то скрыто в аэродинамике машины. Поехали.
С этими словами я ухожу в нуль-Т.
Дома я сразу сажусь к компьютеру. Лена подходит сзади и, положив мне на плечи руки, спрашивает:
— Чем я могу помочь?
— Вари кофе, побольше и покрепче, “твори” еду и слушай. Я буду рассуждать вслух. Слушай, старайся вникать и тормози, если меня понесет не туда.
— Хорошо, я постараюсь, — отвечает Лена и идет заваривать первый кофейник.
Для начала я тщательно просматриваю все записи предыдущих полетов. Нет, ничего там мне не подсказывает причину потери управления и страшной раскачки.
При замедленном просмотре видно было, что все приборы управления работают. Они-то работали, только самолет на них не реагировал. Вернее, реагировал, но с таким опозданием и так резко, что невольно возникало сравнение с необъезженным мустангом. Вот все управление тянет машину вверх, а она стремительно падает вниз и вдруг “встает на дыбы” и круто идет вверх. Пилот выравнивает машину, но она упрямо лезет вверх. Выпускаются все воздушные тормоза и закрылки в попытках погасить скорость… Никакой реакции, зато машина резко проваливается вниз и падает, не обращая внимания на положение рулей. Словом, идет неуправляемая раскачка самолета. Как на гигантских качелях: вверх-вниз, вверх-вниз…
Но почему? Что заставляет ее проделывать такие странные и страшные эволюции?
Раз за разом просматриваю я запись последнего полета и не могу найти ответа на этот вопрос. Все чаще мысли мои обращаются к неприятному выводу: ошибка пилота. Но какая? Какие действия или бездействие Адо Тукана привели его и машину к гибели, а планету к глобальной катастрофе?
— Лена, запроси в группе Бернарда все данные на этого Адо Тукана, — прошу я, допив очередную чашку кофе.
Я закуриваю сигарету и, откинувшись на спинку кресла, закрываю глаза.
— Хорошо, милый, — отвечает Лена, — а ты пока перекуси. Ты уже почти двенадцать часов живешь только на кофе и сигаретах.
Лена уходит на второй этаж к резервному компьютеру, а я подсаживаюсь к столику с едой. Ем, не замечая, что именно, и продолжаю размышлять.
Что-то во мне восстает против вердикта “ошибка пилота”. Не только то, что Адо симпатичен мне, не только то, что в бытность мою летчиком ВВС я всегда чувствовал фальшь таких заключений о причинах гибели товарищей. И не только то, что я не знаю, в чем именно эта ошибка. Что-то было еще. Не только поведение пилота: спокойное, уверенное, без малейших следов паники, его героические, хотя и бесплодные попытки вернуть контроль над машиной. Что-то еще… Но что именно?
В таких размышлениях вслух меня застает Лена.
— Вот интересующие тебя данные. А что касается твоего вопроса, то мне кажется, ты зациклился на этом полете. Ты ведь хотел еще проанализировать конструкцию машины и ее аэродинамику.
— Но он показал себя абсолютно надежным во всех полетах, кроме…
— Значит, есть что-то такое, что проявилось именно в этом полете. Чем этот полет отличается от всех предыдущих?
— Ну, прежде всего достижением максимальных скоростей. Причем разгон сопровождается пикированием с последующим выравниванием.
— Вот от этого и танцуй.
Я с удивлением смотрю на свою подругу.
— Ты рассуждаешь, как профессиональный летчик-испытатель.
Для начала я все-таки просматриваю данные на Адо Тукана. Ветер-капитан (соответствует нашему подполковнику) Адо Тукан, сорок три года, летный стаж двадцать один год, из них шестнадцать лет работает летчиком-испытателем. Был ведущим испытателем на четырнадцати машинах, эта — пятнадцатая. Да. Мне не зря понравился этот парень. Такие ошибок просто не допускают.
Изучение конструкции я начинаю с внешнего вида машины. Еще у Магистра я обратил внимание на необычное поперечное сечение, а сейчас я замечаю, что и крылья являются как бы продолжением контуров фюзеляжа. Чечевицеобразное внизу и треугольник вверху. Где-то я это видел. Определенно! Но где? Я записываю изображение сечения крупным планом и начинаю изучать другие элементы конструкции.
