— “Юнкерсам” там завтра делать будет нечего.
— Ну и ладно! А судьбу этой троицы я тебе завтра же узнаю. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи.
Комиссар уходит в штаб, а я захожу в избу. Ребята о чем-то тихо разговаривают и замолкают при моем появлении.
Смотрю на часы: двадцать два тридцать.
— Непорядок, “сохатые”. Давайте баиньки. Завтра на Рославль пойдем, рассчитывайте на пять вылетов как минимум.
Сдвигаю в сторону урчащее семейство, бесцеремонно оккупировавшее мою подушку, и закрываю глаза. Ольга присаживается рядом со мной и спрашивает:
— Что, получил? Я говорила тебе: мне твое глупое геройство не нужно. Мне нужно, чтобы ты побеждал и всегда возвращался. Возвращался ко мне. Я всегда буду ждать твоего возвращения и плакать раньше времени по тебе не буду. Я тебе это обещала. Но и ты обещал, что мне никогда не придется плакать. Я свое слово сдержала. А как быть с твоим? Или ты своему слову не хозяин? Тогда ты не мужчина! — Она вздыхает. — А я так хотела, чтобы у него, — она кладет мою ладонь себе на живот, — был отец…
Утром, получив боевое задание, мы на стоянке ждем вылета. Сергей присаживается ко мне.
— Как настрой?
— Как всегда, — отвечаю я и угощаю его папиросой.
— Как всегда — это как когда? Смотри, друже, от тебя скоро не только “Юнкерсы”, но и “Яки” шарахаться будут.
— Что было, то прошло. На эту тему можешь не беспокоиться. Будем считать, что мое состояние депрессии кончилось и мы снова начинаем воевать по-волковски. Только обещай мне одну вещь.
— Какую?
— Что ты тоже будешь водить эскадрилью по-волковски, когда меня убьют.
Сергей недоверчиво смотрит на меня, и я поясняю:
— Я, сознаюсь, эти дни смерти искал.
— Это заметно было. Ну и как?
— Не нашел. Но я с ней поговорил.
— И что она тебе сказала, если не секрет?
— Да никакого секрета. Сказала, что искать ее бесполезно, она сама меня в нужный момент найдет и что она еще никогда не опаздывала. Ну и решил я, раз такое дело, не тратить драгоценное время на ее поиски.
— Тогда зачем же такой разговор?
— А затем, что понял я: момент этот — совсем рядом.
Сергей насмешливо свистит.
— Смеешься? А зря. Я в это тоже раньше не верил, а сейчас, представь, верю. Я не рассказывал тебе о нашем разговоре с Колышкиным?
— С Иваном Тимофеевичем? Нет.
— Так вот, в июне, перед самой войной, он сказал мне: “Чувствую, совсем немного мне осталось землю топтать и по небу летать”. А его в мистицизме и в том, что он сам смерти искал, никак не обвинишь. Еще тогда он мне сказал: “Береги ее”. Это про Ольгу. А я не уберег.
— Ну, твоей вины в этом нет.
— Есть! Мне надо было сразу пойти к Гучкину и сказать, что она беременна. А я послушался ее, захотелось нам, видите ли, свадьбу сыграть. А она, когда прощались, сказала мне: “Я на тебя зарок положила: пока я жива, с тобой ничего не случится”. Теперь ее нет, стало быть, и зароку — конец.
— Слушаю я тебя и ушам своим не верю. Член партии, а несешь хрен знает что! Зароки какие-то.
— Ты не перебивай, ты слушай. Дальше-то еще интереснее будет. Разговаривал я ночью с Ольгой. Я теперь с ней каждую ночь встречаюсь. И сказала она мне: “Я всегда желала, чтобы ты возвращался. Возвращался ко мне. Ты обещал это и слово свое держал. Я обещала, что плакать не буду, и до сих пор не плачу, хотя ты ко мне больше не возвращаешься. А вот он плачет, — и на ребенка показывает, — папку зовет. Ему отец нужен. Плохо нам без тебя”.
Сергей смотрит на меня как на безнадежно больного, потом решительно встает.
— Все! Достал ты меня. Я иду к Лосеву и…
Взлетает зеленая ракета. Я вскакиваю с места.
— Кончай базар! По машинам! Пора на работу.
В этом вылете, сопровождая “пешек”, мы вдрызг разносим полк “Мессершмитов”. Все эскадрильи работают по-волковски, нанося противнику быстрые сокрушительные удары. Группы “Яков” быстро собираются в кулак, на предельной скорости обрушиваются на врага, бьют и тут же рассеиваются. Рассеиваются, чтобы через несколько секунд таким же кулаком ударить с другого направления. И такие удары сыплются со всех сторон. “Мессеры” так и не сумели ничего предпринять против “пешек”, только потеряли девять самолетов.
На земле Сергей не скрывает восхищения:
— Ну, ты давал! Давненько за тобой такого не наблюдал. В тебя словно дух Волкова вселился.
— Кстати, о Волкове. Это чтобы поставить точку в нашем разговоре. Знаешь, что он мне сказал перед последним вылетом?
Сергей вопросительно смотрит на меня.
— “Знаешь, Андрей, много бы я дал, чтобы сейчас густой-густой туман опустился”. Я спрашиваю: “Зачем это?” А он говорит: “Не лежит у меня душа в небо подниматься. Бывает же такое. Прямо щемит что-то вот здесь”, — и показывает пониже сердца. Я ему говорю; “Может, ты приболел?” — “Нет, — отвечает, — здоров я, как всегда. Понимаешь, не болит, а как-то ноет”.
Сергей молчит, ждет продолжения, потом спрашивает:
— Ну а дальше?
— А дальше ты сам все знаешь. Так ты бы и его после такого разговора к Лосеву потащил?
— Ну тебя в баню! Заморочил ты мне голову. Я теперь сам себя уже на такие ощущения проверять начал. Ты хоть скажи, за самогоном для поминок прямо сейчас идти или погодить малость?
— Малость погоди. Я еще полетаю.
Во втором вылете мы сопровождаем штурмовиков. Те наносят удар по подъездным путям и по подозрительным местам в окрестностях станции. Пытаются нащупать емкости, в которые слито горючее. Но их не видно. Все ложные цели уже разбиты, а настоящий склад ГСМ до сих пор не обнаружен. А это сейчас — задача номер один!
Но у нас сейчас другая задача: прикрыть штурмовиков от “мессеров”. А они появляются почти сразу. Нас они не видят. Наш полк растянулся “змейкой” на большой высоте, со стороны солнца от зоны, где работают штурмовики. Обрадованные немцы занимают исходное положение для атаки. Моя эскадрилья в самой выгодной позиции. Лосев командует:
— Семнадцатый! Делай!
Я вижу, что над основной группой “мессеров”, изготовившейся к атаке, ходит еще одна. Ага! Кое-чему они уже научились. Решение созревает мгновенно. Сваливаю “Як” на правое крыло и с разворотом пикирую на головную пару атакующих “мессеров”. Я не оглядываюсь, знаю, что эскадрилья идет за мной. Ведущий “мессер” не успевает среагировать и получает в мотор и кабину длинную очередь. Словно сорвавшись с подвески, он камнем рушится вниз.
До других мне дела нет. Не снижая скорости, рву ручку на себя и резко ломаю траекторию полета круто вверх. У “Яка” даже лонжероны скрипят, а у меня в глазах темнеет от перегрузки. Мелькает мысль: “А выдержат ли такой маневр молодые? Их в эскадрилье пятеро. Должны выдержать! Иначе какие они, к черту, “сохатые”!”
Пилоты верхних “мессеров” выругаться не успевают, а я уже на дистанции прицельного огня. Бью ведущего. Неточно! Трасса прошивает плоскость и фюзеляж сзади кабины. Это не смертельно, но для “мессера” этого оказывается достаточно, чтобы он запаниковал, заметался и нарушил строй всей группы. А вот и остальные мои ребята подоспели. Они бьют смешавшихся в кучу “мессеров”. Опять я опередил свою эскадрилью на одну-две секунды.
С левым разворотом ухожу еще выше, потеряв тем самым остатки запаса скорости. Ничего, сейчас в пикировании наверстаем. Но пикировать уже не на кого. Расстрелянные эскадрильи “мессеров” удирают на юго-восток. А наш полк расположился “змейкой”, но теперь уже в вертикальной плоскости. Очень удобно для атаки. Как кобра, готовая к броску. Но бросаться уже нет необходимости. “Колышки” заканчивают работу и строятся в походный порядок. Мы занимаем положение для прикрытия и ведем их домой. Быстро окидываю взглядом свою эскадрилью. Черт! Одного не хватает.
— Я — “Сохатый-17”! Звеньевые! Быстро доложить: кого нет?
И тут же получаю ответ Мидодашвили:
— Глебова Вити. Отстал на “горке”, а “мессеры” своего не упустили.
Ясно. Вот оно — то, чего я опасался.
На земле Сергей поздравляет меня:
— Ну, друже, ты свое слово держишь! Еще немного, и Волкова переплюнешь.
Мимо проходят лейтенанты Гордеев и Трошин. Оба мрачные. Гордеев говорит вполголоса:
— Да разве за ним угонишься, у него движок новый, модернизированный.
— Верно говоришь, — поддерживает его Трошин. — Разве можно так круто вверх лезть, так и в штопор недолго сорваться.
— Подожди ликовать, — говорю я Сергею. — Строй эскадрилью. Сейчас кое-кому мозги шлифовать буду.
Сергей понимающе кивает, и через пару минут я стою перед строем.
— Гордеев! Воронцов! Спичкин! Трошин! — называю я фамилии молодых летчиков. — Выйти из строя! Пять шагов вперед! Кругом!
