а мы — следом за вами и неизвестно куда. Но ничего, на войне дороги тесные.
— Я провожу вас, — говорю я Ольге.
— Разумеется, и я с тобой, — встает Сергей.
— Зачем это?
— Чтобы назад одному не идти, опасно.
— Правильно, Николаев, — говорит комиссар. — И не задерживайтесь, с рассветом вылетаем на задание.
Мы идем по ночной дороге. Ольга молчит, думает о чем-то своем, а Гучкин вспоминает прошедший вечер:
— Хорошие песни у тебя, старшой. Прямо за самый мочевой пузырь берут.
— Одно слово — хирург! — смеется Сергей. — Нормальных людей за душу берет, а его за то, что и повторить-то неудобно.
— Вот попадешь ко мне на стол, я тебя за него чуть-чуть трону, тогда поймешь, о чем я.
— Тьфу! Тьфу! Тьфу!
— Не отплевывайся! От этого на войне никто не застрахован. А вот тебе, старшой, не кажется, что ты сам себе противоречишь? Сам пел: “И любовь не для нас, верно ведь. Что важнее сейчас? Ненависть!” А сам смотри, как моего хирурга обхватил. Того и гляди, спрячет в карман и убежит!
— Завидовать дурно, — назидательно отвечаю я.
— Да не завидую я, а радуюсь, на вас глядя. Это же такая редкость сейчас — быть вместе. У меня жена с сыном в Сенгилее, под Ульяновском. Когда их теперь увижу?.. Но вот смотрю на вас, и душа отогревается, значит, и мне повезет когда-нибудь.
На окраине села Оля задерживает меня. Гучкин увлекает Сергея вперед.
— Пусть посидят, поворкуют. А мы с тобой, старшой, дойдем до хаты, покурим и по пятьдесят граммчиков примем, вдогонку.
— Идет! — соглашается Сергей. — А вы не задерживайтесь.
Оля провожает их глазами и прижимается ко мне. Ее губы находят мое ухо и, обдавая жаром, шепчут:
— Андрюша, кто знает, когда мы еще встретимся…
Сергей с Гучкиным сидят на крыльце хаты в обнимку и поют в два горла:
— Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли…
Рядом, на бумаге, две кружки, фляжка, хлеб и ломтики сала.
— Пришли? Быстро же вы попрощались, мы с Серегой не успели фляжку, прикончить.
— Ну и слава богу. А то до вылета чуть больше пяти часов осталось, — говорю я.
— Тогда присоединяйся. Рванем на посошок. — Гучкин наливает в кружку спирт. — Хорошие вы мужики. Дай вам бег никогда нам в лапы не попадаться.
— Спасибо, — благодарю я и залпом выпиваю спирт.
Сергей протягивает мне ломтик сала:
— Зажуй.
Они с Гучкиным выпивают еще, мы, все четверо, расцеловываемся и расстаемся.
Серега напевает вполголоса:
— Я — “Як”, истребитель, мотор мой звенит…
— Смотри, завтра в голове зазвенит. Увлекся ты сегодня.
— Будь спокоен, ведущий. Когда-когда, а завтра-то ты “Мииирр вашему дому” от меня не услышишь.
— Надеюсь.

Глава 13

What bloody man is that?
W.Shakespear

Кто этот окровавленный солдат?
В.Шекспир (англ.)

С рассвета до обеда дважды вылетаем на прикрытие штурмовиков, которые утюжат боевые порядки немцев, пытающихся перерубить пробитый за ночь коридор. По этому коридору выходят остатки 39-й дивизии.
Возвращаясь второй раз, вижу, что на аэродроме стоят два темно-зеленых “Ли-2”, а на краю поля — несколько грузовиков. Это для госпиталя. Мы быстро обедаем и едем в Большие Журавли.
Там нас уже ждут. Разобраны операционные столы, светильники и прочая медицинская техника. Ребята начинают грузить все это добро в машины, а я подхожу к Гучкину.
— Ольга где?
— Там, в хате, — машет он рукой, — собирается.
Ольгу я застаю стоящей посреди комнаты с двумя вещмешками: своим и Гучкина.
— Вот, — объясняет она, — чемодан свой под инструментарий отдала, а свое добро оставлять приходится. В вещмешок не входит. Беру только самое необходимое.
Я вижу, что возле койки стоят ее красные туфельки, а на подушке лежит белый газовый шарфик. И туфельки, и шарфик были на ней в тот день, когда мы с ней познакомились.
— Это тоже оставляешь?
— А зачем мне это сейчас? Я же не на войну ехала. Думала, еще на танцы схожу, а теперь… — она машет рукой.
— Сходим еще, — твердо говорю я. — А оставлять их не годится. Они же совсем новые. Дня через два их какой-нибудь Ганс своей фрау как трофей отправит. Я захвачу. Они много не весят, за бронеспинкой в “Яке” уместятся. Встретимся еще раз, отдам, и пойдем с тобой на танцы.