Слов нет, эта машина — действительно прорыв в будущее. Но за пять часов работы я так и не нахожу ответа на вопрос: “Почему самолет потерял управление и вошел в раскачку?”
Держа в руке чашку кофе, вызываю на дисплей сечение фюзеляжа, закуриваю и, рассеянно глядя на экран, пытаюсь отвлечь свои мысли перед очередным “натиском”.
Внезапно сзади раздается голос Лены:
— А при чем здесь “Тюльпан”? — Лена указывает на сечение фюзеляжа.
— Да нет же, Лена. Это поперечное сечение фюзеляжа того самого самолета.
— Серьезно? Но какое сходство!
Я закрываю глаза. Перед моим мысленным взором предстает упомянутый Леной корабль. Прекрасная, маневренная и очень, очень скоростная машина. Предназначена для разведывательных полетов, высадки на планеты и связи между планетарным лагерем и орбитальным звездолетом.
Я сам налетал на “Тюльпане” не менее двадцати часов и всегда поражался его прекрасной летучести на высоких скоростях. Мне всегда казалось, а может быть, это так и было на самом деле, что чем выше скорость полета, тем лучше проявляются его аэродинамические качества…
Стоп! И вдруг словно молния сверкает в моем сознании.
Я начинаю вспоминать особенности пилотирования “Тюльпана”, потом вызываю на дисплей “Наставление для пилотов”. Так и есть! Я не ошибся.
“Преодолевать рубеж между 4,5 и 5М следует на постоянном ускорении, на большой высоте и избегая резких маневров”.
Вот оно!
— Лена, смотри!
Лена несколько раз внимательно читает выделенную фразу.
— Значит?
— Значит, это не ошибка Адо Тукана. Он просто не мог знать, как ведут себя такие летательные аппараты на критических скоростях. Да и о самом существовании критических скоростей он не подозревал. Он пытался погасить скорость резким набором высоты, а самолет вырывался у него из-под контроля и входил в раскачку. Откуда он мог знать, что спасение в дальнейшем наращивании скорости. Это противоречит всему его предшествующему опыту.
— Действительно! Но ты-то теперь знаешь, в чем дело. Дальше уже все просто.
Я задумываюсь.
— Нет, подруга моя, далеко не все так просто. Машина идет вниз, скорость огромная. Чтобы вернуть управляемость, надо увеличить скорость еще больше. А запаса высоты практически нет. Выходить из пике придется довольно резко. На такой скорости перегрузки могут превысить все допустимые пределы. Вот и получается: будешь выводить резко, развалишь машину; будешь выводить плавно, землю зацепишь.
— Где же выход?
— Посередине, Леночка, как всегда, посередине. Задача только в том, как эту серединку золотую найти?
— Да…
— Прервемся на часок. Голова пухнет. Надо ее очистить и сосредоточиться на поисках середины.
Мы идем на озеро. Здесь Лена объясняет мне еще одну особенность нуль-фазы. Лето длится девять месяцев, осень и весна — по четыре, а зима — два. И, кстати, оказывается, что через месяц будет Новый год. Не очень удивляюсь этим обстоятельствам, так как мысли мои все в работе.
Не успеваю я подойти к компьютеру, как звучит сигнал вызова. Это Андрей.
— Как успехи?
— Причина катастрофы понятна, непонятно пока, как ее предотвратить.
— Ну, и в чем, по-твоему, дело?
— Скорости, близкие к 5М, для этой машины — критические. На этих скоростях попытки произвести резкие эволюции типа вывода из пике или резкое гашение скорости приводят к потере управляемости. Выход я вижу в дальнейшем увеличении скорости полета. Но как в этом случае спасти машину? При резком выводе из пике перегрузки могут превзойти допустимые пределы, при плавном — не хватит высоты.
— Мы с Кэт пришли к такому же выводу. Вот, посмотри. — На соседнем экране появляется изображение кривой. — Это режим и траектория вывода машины из критического состояния.
Я присматриваюсь.
— Почему в точке перегиба кривая раздваивается?
— А это как раз то, о чем ты говорил. Верхняя граница определяется пределом прочности конструкции, нижняя касается земли. Задача состоит в том, чтобы провести машину в этом коридоре.
— Та-а-ак. — Я еще раз задумчиво смотрю на дисплей. — Мы сейчас будем у вас.