Я стою на правом фланге. Слева у меня “старые” летчики, справа — молодежь.
— Кое-кто полагает, — начинаю я, — что раз уж мы — “сохатые”, то немцы при виде нас сами должны на землю падать, а уж стрелять по нам они тем более не смеют. А вот они, представьте себе, так не думают. Они не только сами по себе не падают, но и, мать их, еще и дерзят! Стреляют! И довольно метко. Самое страшное на войне — это считать противника слабее себя! Это значит, что ты заведомо сбит. Оставьте иллюзии, в кабинах “мессеров” не саксофонисты сидят, а истребители. Не хуже нас, между прочим. Спросите, почему мы их побеждаем? Да потому, что мы — “сохатые”. А “сохатые” сильны тогда, когда они воюют по-волковски, когда они появляются там, где их никто не ждет, когда они ходят вместе, бьют одним кулаком.
Выразительно трясу кулаком над головой, потом отгибаю мизинец и продолжаю:
— Но стоит одному пальчику от кулака отогнуться, как его тут же сломают! Это с радостью и удовольствием сделают любые истребители люфтваффе. Я уж не говорю о “Нибелунгах”, те проделают это играючи, на ходу. А вот от кулака они все побегут, и “Нибелунги” тоже. Вы думаете, почему они до сих пор живы и бьют немцев? — Я показываю на строй “ветеранов”. — Да потому, что они эту истину еще 22 июня постигли. И еще они постигли все возможности “Яка”. Они хорошо знают, как силен он на вертикальном маневре. Да, у них моторы послабее моего, потому они и отстают на одну-две секунды. Но у вас-то машины такие же, как и у меня, а вы тоже отстаете. А в воздушном бою секунда ой как дорого стоит! Вот эту секунду на наборе высоты и потерял наш товарищ, а мы потеряли его. Запомните: как бы круто вы ни шли вверх, “Як” не сорвется в штопор, если вы не потеряете скорости. Да, перегрузки будут страшные, в глазах потемнеет. Но лучше несколько секунд выдержать тяжелую перегрузку, чем долго, спокойно, без перегрузок лежать в могиле! Кому это не понятно? Молчите? Значит, понятно всем. Гвардии капитан Николаев!
— Я! — отвечает Сергей.
— С завтрашнего дня в каждый свободный час поднимай этих орлов в воздух и гоняй их на “горках” до тех пор, пока у них все, что они в столовой съедят, на парашюты не выдавится! Так, и только так! А кто не выдержит… Вон у нас “У-2” беспилотный стоит. Будет на нем постоянным летчиком. А мне здесь летающих мишеней не надо! На “Яках” воевать надо так. Опередил противника в наборе высоты — выиграл в скорости. Ты выше его, ты быстрее его. Вон он, внизу, под тобой, как на ладони. Заходи с любой стороны и бей как хочешь. Так учил нас воевать Волков, так мы и будем воевать. Я все сказал. Разойдись!
— Вот это я понимаю! — слышу я сзади голос Федорова. — Правильно, комэск! Только так и надо. Пусть у них кости трещат, а у “Яка” набор скрипит, зато и “мессеры” ни от вас не уйдут, ни за вами не угонятся. Волков как все придумал? Скорость “Яка” — пятьдесят-шестьдесят. А можно выжать больше? Можно! Так, как он сказал, — комиссар кивает в мою сторону. — И этому вы будете учиться. И чтобы не пищать! Пусть немцы пищат, когда вас увидят. Злобин, Николаев, пойдем к командиру.
— Слушай, Серега, — говорю я по пути к штабу, — может быть, молодых оставить сейчас дома? Два вылета уже сделали, нагрузка дай бог! Боюсь, не выдержат, не тренированы еще как следует. Справимся без них, как думаешь?
— Мы-то справимся, — соглашается Сергей, — только вот в этом вылете не стоит их оставлять на земле. После такого разговора они подумают, что мы им не доверяем.
— Верно, Николаев! — поддерживает Сергея комиссар. — Не надо им давать повода для таких мыслей. Вот если будет сегодня четвертый вылет, другое дело. Его они уже точно не выдержат. На четвертый вылет всю молодежь на земле оставим. Это мы уже с командиром решили.
Мы входим в штабную избу. Лосев сидит мрачный, но при нашем появлении оживляется.
— Такое дело, гвардейцы. Весь день долбят эту станцию, а хорошего пожара там все еще нет. Значит, бензохранилище до сих пор не обнаружено. А день-то близится к концу. Смекаете? Если хранилище не накроем, ночью Гудериан заправится и утром пойдет в атаку. Через час вылетаете на сопровождение “пешек”. Вам двоим — персональное задание, как лучшим разведчикам дивизии. Смотрите в четыре глаза, где эти чертовы емкости? Не могли же их немцы в землю закопать! Но главная задача, мужики, не допустить “мессеров” к “пешкам”. Все остальное — между делом. Но если что заметите, вот частота “пешек”. Сейчас настройте на эту частоту резервный диапазон. Задача ясна?
— Предельно. Бить “мессеров” и искать бензохранилище, — отвечает Сергей.
— Как настроение, Андрей? — спрашивает Лосев.
— Нормальное, командир, будем считать, что я переболел.
— Рад за тебя. Значит, еще повоюем?
— Повоюем.
— А я тебе сейчас еще немного настроение приподниму, — говорит Федоров, — гляди сюда.
Он подает мне листок. Я читаю:
“По данным постов наблюдения и разведки, самолеты III/KG38 люфтваффе “Ю-88” номера 134, 139, 141 сбиты:
134 — 21.10.41 истребителем 2 ГИАП №17;
139 — 21.10.41 истребителем 2 ГИАП №17;
141 — 23.10.41 зенитным огнем 311 ЗАП”.
— Удовлетворен? — спрашивает Федоров.
— Вполне, — отвечаю я, отдавая ему листок.
— Теперь не будешь на каждого встреченного “Юнкерса” бросаться?
— Буду. Иначе какой я тогда, к черту, истребитель?
— Но, надеюсь, не очертя голову и без оглядки на тылы?
— За это можешь не беспокоиться.

Глава 23

Досадно, что сам я немного успел,
Но пусть повезет другому.
Выходит, и я напоследок спел:
“Мир вашему дому!”
В.Высоцкий

Мы выходим из штаба и идем к столовой. Там застаем необычную картину. За столом сидит женщина лет тридцати с двумя детьми: девочкой десяти лет и мальчиком лет семи. Все трое исхудалые и изможденные до крайности. Одеты в невообразимые лохмотья. Причем дети-то еще одеты почти по сезону, а женщина явно не для конца октября. На ней выцветшее ситцевое платье и легкая, сильно потертая кофточка неопределенного цвета. Вот и все. На ногах у всех троих — грубые самодельные лапти.
С одеждой резко контрастируют чистые, умытые лица и аккуратно причесанные волосы девочки и женщины. Мальчик стрижен “под горшок”.
Детишки с аппетитом хлебают борщ, а женщина, хотя перед ней тоже стоит большая миска, не ест, смотрит на детей, на нас и робко, недоверчиво улыбается. На лице ее можно прочесть целую гамму чувств: тут и смертельная усталость, и гордость за хорошо сделанное дело, и неверие, что все уже кончилось. Серые глаза, которые, кажется, одни только и остались на исхудалом птичьем лице, светятся внутренней энергией, неожиданной в такой маленькой хрупкой женщине. Эти глаза притягивают как магнит и заставляют снова и снова смотреть в них.
— Кто такие? — тихо спрашиваю я.
— Беженцы, — так же тихо отвечает мне Мараджабов. — Это жена командира погранзаставы. Муж погиб в первые же часы войны. А она шла с детьми от самой границы. Шли по ночам. Не заметили, как миновали линию фронта. Сегодня их патруль в стогу сена обнаружил. До сих пор не верит, что до своих добрались.
— От самой границы шли?!
— Ну да.
Я еще раз смотрю на эту женщину с детьми, и перед глазами проходят аналогичные случаи: Алексей Маресьев; симоновские солдаты, тащившие свою пушку по немецким тылам; Гельмут Шмидт. Но все это были сильные мужчины, солдаты. А здесь передо мной сидит маленькая женщина с двумя детишками, сильная только своим духом и святой материнской любовью.
— Да вы ешьте, Наталья Анатольевна! — говорит повар. — И детям хватит, и вам. Не хватит, я еще добавлю, а сейчас еще и второе принесу. Мы здесь не голодаем. Ешьте досыта!
Женщина неуверенно берет ложку, но, взглянув на детей, снова опускает ее. Она так привыкла за эти месяцы сначала накормить детей, а себе потом что останется, у нее теперь это на всю жизнь.
Присаживаюсь рядом и заговариваю с ней. Узнаю, что она и ее муж — бывшие беспризорники, воспитывались в детдоме. Сейчас ей податься совершенно некуда.
— Товарищ командир, — просит женщина, — можно нам у вас остаться? Я все умею делать: и стирать, и шить, и готовить, и раненых перевязывать. Стрелять тоже могу.
Я смотрю на нее, перевожу взгляд на детей. Нет, хватит с меня Ольги и нашего ребенка.
— Наталья Анатольевна! Во-первых, я всего-навсего комэск и таких вопросов не решаю. А во-вторых, здесь женщине с детьми не место. Это фронт. Завтра прорвутся немецкие танки, и опять для вас все сначала начнется. А вам поправляться надо, детей подлечить. Им учиться надо. Выбирайтесь, голубушка, в тыл: на Волгу, на Урал.
— На Волгу, на Урал… — Женщина вновь закрывает глаза и качает головой.