Ольга смеется, а на улице уже сигналят машины. Я сую туфельки и шарфик под комбез, беру вещмешки, и мы выбегаем на улицу.
Несколько рук подхватывают Ольгу и помогают ей забраться в кузов. Закидываю мешки и пристраиваюсь рядом.
На аэродроме, в таком же быстром темпе, загружаем “Ли-2”. Я подхожу к командиру, наблюдающему за погрузкой.
— Куда летите, капитан?
— В Шклов, — коротко отвечает он.
К нам подходит Лосев.
— Уже готовы? Отлично! Надо бы вам кого-то в прикрытие дать, в районе Кличева “Нибелунги” рыскают, — говорит он капитану.
— Товарищ подполковник! — обращаюсь я к Лосеву. — Пошлите нас с Николаевым. Нашей эскадрильи все равно в боевом расписании нет.
— Отлично! — Лицо Лосева проясняется. — Вот вам, капитан, и прикрытие.
— Прикрытие? — Капитан недоверчиво смотрит на меня. — А ты, сокол, при виде “Нибелунгов” в штаны не наложишь?
Я теряю дар речи, но меня выручает командир:
— Выбирайте выражения, капитан! Старший лейтенант Злобин и его ведомый на пару уже около тридцати фашистов на землю спустили.
— Тьфу, дьявол! — конфузится капитан. — Извини, старшой, я совсем забыл, что с “молниями” дело имею.
— Ничего, капитан, я не обидчивый. Ты только скажи своим стрелкам, чтобы помалкивали, если “мессеров” увидят. А то у них сразу глаза блюдцами и давай палить как оглашенные. У нас так в первый день войны командира звена свои же и сбили.
— Будь спокоен, старшой, упрежу.
— Вот и хорошо. Серега! Скажи техникам, пусть машины готовят, пойдем на сопровождение до Шклова.
Подхожу к “Ли-2”, возле которого стоит Ольга. Кладу ей руки на плечи и целую в лоб, глаза, губы.
— До свидания.
— Скоро ли оно будет, это свидание?
— Чувствую, что не за горами. Ну, мне пора.
— Куда ты?
— Мы с Сергеем вас до Шилова сопровождать будем.
— Здорово! — радуется Ольга. — У тебя номер двадцать седьмой?
Я киваю и иду к стоянке.
Через десять минут “Ли-2”, один за другим, идут на взлет. Взлетаем и мы с Сергеем. Я пристраиваюсь справа и чуть выше того “Ли-2”, в котором летит Ольга. Сергей поднимается выше, метров на двести. Всю дорогу до Шклова я чувствую на себе взгляд подруги.
Меры предосторожности оказались напрасными. Никто нас не побеспокоил. В Шилове, когда “Ли-2” сели, мы с Сергеем делаем над аэродромом два круга и берем курс на Елизово.
Еще два дня ведем бои. В основном сопровождаем штурмовики. С воздуха-то мы их прикрываем надежно, но они несут большие потери от зенитного огня. У кого-то рождается идея: когда нет явной угрозы нападения “мессеров”, часть сопровождения выделять для подавления зенитных установок. Лосев эту идею одобряет, и теперь потери “колышков” становятся меньше.
Но над нами нависают новые неприятности. Вечером второго дня Лосев, собрав летчиков, сообщает тревожную новость. В 128-м полку “медведи” потеряли за день от “Нибелунгов” троих летчиков.
— “Нибелунги” подкараулили их на посадке, когда все внимание летчика сосредоточено на полосе. Приказываю: с завтрашнего дня, пока одна пара садится, другой занимать позицию на тысяче метров и внимательно наблюдать за подходами к аэродрому, особенно со стороны солнца.
— С твоей пары завтра и начнем, — говорит мне Волков. — В первом полете дежурить будете вы с Сергеем.
Проснувшись утром, мы обнаруживаем на краю летного поля батарею 152-миллиметровых гаубиц.
— Ого! — говорит Сергей. — Значит, видно, и нам уходить и прощаться без слов… Вот и к нам фронт пожаловал.
— Гаубицы — еще не фронт, — успокаивает его начальник штаба. — Вот когда здесь противотанковые появятся, тогда — да.
Жучков закуривает и, помолчав немного, говорит:
— Немцы Бобруйск взяли.
— Что?!
— Видишь, куда гаубицы развернуты? На юго-восток. Немцы перебросили с Юго-Западного фронта две танковые дивизии, прорвали фронт и сейчас наступают по левому берегу Березины. Так что готовьтесь. Сегодня наверняка получим приказ на перелет.
Мы прислушиваемся. Точно. С юго-запада доносятся звуки канонады.
Возвращаясь из полета, видим, что в стороне Бобруйска небо подернуто густой пеленой дыма и пыли.
Комиссар ошарашивает нас еще одной новостью. Наши войска оставили Минский укрепрайон и отходят на Борисов. В Минске уже немцы. Умом понимаем, что командование поступает правильно: нет смысла нести тяжелые потери в уличных боях, рискуя оставить в окружении несколько дивизий. Но внутри все кипит. Хотя… Как я помню, в той истории Минск был оставлен уже к началу июля, а сейчас — начало августа.