— Приходите к Кэт.

Глава 27

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустой забавою.
Козьма Прутков

Через две минуты мы уже сидим у Катрин и молча смотрим на траекторию вывода машины из критического состояния.
— Ну? — нарушает молчание Катрин, взглянув на меня.
— Что «ну»?
— Я чувствую, что тебе что-то не нравится.
— Правильно чувствуешь. Первое. Нельзя входить в режим наращивания скорости сразу из последнего пикирования. Надо, чтобы самолет сначала потерял управление.
— Но ведь это почти на две-три тысячи метров ниже! Коридор вывода сузится до минимума. Зачем этот риск?
— Андрей прав, — поддерживает меня товарищ. — Как иначе Адо Тукан сумеет мотивировать свое решение? Он имеет жесткое полетное задание, а тут вдруг такая самодеятельность! У летчиков-испытателей не котируются такие доводы типа: “Я почувствовал, что самолет сейчас потеряет управление, решил прервать выполнение задания и увеличить скорость”. Ну а чтобы уменьшить риск, я предлагаю следующее.
Андрей выводит на дисплей траекторию полета Адо Тукана в режиме раскачки и указывает на второй пик, после которого машина вновь обрушивается вниз.
— Наращивать скорость следует вот с этого момента, когда машина, вздыбившись во второй раз, начинает падать вниз. Двух взмахов раскачки вполне достаточно, чтобы принять мотивированное решение. Ну-ка, Кэт, рассчитай траекторию вывода от этой точки.
Кэт пробегает пальцами по клавиатуре. Синусоида раскачки начиная со второго гребня исчезает. Вместо нее на экране светится траектория вывода. Коридор действительно сузился, довольно заметно сузился.
— Ну вот, пожалуйста, вы удовлетворены? Сейчас вы уже должны попасть из пистолета в игольное ушко. Стоп! Это было первое. А дальше что?
— Необходимо немного изменить курс влево. Так мы подстрахуемся от взрыва завода и пожара в случае неудачи.
— Изменить курс? Прекрасно! — Пальцы Катрин вновь пробегают по клавиатуре. — Каждый градус изменения курса влечет потерю запаса высоты на пятьсот метров. Так на сколько изменить курс, шеф?
Я делаю вид, что не замечаю издевательских интонаций в ее голосе, и смотрю на карту местности.
— Градуса на три — этого достаточно, чтобы в случае неудачи самолет упал вот на это поле…
— Он туда упадет, будь уверен! Коридор сужается до немыслимых пределов.
— Ничего, зато завод в худшем случае пострадает только от ударной волны. Если и будут пожары, то без выделения цианидов и всякой там фосфорорганической экзотики.
Мы с Андреем минут пять разглядываем траекторию. Каждый из нас мысленно проигрывает ситуацию и прикидывает свои действия. Наконец, посмотрев друг на друга, мы встаем. Катрин не выдерживает:
— Это самоубийство! Лена, что же ты молчишь? Почему не удержишь этих мальчишек от безумства?
— Они не мальчишки, Кэт. Они — хроноагенты, а кроме того, они — летчики. Я думаю, они хорошо понимают, на что идут.
— Да, Кэт, Лена права, мы — летчики. Магистр правильно сказал: только мы можем сделать это. Успокойся, — говорю я. — Пойдем, Андрей, покурим на воздухе.
Мы выходим на балкон тридцать шестого этажа.
— Что скажешь? — спрашиваю я Андрея, который, опершись на перила балкона, смотрит вдаль с огромной высоты.
— Я считаю, что на задание должен идти ты.
— Почему я?
— Здесь мало быть просто пилотом экстракласса. Здесь надо так почувствовать машину, словно это твое собственное тело. Таким чутьем к скоростным машинам ты обладаешь в большей степени. В этом я убедился во время нашего боя над океаном. И не время считаться, кто сколько заданий выполнил. Для пользы дела лететь надо тебе.
— Решено.
Мы докуриваем сигареты и возвращаемся в комнату.
Катрин сидит мрачнее тучи и угрюмо глядит на дисплей с траекторией вывода. Лена сидит за столом и меланхолически обрывает лепестки астры.
— На задание иду я, — отвечаю я на ее вопросительный взгляд.
Катрин вскакивает.
— А что с вашими коррективами?
— Какими коррективами?