Ее явно пугает этот неимоверно долгий путь. Словно его вновь надо будет преодолевать пешком, по ночам, прячась от немцев и побираясь на хуторах.
— Да туда еще добраться надо, — тихо говорит она.
— Вот что, — говорю я и встаю. — Вижу, вы все равно есть не будете, пока дети не поедят. Пойдемте со мной.
— Куда? — испуганно спрашивает она.
— Пойдемте, пойдемте. Здесь недалеко.
Она бросает взгляд на детей, которые уже уплетают гуляш с макаронами, и, успокоившись, встает.
В штабе я подхожу к Жучкову и достаю финансовый аттестат.
— Григорий Николаевич, оформите выдачу моего денежного довольствия в полном объеме Наталье Анатольевне. Как ваша фамилия?
— Фридман, — отвечает женщина, глядя на меня недоуменным взглядом.
Жучков тоже смотрит на меня, ничего не понимая. Коротко объясняю суть дела. Подполковник кивает головой и сочувственно смотрит на женщину. Я добавляю:
— И вот еще что. Аттестат, за вычетом небольшой суммы — на курево, мыло и прочее, ну, сами прикиньте, сколько надо, переведите на ее имя. А вы, Наталья Анатольевна, когда устроитесь на месте, дела все уладите, сами дадите знать, когда вас снять с довольствия. Хорошо?
— Нет, извините, — качает головой Фридман. — Товарищ командир, как вас зовут?
— Андрей. Андрей Алексеевич Злобин.
— Андрей Алексеевич! Я такое принять от вас не могу! За кого вы меня принимаете?
— За вдову красного командира, мать двоих детей, которая намучилась за эти четыре месяца сверх всякой меры и которой надо помочь чем возможно. Извините, что не могу больше.
— А вы? Сами-то вы как будете?
— Я же сказал, чтобы товарищ подполковник оставлял мне нужную сумму.
— А ваши родные? Вы же от них отрываете.
— У меня, как и у вас, никого нет: ни родителей, ни братьев, ни сестер.
— А жена, дети?
— Нет у меня никого.
— Невеста будет!
— Уже не будет. И кончим этот разговор! Оформляйте, товарищ гвардии подполковник, — говорю я и выхожу из штаба.
Уже в дверях слышу, как Жучков тихо говорит Наталье Анатольевне:
— У него жена неделю назад…
На стоянке нахожу молодых летчиков. Они о чем-то спорят, но при моем появлении замолкают. Я подхожу и кладу руки им на плечи.
— Вот что, орелики. Вы на меня не серчайте, отчихвостил я вас для вашей же пользы.
— Да что вы, товарищ гвардии капитан! — начинает Гордеев.
— Я уже говорил, что, когда мы не в строю и не в бою, я для вас — Андрей, в крайнем случае Андрей Алексеевич. А сказать я хочу вам вот что. Вылет сейчас будет особый. Мы с Сергеем будем искать непораженное бензохранилище. Поэтому и направление, и высоту менять будем резко и неожиданно. Будьте вдвойне внимательны. “Мессеров” там будет, как всегда, с избытком. Чуть оторветесь — растерзают. Ясно?
— Ясно.
— И вот еще что. В следующий вылет вы не пойдете. И не возражайте! Вы его просто физически не выдержите. Это решение командира полка. Вам, ребятки, еще тренироваться и тренироваться. О чем я сегодня вам и говорил. Нам, истребителям, как спортсменам, надо хорошую форму поддерживать. А форму эту надо набирать постепенно. Кстати, — я смотрю на Трошина, — я заметил, что кое у кого боевые вылеты аппетит отбили. Оставляет обед недоеденным. Для восстановления аппетита могу отстранить от боевой работы.
— Андрей Алексеевич! — протестует Трошин. — Да как прочитаешь письмо из дома, кусок в горло не лезет. В тылу дети голодают, а нас как на убой откармливают.
— Не на убой, а на победу! Думаешь, те, кто нормы составляет, — дураки? Или считаешь, что такие нормы тебе дают за кубики в петлицах да за красивые глазки? Черта с два! Эти нормы тебе дают не за кубики, а вот за эти крылышки, — показываю я на авиационные эмблемы. — Если тебя на наземный паек посадить, ты много не налетаешь. Так что, Игорек, кончай дурью маяться. Этот кусок потому у детей отбирают и тебе отдают, чтобы ты ни одного фашистского самолета до этих детей не допустил. Лишнего нам не дадут. Понятно?
— Понятно.
— Ну, за ужином я посмотрю, как ты понял.
Иду к своей стоянке. Иван докладывает о готовности “Яка” к вылету. А я, вспомнив, говорю:
— Иван, в нашей избе под нарами в моем вещмешке лежат десять банок тушенки и шмат сала. Я их у интенданта выменял, к свадьбе заначил, да и забыл про них. Отдай все это Наталье Анатольевне с детишками. Добро?
— Добро, командор! — Иван понимающе улыбается и помогает мне застегнуть парашютную систему.
Замечаю, что из штаба вышла Фридман. Она начинает оглядываться по сторонам. Наверное, меня ищет. Ухожу за машину, чтобы не увидела. Не хватало еще, чтобы она стала меня сейчас благодарить или отказываться. Не обнаружив меня, она останавливает какого-то солдата и расспрашивает его. Тот показывает рукой на мою стоянку. Наталья Анатольевна направляется ко мне. В этот момент на пороге штаба появляется Жучков с ракетницей. Взлетает зеленая ракета. Я быстро залезаю в кабину и пристегиваюсь. Крошкин хлопает меня по плечу, помогает закрыть фонарь и спрыгивает на землю.
На рулежке оглядываюсь. Маленькая мужественная женщина стоит на стоянке и смотрит мне вслед. В сердце кольнуло. Почти как Ольга. Она машет мне рукой. К ней подходит Иван и что-то говорит. Фридман испуганно оборачивается и резко опускает руку. Я усмехаюсь. Наверняка Иван сказал ей: “Не надо. Плохая примета!”
Взлетев, эскадрилья занимает свое место в строю. Полк ведет Федоров. Лосева вызвали в штаб дивизии. Через несколько минут в точке рандеву, на четырех тысячах, встречаем полк “Пе-2” и занимаем место в походном охранении. Моя эскадрилья прикрывает нижний передний сектор. Еще пятнадцать-двадцать минут полета, и под нами открывается Рославль. Станция разбита в щебень. Во многих местах очаги пожаров. Но горит вяло. Ясно, что основное бензохранилище до сих пор не обнаружено.
Наша эскадрилья отрывается от строя, снижается до пятисот метров и широким фронтом проходит над станцией. Нет. Ничего не видно. Снова уходим на высоту и занимаем свое место в боевом порядке прикрытия. И вовремя. В наушниках звучит команда Федорова:
— “Сохатые”! Внимание! Справа “мессеры”! Первая! Атакуйте! Вторая! Отсечь от “пешек”!
Первая эскадрилья обрушивается на “мессеров” сверху, а мы уходим в сторону солнца с набором высоты. Наша задача — отразить атаки тех “мессеров”, которые все-таки прорвутся к “пешкам”. Первая ломает строй немцев. Третья вносит в их действия сумбур. А Федоров с четвертой обрушивается на “мессеров” с тыла. Три фашиста добавляют свой дым к дыму пожарищ.
Наши пикировщики принимают боевой порядок и начинают работать. Они бомбят все мало-мальски подозрительные объекты. Но желаемого результата все еще не видно. Я делю внимание между небом и землей. Только обнаружу что-либо подозрительное, а “пешки” уже пикируют туда. Видимо, Сергей опережает меня. Недаром он лучший разведчик дивизии.
Но вот и нам нашлась работа. Около двадцати “мессеров” прорвались-таки из кольца, в которое их взяли наши ребята.
— Вторая! Я — семнадцатый! Атакуем! Делай, как я!
Бросаю “Як” в крутое пике, наращиваю скорость и чуть выше атакующих “мессеров” выравниваюсь и иду им на перехват. Наши траектории должны пересечься в пятистах метрах от “пешек”. “Мессеры” заметили нас, но от атаки не отказываются. Восемь самолетов отваливают и набирают высоту. Мне понятен их маневр.
— Серега! Возьми верхних на себя!
— Понял!
Ему даже не надо маневрировать. Он ведет вторую восьмерку с превышением четырехсот метров. Эта восьмерка — “добивающая”. Ее задача — бить расстроенные в результате первой атаки пары немцев.
С двухсот метров открываю огонь. Не прицельный, заградительный. Но что-то ведущему “мессеру” достается. Он резко проваливается вниз и отваливает вправо. За ним уходит ведомый. Вторая пара тоже попадает под огонь и тоже отворачивает. Атака сорвана. Делаю “горку” и набираю высоту, чтобы вторым заходом разбить эту двадцатку окончательно.
— “Сохатые”! Я — “Тигр-14”! К вам прорвалась эскадрилья. “Нибелунги”!
Быстро осматриваюсь. Черт! Сверху на “пешек” пикирует не менее эскадрильи “Нибелунгов”. Ведущий, оторвавшись от основной массы, уже почти на дистанции прицельного огня. Можно не успеть!
Резко, боевым разворотом бросаю “Як” влево и круто набираю высоту. Опять резко сваливаю машину на крыло и атакую ведущего “мессера”. В результате моего маневра я сажусь ему на хвост. Но вряд ли кто-то из наших успел повторить мои эволюции. Опять отрыв в две-три секунды!
А “мессер” с золотой короной уже в хвосте у заходящей на цель “пешки”. Он вот-вот откроет огонь. Надо спешить. Вижу, что и ко мне в хвост пристраивается еще один “мессер”. Ничего, я успею выйти из-под огня. Ловлю “Нибелунга” в прицел и выношу упреждение. В наушниках звучит тревожный голос Гены Шорохова:
— Андрей! “Мессер” на хвосте! Мне не достать!
— Вижу! Спокойно, — отвечаю я, открывая огонь. Длинная очередь сотрясает мой “Як”. Снаряды рвутся в моторе “мессера”, который так и не успел выстрелить по “пешке”. Отпускаю гашетку. Сороковой!
Резко сваливаю “Як” на крыло. Опоздал! Машина дергается, на капоте вспышки разрывов. Ухожу влево, а надо мной проносится “мессер”. Успел-таки, гад! Достал, чертов “Нибелунг”!
— Андрей! Ты горишь, прыгай!
Это кричит Сергей. Но куда прыгать-то? Прямо на станцию?! Там меня встретят!
Мотор еще работает. Пытаюсь сбить пламя, но в результате моих действий оно еще больше разгорается. Перекрываю подачу бензина, но пожар не прекращается. Уже начинает припекать. Кабина наполняется дымом, ничего не видно. Я немного приоткрываю фонарь, и дым вытягивает. Но одновременно пламя, проникнув в кабину, начинает лизать мои сапоги и комбез.
Кажется, это все. Вот ты и отлетался, Андрей Коршунов.
Прыгать нельзя: внизу немцы, да и прыгать-то уже не с чем. Сиденье напоминает раскаленную сковородку, парашют, наверное, уже сгорел. До фронта не дотянуть. И высоты не хватит, да и сгорю раньше.
Пламя уже жжет невыносимо. Стискиваю зубы, чтобы не заорать от боли в эфир. Гореть заживо выше моих сил. Я был готов к любому концу, только не к такому. Выход один. Крутое пике, до земли. Толкаю ручку от себя и вдруг ясно слышу голос Ольги: “Я на тебя зарок положила. Пока я жива, с тобой ничего не случится”. Как ты была права, Оленька! Тебя не стало, и со мной случилось. Да еще как! Даже в страшном сне мне не снилось, что я горю в бушующем пламени. Тлеют волосы, загорается комбез. Как медленно приближается земля! И как больно моим ногам, на которых уже обуглились сапоги!
Что это? Чуть левее я вижу на земле характерные тени от емкостей, в каких хранят большие запасы топлива. Вот он — склад ГСМ! Его миновали бомбы, но ударные волны и комья земли промяли маскировочные сети, и емкости стали отбрасывать свою тень.
Ну вот, Андрей Злобин, вот твоя последняя цель! Не промахнись, Андрюха!
И снова я слышу голос Ольги: “Не бойся, Андрюша. Потерпи еще чуть-чуть, милый. Еще секунда-другая, и все кончится. Это нестрашно…”
Уже не чувствующей ничего ногой давлю педаль. Слава богу! И нога послушалась, и тяги управления не перегорели еще. “Як” отворачивает влево. Теперь ручку чуть на себя… Я уже не ощущаю боли. Я атакую. Мне нельзя промахнуться в этой последней в моей жизни атаке!
— Прощай, Андрей! — слышу я в наушниках.
Емкости с бензином уже заполнили все поле зрения. Сегодня Гудериан горючего не получит! Я кричу:
— Мииррр вашему дому!


Часть вторая
МОНАСТЫРЬ

Мы крылья и стрелы попросим у бога,
Ведь нужен им ангел-ас.
А если у них истребителей много,
Пусть впишут в хранители нас.
Хранить — это дело почетное тоже,
Удачу нести на крыле
Таким, как при жизни мы были с Сережей,
И в воздухе, и на земле.
В.Высоцкий

Глава 1

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу…
Данте Алигьери

— Как вы себя чувствуете?
Я слегка балдею от этого вопроса. Как может чувствовать себя человек, которого разнесло на атомы в яростной вспышке взрыва?! Второй мыслью до меня доходит, что главная необычность не в содержании вопроса, а в том, что я его слышу. А может быть, я уже на том свете?
— Не притворяйтесь, я прекрасно вижу, что вы уже пришли в себя. Откройте глаза.
Голос женский, довольно приятный. Что, если действительно открыть глаза? Что я увижу? Емкость бензохранилища, закрывающую все поле зрения? Небо? Пламя? Адское пламя! Райские кущи? А может быть, обладательницу этого приятного голоса?
— Ну же, смелее! Там для вас уже все кончилось.
“Значит, я действительно на том свете”, — думаю я и, вздохнув, открываю глаза…
Небо… нет, это не небо, скорее потолок, но какого-то необычного жемчужно-голубоватого цвета.
“Гм, приятный цвет у того света”, — отмечаю я и кошусь направо. Дисплеи, экраны, частью погашенные, частью заполненные символикой, гуляющими кривыми и еще чем-то: то ли петлями гистерезиса, то ли фигурами Лиссажу. Корпуса дисплеев — в тон потолку и стене, свечение мягкое, тоже голубоватое. Как-то не соответствует все это моим представлениям о том свете.
“А что налево?”
Налево сидит молодая женщина, скорее девушка, лет двадцати-тридцати, скандинавско-славянского типа с длинными, до пояса, соломенного цвета волосами. На ней жемчужно-голубоватое платье из настолько прозрачной ткани, что отчетливо виден бюст, что, однако, ничуть не смущает его обладательницу. Впрочем, ниже широкого белого пояса юбка, отдавая дань скромности, совершенно непрозрачная, что не мешает ей быть вызывающе короткой и почти полностью выставлять на мое обозрение до неприличия красивые длинные ноги, форму которых подчеркивает начинающееся от самых колен плетение белых ремешков, переходящих в изящные босоножки.
Сие творение “того света” сидит вполоборота ко мне перед внушительного вида компьютером и наблюдает сразу за четырьмя дисплеями, заполненными какой-то абракадаброй.
“Ничего себе, тот свет. Рай это или ад, а может быть, чистилище? Где же я?”
Видимо, последние слова я говорю вслух, так как “творение” поворачивается ко мне и говорит с улыбкой:
— Вот нормальная, здоровая реакция. Пришел человек в себя, первый вопрос: где я? Мыслю — следовательно, существую! Ну, поздравляю с возвращением!
А я снова закрываю глаза: “У них что, здесь другого цвета вообще не признают?” — глаза “творения” такие же жемчужно-голубоватые, как и все в этом помещении.
— Может быть, хватит изощряться в остроумии? Объясните толком: где я, как сюда попал и кто вы?
— И, конечно, в двух словах?
— Да, желательно покороче.
Открываю глаза, “творение” стоит надо мной и улыбается, показывая ровные, перламутрового блеска зубы. О господи!
— Вы в Монастыре, сюда вас перенесли в виде вашей матрицы, я — психофизиолог Елена. Удовлетворены?
— Древние спартанцы, Елена, по сравнению с вами — безудержные болтуны. Спасибо, я, безусловно, удовлетворен.
— Что ж, наличие чувства юмора — хороший признак для возвращающегося. Осталась одна формальность.
— Какая?
— Сейчас…
Она поворачивается к компьютеру, и я замечаю еще одну своеобразную деталь ее костюма: сзади от плеч и почти до нижнего края юбки платье прикрыто пришитым вверху к плечам то ли плащом, то ли накидкой с рукавами до локтей из прозрачной бесцветной ткани все с тем же перламутровым отливом. В верхней части накидки, на плечах, свободно лежит капюшон. Елена тем временем, пока я отвлекаюсь на изучение ее одежды, что-то делает с клавиатурой, и мои мышцы как-то все разом непроизвольно дергаются, так что я чуть не вывихнул себе тазобедренный сустав и позвоночник.
— Полегче бы… — бормочу я.
— Двигательные рефлексы — в норме, — как ни в чем не бывало констатирует Елена и кидает мне пластиковый пакет.
— Хватит валяться, одевайтесь.
Только теперь я обнаруживаю, что лежал перед ней совсем голым — впрочем, это уже несущественно. В пакете находятся рубашка из тонкой материи с большим вырезом на груди, шорты из эластичной ткани почти в обтяжку и легкие удобные сандалии. Все имеет перламутровый оттенок (я уже начинаю к нему привыкать), но, в отличие от голубоватого тона одеяния Елены, все более темного, почти синего цвета.
Пока я одеваюсь, Елена вполголоса разговаривает с чьим-то изображением, появившимся на одном из дисплеев. Я не могу разобрать ни слова, впрочем, я и не прислушиваюсь, занятый своими мыслями. Монастырь… матрица… перенесли… возвращающийся… Черт знает что! Слишком уж резкий переход: воздушный бой над Рославлем, горящая машина и вдруг этот монастырь! Как я сюда попал? Ведь я пикировал на емкости с бензином…
— Готовы? Пойдем, Магистр ждет нас.
— Магистр? А может быть, аббат? Ведь я все-таки в монастыре.
— Как вы сами сказали, хватит изощряться в остроумии. Магистр вам все объяснит, и не в двух словах, как я. Пойдемте же.
Она берет меня за руку, как непослушного ребенка, и ведет к выходу из помещения. Замечаю еще одну деталь туалета Елены: ее руки до локтей затянуты в тонкие перчатки из такой же прозрачной ткани, что и накидка. Елена ведет меня по коридору, освещенному голубоватыми потолочными экранами, так стремительно, что ее плащ-накидка развевается сзади, как крылья. “Падший ангел или все-таки дьявол”, — успеваю машинально подумать. Мы куда-то поднимаемся на лифте, затем проходим по стеклянной галерее, так быстро, что я успеваю заметить только необычные здания разной расцветки. Затем мы вновь куда-то поднимаемся, идем по коридору. Елена уже почти бежит, когда мы останавливаемся перед дверью, обитой синим пластиком с серебряной табличкой “Магистр Альфа-14”.