— Я же говорила тебе, — спокойно произносит Лена, — что они даже не будут обсуждать этот вопрос. Это дело для них решенное. Они будут решать, кто поведет самолет. И вот, как видишь, решили.
— Нет, это безумие, гусарство какое-то! — возмущается Кэт.
— Нет, Кэт, — отвечаю я, подходя к компьютеру. — Это не безумие и не гусарство. Это наша работа. Хроноагент должен делать свое дело так, чтобы его не пришлось потом переделывать. Исправлять ошибки и недоделки всегда труднее, чем делать заново.
Я набираю код Магистра.
— Чем порадуете? Есть решение? — спрашивает он.
Рассказываю ему все, что мы решили, демонстрирую расчеты Катрин и траекторию выхода, не упускаю и сходство между этим самолетом и кораблем “Тюльпан”, которое подметила Лена. В заключение я предлагаю свою кандидатуру для выполнения задания.
Магистр отключается, мы снова остаемся вчетвером.
— Ну, Кэт, завари-ка нам хорошего чайку, — говорит Лена. — Решение принято, можно и расслабиться. А расслабляться лучше всего за чашкой чая с вареньем, печеньем и пирожными. От кофе у нас уже ум за разум заходит.
Катрин безропотно принимается хлопотать с чаем. Мы усаживаемся за стол. Чай получился превосходный: с вареньем из черной смородины, медовыми пряниками и миндальными пирожными. Но отдыхает и откровенно наслаждается чаем одна Лена. Мои мысли заняты предстоящим заданием. Андрей тоже сосредоточенно думает о чем-то; судя по всему, он в очередной раз проигрывает в уме варианты поведения самолета. Катрин смотрит на меня так, словно прощается навсегда. Я улыбаюсь.
— Кэт, ты словно уже похоронила меня. Безусловно, задание сложное и опасное. Но ты же знаешь, что даже в случае катастрофы я все равно вернусь целым и невредимым.
— Андрей, ты просто забыл нашу беседу. Даже в этом простом случае ты пройдешь через свою смерть. А сколько раз можно через нее проходить? Ты уже два раза прошел. Сколько этих стрессов ты еще сможешь выдержать? Но это простейший случай. А что, если мы имеем дело с Черным Вектором Противодействия — ЧВП, о котором я тогда говорила?
— Интересно, ты уже и название этому явлению придумала. Такты считаешь…
— Ничего я не считаю. Проиграть эту ситуацию через свою программу у меня просто не было времени. Но этот Черный Вектор мне уже всюду мерещится. Особенно в ситуациях с таким страшным исходом.
— Не беспокойся, Кэт. Все будет нормально. Не такие мы с Андреем люди, чтобы можно было сжевать нас, не подавившись. Вот, бери пример с Лены: пей чай и закусывай пряничком и вареньем. Кстати, чай у тебя — замечательный! Поделись с Леной секретом заварки.
— Спасибо за комплимент. Обязательно поделюсь, — улыбается Катрин.
— Ну, наконец-то мрачные думы нас оставляют, — радуется Андрей.
Без сигнала вызова на экране появляется Магистр.
— А, вы на месте. Отлично! Совет Магов утвердил задание. Элен, ты почему еще здесь? Почему не занимаешься подготовкой к внедрению?
— Магистр! Дай хотя бы чайку попить! Ты же знаешь мои слабости. Имею я на них право?
— Нет! Ты будешь иметь на них право после того, как он вернется с задания.
— А там последует другое задание, потом еще и ещё. Когда же женщине потакать своим слабостям? Так вся жизнь и пройдет, как у Магистра.
Ворча, Лена встает и направляется к нуль-Т, с сожалением поглядывая на накрытый столик.
— Когда все будет готово, я тебя найду, — говорит она мне уже из кабины.
Посидев немного и допив чай, мы расходимся. Лена выходит на связь со мной через два часа:
— Андрей, мне придется провозиться еще часа четыре. В этой фазе оказался неожиданно сложный язык. Надо подстраховаться, а то не дай Время, разоблачат тебя из-за грамматических оплошностей. Ведь Адо Тукан — ветер-капитан, окончил академию, принадлежит к высшему обществу и должен говорить правильно.
Я решаю посидеть у компьютера, понаблюдать жизнь фазы, в которой мне придется