За дверью — просторная светлая комната с широкими окнами, расцвеченная в те же голубовато-синие тона. У стены, за таким же четырехдисплейным компьютером, в удобном кресле расположился худощавый черноволосый мужчина лет сорока. Одет он в такую же, как и у меня, синюю рубашку, только вместо шорт на нем брюки фиолетового цвета, наподобие спортивных. Полнейшим диссонансом к его одежде был легкомысленный беленький шейный платок.
Как только мы входим, мужчина встает из-за компьютера и идет нам навстречу.
— Ну, здравствуй, Андрэ! Я рад, что все кончилось и ты наконец здесь. Элен, почему так долго? Я заждался вас.
— Мы шли пешком, я посчитала, что для Андрея слишком много будет в первый день. Кстати, Магистр, немедленно верни мой платок!
— Только через выкуп! А в отношении Андрэ ты, как всегда, права.
— Я тебе покажу выкуп! — С этим криком Елена ловко срывает с шеи Магистра платок и без всякого перехода заявляет: — Приступай.
— Один момент, пока усаживайтесь.
Магистр широким жестом показывает на кресла возле низкого пятиугольного столика, а сам подходит к компьютеру. Его пальцы бегают по клавиатуре, один из дисплеев моргает, и на белой дверце, встроенной в стену, загораются сначала желтый, а потом зеленый сигналы. Магистр открывает дверцу и достает поднос с бутылками, стаканами и тарелочками. Что там конкретно, я разглядеть не успеваю. Елена взвизгивает от удовольствия.
— Магистр, как всегда, меня балует!
Она прямо на ходу хватает с подноса бокал, наполняет его из бутылки золотистым напитком и зацепляет пригоршню красных палочек. Затем она удобно устраивается в кресле и спрашивает, показывая на поднос, который Магистр уже поставил на столик:
— А это что такое?
Ее длинный, затянутый в перчатку пальчик указывает на куски черного хлеба, селедку, порезанную с луком, и четыре соленых огурца.
— А это, милая, не про твою честь.
Магистр подходит к небольшому, встроенному в бар холодильнику и достает… бутылку водки.
— Андрэ прибыл к нам из такого дела, что ему фронтовые сто грамм никак не помешают. — Его живые темно-карие, почти черные глаза быстро с участием глянули на меня. — Я правильно говорю?
Я молча опускаю глаза в знак согласия. Магистр очень верно догадался, что именно мне сейчас необходимо. Он разливает водку: мне полстакана, себе на два пальца.
— За тебя, Андрэ! Будем?
— Будем!
Мы выпиваем стоя. Магистр смачно закусывает огурчиком и усаживается в кресло, я следую его примеру. Елена опять подает голос:
— Магистр! А ведь этого напитка нет в номенклатуре линии доставки, и в каталогах синтезатора я его не встречала. Где ты берешь водку?
— Я все же немножечко Альфа, — обиженно бормоча Магистр. — Ну, Андрэ, поговорим.

Глава 2

А крановщик Сысков был с похмела
И свои чувства матом выражал.
Е.Евтушенко

Магистр задумчиво посматривает на меня, потирая средним пальцем левой руки переносицу. Чувствуется, что ему нелегко начать этот разговор. Он словно колеблется, как человек, размышляющий, бросаться в холодную воду или нет.
Вид его выражает не то что нерешительность, скорее — сомнение.
Я смотрю на него и молчу. Елена, уютно, по-кошачьи, с ногами расположилась в кресле и с интересом наблюдает за нами, не забывая при этом потягивать из бокала и закусывать каждый глоток красной палочкой. Молчание затягивается. Наконец Магистр кончает холить переносицу.
— Сколько раз я проводил такой разговор, и всякий раз самое сложное для меня — с чего начать. Так с чего начать?
Я пожимаю плечами: если бы мне знать, о чем пойдет речь.
— С самого начала, — подает голос Елена.
— Хорошо. Андрэ, примерно через триста лет после твоего времени будет совершено грандиозное открытие. Будет открыто, что на нашей планете, да и во всей обозримой Вселенной существует бесконечное множество параллельных миров. Эти миры нигде не пересекаются друг с другом, так как существуют в различных фазах времени, то есть в каждом из миров время течет самостоятельно. Мы называем эти миры фазами или реальностями…
— Или миром вообще, — вставляет Елена.
— Ну, это жаргон. Есть миры, практически не отличающиеся друг от друга, как бы дублирующие сами себя, за исключением некоторых деталей. Например, ты заметил, что в той реальности, из которой ты сейчас вернулся, памятники Пушкину и Юрию Долгорукому в Москве поменялись местами. Заметил ты и некоторые другие отличия, кроме главного, которого ты не знал. Эта реальность отставала от твоей на пятьдесят лет.
— Значит, я действовал не в своем мире?
— Совершенно верно. Поэтому я и сказал тебе тогда, что на ход ВАШЕЙ истории твои действия не повлияют.
— Вот оно что. А я все время гадал, как же может такое быть, почему ход войны складывается более благоприятно, а мы в своем времени ничего об этом не знаем. Получается, что я работал не на свой, а на чужой мир.
— Андрэ, для нас и для тебя теперь все миры свои, а не чужие. Это — наша Земля, наши люди. Если у твоего соседа горит дом, ты же не будешь сидеть сложа руки, а бросишься на помощь, даже если будет опасность самому обгореть при этом.
— Хорошо, а почему вы не попытаетесь подправить нашу реальность, ведь и у нас все идет далеко не лучшим образом?..
— А будущее у вас еще более безрадостное. Поэтому в вашей фазе сейчас работают наши люди именно с целью избавить ее от пагубных последствий, вызванных ошибками как прошлого, так и настоящего.
— А почему бы не исправить эти ошибки в прошлом?
— А потому, что в прошлое вторгаться нельзя…
— То есть Бредбери все-таки был прав насчет раздавленной бабочки?
— Нет, раздавленные бабочки здесь ни при чем. Все гораздо сложнее и гораздо хуже. Вторжение в прошлое состоявшейся реальности со стопроцентной вероятностью вызывает схлопывание времени, или “схлопку”, как мы его называем, в результате которой время замыкается на себя, образует временную петлю, или кольцо, в котором оказывается данная реальность. Мы можем наблюдать прошлое любой реальности с целью выяснить источники той или иной деформации в историческом развитии, но вторгаться в прошлое мы не можем.
— Понятно, но не очень. Непонятно также, каким образом сосуществуют на одной планете бесчисленные миры, не только не пересекаясь, но и так, что их обитатели и не подозревают о существовании друг друга.
— Ну, это объяснить проще.
Магистр какое-то время молчит, потом встает и начинает прохаживаться по комнате, как профессор перед аудиторией.
— Легко сказать, проще… хотя… Положение точки в пространстве описывается тремя координатами, и если у двух точек хотя бы одна из координат отличается, то положение точек в пространстве не совпадает. Так?
—Так.
— Добавим к триаде пространственных координат четвертую — время. Я говорю очень упрощенно, тебе предстоит узнать все это на более высоком уровне. Так вот, пусть у точек совпадают все три пространственные координаты, но не совпадает четвертая, временная, будут ли точки накладываться?
— Нет.
— Более того. Эта четвертая координата не просто вектор. — Магистр подходит к компьютеру. — Представим синусоиду, — на дисплее возникает с детства знакомая кривая, — пусть это будет твое время…
— А почему — синусоида? Что, время может принимать отрицательные значения?
— Это для простоты изложения, так это будет выглядеть на плоскости, в пространстве будет иначе. Ось абсцисс — наши пространственные координаты. Время каждой реальности может отличаться от других по амплитуде… частоте… и фазе. — При этих словах на дисплее появляются разноцветные синусоиды, постепенно заполняющие весь экран. — Теперь понятно, как в данной точке пространства может оказаться бесконечное множество непересекающихся миров?
— В общих чертах…
— Ну а если быть более точным, то эти синусоиды надо развернуть в пространственные спирали, а по каждой из них будут двигаться, опять-таки с разными скоростями, триады пространственных координат… — Картина на дисплее изменяется соответствующим образом. — Я доходчиво объясняю?
— Идите к черту, Магистр, — я уже ничего не могу понять в мелькании живых разноцветных спиралей, извивающихся на дисплее, словно веселая компания из серпентария, — остановимся на синусоидах, так проще.
— Ну и слава Времени! Потому что я сейчас в таком же положении, в каком оказался бы ты, пытаясь объяснить средневековому механику, как устроен и летает реактивный истребитель или, скажем, принцип действия ядерного реактора. Поехали дальше. Когда была открыта эта множественность параллельных миров, выяснилось, что даже простое визуальное наблюдение за ближайшей фазой требует колоссальных энергетических затрат. Поэтому открытие долгое время не находило практического применения и оставалось где-то на уровне теоретической возможности межзвездных полетов для конца XX века. Так продолжалось до тех пор, пока один из хронофизиков (так стали называть новое направление в науке), Майкл Стоун, не выдвинул гипотезу о наличии такой фазы, откуда связь с другими фазами возможна при минимальных энергетических затратах. Он назвал ее нуль-фазой. Сначала это было воспринято как интересное теоретическое предположение, не более. Но вскоре Стоун обнаружил такую фазу, да не одну, а сразу несколько. При этом выяснилось, что одна из фаз необитаема, то есть свободна от разумных существ. Тогда возникла идея использовать эту фазу как посредника для связи с другими. Не буду рассказывать, какие при этом возникли технические, энергетические и правовые проблемы. Но все они с течением времени были преодолены, и сейчас мы находимся в нуль-фазе, или фазе Стоуна…
— Или в Монастыре, — вновь вставляет Елена.
— Да, наши остряки называют нуль-фазу Монастырем, в отличие от мира, как они называют остальные фазы. Из фазы Стоуна мы установили контакты с другими фазами, которые согласились с нами сотрудничать, разработали правовой статус, или Хронокодекс. Кстати, тебе надо изучить его в первую очередь. Фаза Стоуна существует уже более трехсот лет, объем работы и сфера контактов растут в геометрической прогрессии. Все технические аспекты ты усвоишь в процессе обучения. А теперь спрашивай. У тебя ведь накопилось много вопросов.
— Вы сказали, что у вас установлены контакты со многими фазами, сотрудничающими с вами. Значит, и с нами? Если так, то почему мы об этом не знали?
— Нет. Пункт четвертый части первой Хронокодекса гласит: “Ни одна фаза, не достигшая в своем развитии уровня самостоятельного открытия множественности миров, не должна узнать об этом раньше своего срока”. Так что с вашей фазой контакт у нас только односторонний.
— А в чем конкретно выражается сотрудничество?
— Прежде всего это обмен информацией, оказание помощи в реализации различных проектов, передача технологий, достижений культуры и т.п. Ну а во-вторых, к нам часто обращаются с запросами о последствиях, как социальных, так и экологических, когда речь заходит о внедрении новых технологий, реализации научных открытий, осуществлении крупных воздействий на среду обитания и т.д. Мы можем не только построить точный прогноз, не только проследить его в будущем, но, если визуального наблюдения недостаточно, даже заслать в будущее своих агентов.
— Ну а контакты с фазами, которые еще не знают о вас, в чем они заключаются? Как вы работаете с ними?
Магистр задумчиво смотрит на меня. Он снова похож на человека, раздумывающего, прыгать ему в холодную воду или нет.
— Гм. Вообще-то такую информацию тебе следовало бы получить попозже, но я сделаю исключение. Две трети нашей работы, если не больше, составляет именно работа с такими фазами. Мы активно воздействуем на ход исторического процесса посредством внедрения в фазы своих хроноагентов. Хроноагенты своими действиями или корректируют допускаемые ошибки, или предотвращают их и тем самым удерживают процессы в необходимых рамках.
— Ну а кто устанавливает эти “рамки”?
— Исторический опыт. Закон целесообразности.
— То есть вы сами! А кто дал вам право решать судьбы миров, вмешиваться в их жизнь? Это что, новая форма диктатуры? Мудрые дяди из будущего шлепают по попкам расшалившихся дикарей!
— Не закипай, Андрэ, остынь. — Чувствуется, что мои слова задели его за живое, расшевелили в нем то, что ему самому давно не дает покоя.
Его живые проницательные глаза слегка затуманиваются. Он смотрит куда-то поверх компьютера, затем, сделав несколько шагов по комнате, останавливается напротив меня и продолжает:
— Один из примеров такого вмешательства ты только что имел возможность наблюдать и даже участвовал в нем. Что плохого, если война закончится на два года, на год, на месяц, даже на неделю раньше? Сколько миллионов жизней будет спасено? А между тем прогноз на окончание войны по этой фазе был даже не на 1945-й, а на начало 1947 года, причем за последние два года в войну должны были втянуться Ближний Восток и Южная Америка.
Голос Магистра становится тверже, глаза начинают блестеть, весь его облик показывает, что он обрел былую уверенность и старается вселить ее в меня.
— Другой пример. В одной из фаз, на равнинной местности, в сейсмически безопасной зоне произошло землетрясение силой в девять баллов. Погиб город с населением более двух миллионов человек, жертв не счесть, мало кто уцелел. Причина: шестьдесят лет назад недалеко от города устроили подземное хранилище жидких отходов. Отходы, проникнув в более глубокие слои, постепенно размыли мощный солевой пласт. Происшедший обвал вызвал землетрясение. Наши наблюдатели обнаружили, что в соседней фазе готовят такое же хранилище. Хроноагент, внедренный в главного инженера проекта, перенес хранилище в другое, безопасное место. Результат — город спасен. Еще нужны примеры?
Я молчу.
— Молчишь? Согласен или тебе просто нечего возразить?
— Возразить действительно нечего. Ты все это хорошо говорил. Но… Я все равно не могу принять этого… Еще Стругацкие сказали, знаешь их, наверное?
— Знаю и ценю.
— Так вот, они сказали: “Нельзя переломить хребет Истории, не переломив при этом хребет Человечеству”. Такие вмешательства, ну… безнравственны, что ли. И мне стыдно, что я, даже против своей воли, принимал в этом участие.
— Да ты, кроме Стругацких, оказывается, еще и Азимова почитывал! Тоже мне — Эндрю Харлан! — Магистр уже откровенно смеется надо мной, огоньки в его глазах превращаются в бесенят. — Кстати, “Конец Вечности” у нас — настольная книга. В том плане, что она дает богатый материал на тему, как не надо работать во времени. Эх, Андрэ! Да кто же здесь ломает хребты? О чем идет речь? Человечество никто не лишает права совершать свои ошибки и исправлять их. Но разве преступно смягчать последствия, уменьшать количество жертв, предотвращать гибельные результаты непродуманных действий амбициозных политиканов, воображающих себя истиной в последней инстанции, или маньяков-технократов, возомнивших себя гениями, чьи действия всегда безошибочны? Все они по-своему хотят осчастливить или все человечество, или свою нацию, или часть ее, а большей частью — себя самое. Мы отнюдь не ломаем хребтов Истории. Если Вторая мировая война в какой-то фазе должна начаться, то она все равно начнется, даже если мы ликвидируем Гитлера вместе с его окружением. Не они развязали войну, а те, кто их толкал к этому, те, кто насыпал им золота в карманы и потом сказал: “Отрабатывайте с процентами”. Не Гитлер, так другой, не важно. Важно, что мы можем не допустить, чтобы последствия войны стали такими же или еще более ужасными, чем в вашей фазе. Подумай над этим хорошенько, прежде чем стыдиться. Времени у тебя достаточно.
— Хорошо, я подумаю на досуге. А теперь о времени. Когда вы вернете меня к себе?
Воцаряется молчание. Магистр снова начинает чесать свою переносицу, а Елена разглядывает меня с еще большим интересом. У меня нехорошо ноет где-то между печенью и желудком от паршивого предчувствия. Молчание на этот раз длится недолго.
— Я ждал этого вопроса с самого начала. Отдаю тебе должное, ты терпеливо выслушал первичную лекцию по основам хронофизики, работе хроноагентов и даже задавал толковые вопросы, приберегая главный из них напоследок. Я отвечаю тебе прямо. Никогда.
— То есть? Поясните.
— Поясняю. Никогда — это значит совсем никогда, — твердо говорит Магистр, в глазах его по-прежнему светятся огоньки, но теперь они, кажется, жгут меня, как лучи лазера. — Твое время, Андрэ, для тебя больше не существует. Ты — человек мужественный и прими это как неизбежную реальность. В свое время ты никогда больше не вернешься.
Видимо, в моих глазах он читает что-то такое, что заставляет его быстро схватить бутылку и налить мне почти полный стакан. Я пью его залпом, занюхиваю кусочком ржаного хлеба и разражаюсь монологом. Новость, сообщенная мне Магистром, настолько ошеломляет, что мои моральные устои рушатся в мгновение ока. Невзирая на присутствие Елены, а точнее, забыв о ней, я высказываю этому типу все, что думаю о нем, о его организации, об их деятельности и их методах. При этом я совершенно не ограничиваю себя в лексиконе и в идиоматических выражениях с использованием всего разнообразия могучего русского диалекта.
Пока я так ораторствую, Магистр спокойно сидит в кресле, глядя на меня так доброжелательно, словно я рассыпаюсь, перед ним в комплиментах. Время от времени, когда я выдыхаюсь, он предупредительно подливает мне водки в стакан, и я, получив новый заряд своему красноречию, извергаю его на Магистра.
Что делает в это время Елена, я не вижу, а точнее, не обращаю на нее внимания, все мое негодование адресовано Магистру. Это он — главный виновник, я узнал его голос.
Наконец я окончательно выдыхаюсь, глотнув последний раз из стакана, закусываю луком и падаю в кресло. Всем своим видом я даю понять, что не сдвинусь с места, пока меня не отправят в свое время.
— Примерно такой реакции я и ожидал, — спокойно говорит Магистр. — Элен, сохрани запись беседы. После анализа эти красоты русского диалекта конца XX века пригодятся для более тщательной подготовки хроноагентов… Все! Хватит! Ты высказался, а теперь — моя очередь.
Да, я намеренно сообщил тебе этот факт прямо в лоб. Тебе надо было разрядиться, что ты и сделал. А теперь…
Магистр наливает мне в стакан какой-то шипучей жидкости сиреневого цвета.
— Пей! — властно приказывает он.
Я послушно пью, может быть, это яд, а может — наркотик. Мне уже все равно. Жидкость приятного вкуса и отдает розой и сиренью одновременно.
— А теперь слушай. Ты узнал факт. Да, с этим фактом трудно примириться, но придется. А теперь узнай причины, породившие этот факт, — их две. Каждая из них в отдельности уже напрочь отрезает тебе дорогу в свое время, а в совокупности и подавно. Первая причина вытекает из той статьи Хронокодекса, которую я тебе уже цитировал. Нельзя допустить, чтобы в твоей фазе узнали раньше времени о существовании фазы Стоуна и о той деятельности, которой она занимается, в том числе и в твоем мире. Это может привести к непоправимым последствиям, вроде пресловутой “охоты на ведьм”, под этим соусом наверх выплывут самые низменные инстинкты, самые подлые личности и, манипулируя “общественным мнением” в своих интересах, начнут “спасать цивилизацию”. Такое уже было, да и сейчас происходит в твоем отечестве… Постой, я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что будешь нем как рыба, что поклянешься самой страшной клятвой и т.д. Но полагаться на твое слово нам нельзя. Нельзя потому, что в данном случае ты своему слову не хозяин… Стоп! Я еще не все сказал. Возражать будешь после. Дело в том, что, очутившись в своем времени, ты постоянно будешь помнить о нас, о том, что мы существуем, что мы работаем. Ты будешь в каждой ситуации подозревать влияние “нашей руки”, в каждом человеке подозревать нашего агента, и в итоге нервный срыв неминуем. Что ты натворишь и с какими последствиями, одному Времени известно. Мы этого допустить не можем. Так бездарно разбрасываться людьми не позволяет наша мораль. Мотивы понятны?
— Понятны. Но ведь вы можете подстраховаться и “стереть” мою память о пребывании здесь. Неужели вы, с вашим уровнем, не можете этого сделать?
— Можем, но не будем. Не будем потому, что такое воздействие на память неизбежно влечет за собой частичное искажение, скажем больше, разрушение личности. Ты станешь совсем другим человеком, с уровнем неизбежно ниже среднего. Такое отношение к личности наша мораль также не допускает, так как это равносильно смерти одного индивидуума и появлению другого. Этот другой, не имея ни прошлого, ни настоящего, страдая ложной памятью или частичной амнезией, неизбежно станет постояльцем психиатрической больницы. Тебя устраивает такой вариант?
— Разумеется, нет. Да, все, что вы сейчас сказали, очень серьезно, и обдумать все это надо не менее серьезно. Но вы говорили о двух причинах. В чем состоит вторая?
— Ну, это проще. Вторая причина в том, что тебя в твоей фазе уже нет.
— Как нет?!
Вместо ответа Магистр подходит к компьютеру.

Глава 3

Вот сзади заходит ко мне “Мессершмит”.
Уйду, я устал от ран!
Но тот, который во мне сидит,
Я вижу, решил на таран!
В. Высоцкий

Магистр подходит к компьютеру и что-то набирает на клавиатуре, на двух дисплеях возникает изображение.
— Это — запись нашего наблюдения в твоей фазе от 11 сентября 1991 года. Объект наблюдения — Коршунов Андрей Николаевич, старший лейтенант ВВС, летчик-испытатель. На этом дисплее ты увидишь то, что видел Коршунов, на другом — то, что видели мы. Смотри.
Я вглядываюсь в изображение на втором дисплее и вижу… себя, идущего по московской улице, где-то в районе Большой Полянки. Вид у меня далеко не радостный. Потом до меня доходит, что это не я, а Андрей Злобин, который из 41-го года был перенесен в мое тело.
На первом дисплее мелькают витрины, дома, люди, машины. На экране ничто конкретно не фиксируется. Понятно, что Андрей (или я?) идет, думая о чем-то своем, не обращая внимания на окружающее.
Вдруг на первом экране изображение зафиксировалось.
У стены стоит высокий седой старик, окруженный группой накачанных молодых людей в кожаных куртках и с короткими стрижками. На пиджаке старика отчетливо блестит Звезда Героя, а под ней — пять рядов орденских планок. Старик стоит, напрягшись, взгляд его прищуренных, словно прицеливающихся глаз выражает одновременно презрение, ненависть и ярость… “Где-то я его видел?” — мелькает мысль.
Молодняк между тем, наседая на старика, возбужденно орет: “Ты, козел старый!”, “Герой е…!”, “Если бы вы там не геройствовали, мы бы сейчас, как в Германии, жили!”, “Обвешался побрякушками, как петух, б…!”.
На втором дисплее видно, что прохожие смотрят на эту сцену с осуждением, но никто не вмешивается, а молодняк продолжает наседать: “Кончилось ваше время..!”, “Недобиток е…!”, “Немцы вас не добили, так мы доделаем!”, “Чем скорее сдохнете, тем лучше!”. Мерзавцы от слов переходят к делу, мелькают кулаки, цепи… Андрей рванулся: “Руки прочь! Подонки, мразь!” Сбивает с ног одного, заворачивает руку другому… Внимание компании переключается на него.
“Смотри, еще один коммуняка!”, “Летун!”, “Афганец” б… с орденом!”, “Из тех, что “Белый дом” бомбить хотели!” “Тебя в Афгане духи пощадили, ну от нас, б…, не уйдешь!”.
Драка разгорается. На первом экране мелькают озверевшие морды, перекошенные злобой и страхом одновременно. Андрей действует профессионально, мерзавцы откатываются от него как кегли. Впрочем, крепко достается и ему. Прохожие по-прежнему не вмешиваются.
Я обращаю внимание, что на первом экране изображение часто перемещается, охватывая практически все триста шестьдесят градусов — сказывалась привычка летчика-истребителя: видеть все, что происходит за спиной. Старик тем временем медленно поднимается с асфальта, вытирая кровь, заливающую ему глаза. Вдруг на первом дисплее лицо старика фиксируется, и тут же дисплей освещается ярким светом и гаснет. На нем мелькают какие-то символы. На втором дисплее видно, как один из подонков сзади ударил Андрея по голове арматурным прутком. Андрей падает на землю… Мразь мгновенно разбегается.
Андрей лежит на мостовой, а старик сидит рядом, весь в крови, своей и Андрея, держит на коленях его голову и кричит, просит: “Парень! Не умирай, парень! Мы им еще покажем! Эта мразь не навсегда! Парень, не умирай!.. Люди, вызовите же “Скорую”! Лейтенанта ранили!” А кровь из раны на голове уже не бежит, а на первом дисплее загорается надпись: “Матрица считана”…
В этот момент второй экран показывает лицо старика крупным планом, и я немею, я узнаю его. Это Серега Николаев, постаревший на пятьдесят лет! Так вот что ошеломило Андрея — он тоже узнал старого друга.
Магистр что-то переключает, и на экране возникает холл какого-то здания, крупно появляется лист ватмана с моей фотографией в траурной рамке и текстом:
“11 сентября 1991 г. трагически погиб летчик второго отряда летно-испытательного комплекса ст. лейтенант Коршунов А.Н.”
Дальше я не читаю. Все ясно и так.
— Похороны показать? — спрашивает Магистр.
— Излишне.
— Теперь понимаешь, что тебе в свое время дорога закрыта?
— Не совсем. Ведь можно перенести меня в десятое число, и я просто не пойду по этой улице или вовсе не приеду в Москву…
— И позволишь этим мерзавцам безнаказанно изувечить фронтового друга?! Не верю. Ты туда не только сам прибежишь, но еще с десяток друзей приведешь! Ну а вообще, это несерьезно. Нельзя посылать человека в прошлое состоявшейся реальности. Я уже говорил, что это вызывает схлопывание времени. В данном случае образуется временная петля между 10 и 11 сентября, а это — катастрофа для твоей фазы.
— Нельзя ли подробнее? Может быть, этого можно как-то избежать?
— К сожалению, подробности слишком сложны. Придется тебе поверить на слово. Впоследствии я дам тебе посмотреть на то, что творится в закольцованной фазе. Сейчас твои нервы этого просто не выдержат. Ну, это к слову. Ты понял, что тебя в твоем времени уже нет?
Я задумываюсь: “Да, меня в моем времени уже нет. Эх, Андрей, Андрей, как это ты так неаккуратно лишил меня последнего шанса поспорить… Хотя какая уж тут аккуратность… С другой стороны, чья бы корова мычала, сам-то я не больно аккуратно обошелся с его жизнью в 41-м… А что, если…”
— А что, если мне вернуться в 41-й год?
— То есть? Ты ведь там тоже погиб.
— В таких делах всякое может случиться. Отбросило меня взрывной волной, вот и уцелел…
Магистр до того ошарашен, что даже не сразу находит, что сказать. Раза два он беззвучно, как выброшенная на берег рыба, открывает рот, наконец его прорывает:
— Андрэ! Опомнись, от твоего тела даже похоронить нечего, ты же на атомы разлетелся. Да если бы и случилось так, как ты говоришь, что там было взрывной волне выбрасывать? То, что у тебя ноги заживо сгорели, я не сомневаюсь. Так куда нам тебя вселять прикажешь?
Я с сомнением качаю головой. Магистр свирепеет:
— Ну, не хотел я этого, думал поберечь твои нервы, но раз ты такой настырный, смотри!
Он пробегается пальцами по клавиатуре.
— Запись фазы 136/2415-1801 DC от 26 октября 1941 года, объект наблюдения: Андрей Алексеевич Злобин, капитан ВВС.
Снова загораются два экрана. У меня подкашиваются ноги, и я сажусь прямо на пол.
— Смотри, смотри! — орет Магистр. И я смотрю, смотрю на свой последний бой в небе над Рославлем.
Все-таки Магистр в какой-то мере садист. В течение суток дать человеку третий раз пережить свои последние минуты — это уже слишком.
Вот она, воздушная свалка… вот на первом экране в хвост “пешке” заходит “мессер”, и тут же он начинает резко увеличиваться, а на втором экране видно, как мой “Як” вываливается из строя и идет на перехват. На первом экране “Мессершмит” вот-вот откроет огонь по “пешке”, а через мое левое плечо виден второй “мессер” у меня в хвосте, уже довольно близко. А на втором экране он в еще более опасной позиции, чем я тогда это оценил. Крик Шорохова, перекрывающий рев мотора: “Андрей! “Мессер” в хвосте! Мне не достать! Уходи!”, мой ответ: “Вижу. Спокойно”.
На первом экране прицел с кабины “мессера” скользит чуть вперед, и изображение дрожит, а все звуки перекрывает грохот пушки. Нос “Яка” дымится, вперед несутся трассы… Вдруг изображение пропадает на миг, потом возникает снова: снаряды рвутся на капоте “Мессершмита”, а на втором экране задний немец тоже открывает огонь и…
— Почему погасло изображение? — быстро спрашиваю я.
— Сам не знаю, — отвечает Магистр, — стоп-кадр — давай-ка назад.
Снова момент открытия огня, пропажа изображения, и оба экрана застывают. На втором “Мессершмит” у меня в хвосте еще не стреляет…
— Понял! Ведь этот экран показывает то, что вижу я? А я в этот момент моргнул. Пот заливал глаза…
— И не увидел, что первый же твой снаряд попал в кабину немца и убил его. Смотри!
Магистр показывает на второй экран и дает атакованный мною “мессер” крупным планом. Вместо кабины у него — огненный шар…
— А когда я открыл глаза, то видел уже только его капот, куда попадали остальные снаряды. Выходит, я бил уже убитого, а в это время…
Изображение вновь оживает, снаряды заднего “мессера” корежат мой “Як”…
Я закрываю глаза и стискиваю до скрипа зубы, смотреть нет сил. Чья-то рука сжимает мое плечо. Это Елена подошла вплотную к экранам и смотрит на них широко раскрытыми и остановившимися глазами. А я на экраны не смотрю. Но слух мой терзают гул пламени, вой ветра, ранее заглушавшийся ревом мотора, и мой искаженный болью крик: “Миии-иррр вашему до…” — и грохот взрыва.
— Возврат, стоп-кадр, — слышу я голос Магистра, вновь ставший спокойным и деловитым, — смотри, Элен, вот в этот момент он заметил замаскированные емкости с горючим, которые миновали бомбы пикировщиков, и довернул на них горящий самолет. Ладно, хватит.
Я снова смотрю на экраны, на первом горит надпись: “Матрица считана”, на втором все горит и громыхает, что-то рвется, раскидывая языки огня, клубы дыма и обломки.
— Да, натворил ты дел. Ну, садись, выпей еще.
Откуда-то появляется вторая бутылка водки, я машинально пью две трети стакана, будто воду глотаю. Меня всего трясет…
— Ну, прости меня. Это, конечно, было слишком жестоко. Но больно уж ты меня достал. Думаешь, легко всякий раз вести такие разговоры? А ведь другие бывали поспокойнее, чем ты. Но вот как раз такие нам и нужны. Я уверен, мы с тобой хорошо поработаем.
— Хрен тебе!
— Хрен так хрен. Не хочешь оставаться у нас, уходи, — Магистр безнадежно машет рукой и устало опускается в кресло.
— Куда?
— В будущее, лет на пятьсот вперед от твоего времени, туда, где твое появление уже не вызовет нежелательных последствий. Некоторые так и делают.
— А что я там делать буду?
— А это уже твое дело, — безразлично говорит Магистр. — Здесь ты будешь обеспечен работой сверх всякой меры, продохнуть некогда будет. А там как уж сможешь адаптироваться. — Всем своим видом он показывает, что смертельно устал меня убеждать.
Я представляю себя этаким Рип-Ван-Винклем в XXV веке, и мне становится не по себе.
— Магистр, а ты случайно в покер не играешь?
— Играю, но предпочитаю преферанс.
— Эта игра не для тебя.
— Почему?
— Потому что ты — шулер первостатейный. Преферанс — игра джентльменская, а у тебя при раздаче всегда длинная масть на руках.
Магистр хохочет.
— Во! Чувство юмора вернулось. Еще чуть-чуть, и ты — наш!
— Я же сказал: хрен тебе!
— А я сказал: хрен так хрен.
— Ну, хватит вам хреном закусывать, — вступает в полемику Елена. — Андрею надо отдохнуть.
— Не возражаю, только, может быть, ты, Андрэ, другого мнения?
— Отдохнуть бы после всего этого не мешало. Только у меня есть одна просьба. Можно ли посмотреть, что сейчас творится у нас в эскадрилье, все ли вернулись, кроме меня?
— Нет ничего проще.
Он снова подходит к компьютеру. На экране возникает наш аэродром под Смоленском. На старте — два дежурных “Яка”, солнце уже садится, возле самолетов, на краю летного поля, копаются техники. Изображение плывет, потом фиксируется на знакомой деревеньке. Магистр безошибочно выводит изображение на нашу избу. Стены избы как бы растворяются. На экране появляется наша комната, освещенная светом керосиновой лампы. На столе стоят несколько бутылок самогона, банки консервов, чугунок с картошкой и две миски квашеной капусты.
Ребята сидят за столом и смотрят в угол, где было мое место. Нары аккуратно застелены одеялом. К подушке прислонены две фотографии: моя и Ольги. В ногах почему-то лежат Ольгины туфельки и шарфик.
Я быстро пересчитываю ребят. Все на месте, кроме меня. Значит, бой закончился удачно… Удачно! Ничего себе!
В центре сидит Сергей и рисует на моей гитаре сороковую звездочку.
— Вот и все, — говорит он, кончив рисовать. — Вот и все, что от них осталось. От него — гитара да унты, от нее — туфельки и шарфик.
— Недожили, недолюбили, даже ушли одинаково, и могил не осталось, — подает голос Геннадий Шорохов. Сергей трогает струны:
— Он кричал напоследок, в самолете сгорая: “Ты живи! Ты дотянешь!” — доносилось сквозь гул. Мы летали под богом, возле самого рая, он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул. Встретил летчика сухо райский аэродром…
“Да нет, на сухую встречу не похоже”, — думаю я, покосившись на столик. А разговор в избе между тем продолжается. Сергей встает и поднимает кружку:
— А помнишь, как они с Волковым теорией боя занимались? Академики! За такое, кроме Героя, надо еще и Ленинскую премию давать!
Пока Сергей говорит, я против воли шагаю к столику и наливаю себе полстакана. Вернувшись к компьютеру, я замечаю, что Магистр и Елена последовали моему примеру.
— Дай я скажу, кацо, — говорит Мидодашвили. — Мало они были друг с другом, ты, Гена, хорошо сказал, правильно: “Недолюбили”. Дай им бог, чтобы был тот свет, и встретились они на том свете, и были бы вместе навсегда.
— Плохо, ребята, берегли мы наших комэсков. Волкова потеряли, теперь вот Андрея… — говорит Мараджабов. — А какие вояки были! Нет, Серега, хоть бог троицу и любит, но тебя мы до конца войны сохраним. Это я обещаю.
Кружки опрокидываются. Мы молча присоединяемся. Магистр выключает компьютер и тихо говорит:
— Мир праху Андрея Злобина. Вот ты и поприсутствовал на собственных поминках. Клянусь, я здесь ни при чем. Наблюдение шло в реальном времени, Элен, подтверди.
— Совершенно верно. Какое-то дикое совпадение… — Вид у нее потрясенный.
— Как ты сказал? “Мир праху твоему, Андрей Злобин”. Так, Злобин погиб, Коршунов погиб, кто же я теперь такой?
— А сам решай, кем быть. Я предлагаю тебе стать хроноагентом. Ты считаешь, что это преступно, что быть хроноагентом — значит вмешиваться в историю, лишать народы права самим решать свою судьбу… А мы считаем, что хроноагент для реальных фаз — что-то вроде ангела-хранителя. Вот и храни их, и неси им удачу. Что может быть лучше?
— Дай мне подумать, не дави.
— Магистр, хватит, в самом деле, на сегодня. Андрею необходим отдых.
— Твои слова — закон, о несравненная! — провозглашает Магистр и, спохватившись, добавляет: — В данном случае.
Он опять наливает в стаканы сиреневой шипучки, которая, как я понял, хорошо прочищает мозги после перебора. На этот раз я пью ее без опаски. Потом задумчиво говорю:
— Значит, я теперь — дважды Герой. Ну, Магистр, держись, хоть на этом отыграюсь. Буду теперь пирожки в буфете брать без очереди.
Магистр странно смотрит на меня. Конечно, он же не знает ни Штирлица, ни анекдотов про него. Наверное, у него сложилось мнение, что я уже “готов”.
— Займись Андрэ, — говорит он Елене. — Вы с ним свободны на пять наших суток.
— Хорошо.
Елена подходит к компьютеру.
— Андрей, где бы ты хотел жить? Я имею в виду не одноразовый ночлег, а постоянное жилище: какое тебя больше всего привлекает, где ты будешь чувствовать себя лучше всего?
— Ну, если вы действительно такие всемогущие… Тогда лучше всего я бы чувствовал себя в деревянном доме, среди русского леса, на берегу реки или озера.
Елена склоняется к клавиатуре:
— Сейчас посмотрим, что у нас есть на эту тему… Пожалуйста.
На одном дисплее возникает изображение уединенно двухэтажного бревенчатого дома на лесной поляне, а на другом — план: опушка леса, дом и рядом лесное озеро.
— Пойдет?
— А не слишком роскошно?
— Не надо ложной скромности. Прекрасно, зарегистрируем коттедж за Школяром Дельта-1 из группы Магистра Альфа-14, в миру — Андреем Коршуновым.
На дисплее высвечиваются наборы цифр и букв. Елена нажимает клавишу, и из-под процессорного блока вылезает пластиковая карточка с рядами символов. Елена протягивает мне.
— Ну, пошли к тебе домой.
— А далеко это?
— Время его знает. Какая разница. До свидания, Магистр.
Тот машет рукой в ответ. Он уже сидит за столом и разглядывает какую-то карту. Елена подходит к желтой дверце стенного шкафа и, открыв ее, приглашает:
— Заходи.
Обалдев