Еще через два часа из штаба дивизии приходит приказ: подготовить полк к перелету. Оставить бензина и боеприпасов на одну заправку, остальное вывезти в Кличев.
Нас снова поднимают на сопровождение штурмовиков. На этот раз они обрабатывают наступающие танковые колонны буквально в двадцати километрах от Елизова. Вернувшись, заправляемся и помогаем грузить в машины полковое имущество. Жучков выдает нам новые карты, на которых обозначен наш аэродром. Копысь.
Время идет, а команды на перелет все нет и нет. Осталась только одна машина, которая должна забрать связистов и охрану. Лосев нервно ходит вокруг штабной рации, возле которой сидит Жучков. Он оперся подбородком о кулаки и меланхолически слушает близкую уже канонаду. “Каждый рвет там, где ему удобнее” — вспоминается фраза из анекдота. В это время звучит зуммер вызова. Жучков хватает наушники и протягивает вторую пару и микрофон командиру. Лосев слушает и на глазах бледнеет.
— Товарищ третий! У меня все горючее то, что в баках. Они же потом не дотянут до точки, будут садиться на вынужденную в поле, в лес падать! Я полк угроблю…
Жучков трогает его за рукав и что-то показывает на карте, Лосев отмахивается и снова слушает рацию.
— Есть выполнить задание, — упавшим голосом отвечает он и поворачивается к нам.
Он обводит нас тяжелым взглядом и какое-то время обдумывает поставленную ему тяжелую задачу, не зная, какое решение принять.
— Третья и четвертая эскадрильи! В квадрате 9Е отразить налет пятидесяти “Юнкерсов” на Могилев. Эскадрильи поведу я. В качестве запасного аэродрома используем Белыничи, потому как после боя бензина до Копыси не хватит. Первой и второй, после нас — взлет, курс на Копысь. Поведет майор Жучков.
— Командир, — тихо говорит Жучков, — приказ был — поднять на перехват весь полк.
— Кто полком командует, я или они? Была задача — отразить налет, а какими силами его отражать, мне виднее. Неужели два десятка “сохатых” не разгонят полсотни “Юнкерсов”? А если потом не сможем никуда долететь, так хоть половина полка останется в строю.
— Вот потому-то, — говорит комиссар тоном, не допускающим возражений, — третью и четвертую поведу я, а ты останешься с полком. Там ты будешь нужнее.
— А если вы упустите “Юнкерсов”, что тогда?
— А тогда тебе что сову об пень, что пнем об сову. Но ты же сам сейчас сказал: неужто двадцать “сохатых” не разгонят полсотни “Юнкерсов”? Разгоним, мужики?
— Разгоним!
— Все! Не спорь, будь другом. Задача ясна? По машинам!
Как бы ставя точку в этом споре, открывают огонь гаубицы. Под их басовитое рычание взлетают две эскадрильи. Мы провожаем их в тягостном молчании. Неизвестно, кого из товарищей мы больше не увидим.
К нам подходит командир дивизиона.
— А вы что, остаетесь? Смотрите, немецкие танки уже в четырех километрах, и их сдерживает только пехота. Ни танков, ни противотанковой артиллерии здесь нет. Скоро мне придется орудия на прямую наводку ставить.
— Не беспокойтесь, майор, — отвечает Лосев. — Сейчас и мы улетим.
— Давайте, мужики, от греха подальше. Не к лицу летчикам на земле погибать.
Взлетаем мы через десять минут.
Аэродром под Копысью расположен на окраине поселка. Эскадрильи расквартированы по хатам, но нас это не радует. Нам не до этого. Обе эскадрильи собираются в хате, где расположен штаб полка, и ждут известий о своих товарищах. Томительно тянется время. Невзирая на распахнутые окна, в хате не продохнуть от табачного дыма. Все смолят непрерывно. Никто ничего не говорит.
Не знаю, как другие, а мне было бы гораздо легче, если бы я сейчас сам вел бой с “Юнкерсами” и “Мессершмитами” или, дотягивая машину на последних каплях бензина, высматривал место для вынужденной посадки. Это все легче, чем сидеть, ждать известий и знать, что ничем не можешь помочь.
Наконец звучит сигнал. Лосев быстро хватает микрофон и наушники. Лицо его то проясняется, то снова мрачнеет. Положив микрофон, он прикуривает новую папиросу.
— Они сели в Белыничах, сели, но не все. Семеро не дотянули, — и немного помолчав, добавляет, обращаясь к Жучкову: — Отметь: задание выполнено.
В угрюмом молчании мы расходимся по хатам. Утром узнаем, что трое из семи погибли. Трудно в потемках угадать, какое оно, выбранное тобой для посадки место: ровное оно, как стол, или там, впереди, тебя ждет небольшой овражек…
Вскоре прибывает техсостав, и мы начинаем готовиться к боевой работе. Основная наша задача — прикрытие Орши и Смоленска. Вторая задача — сопровождение санитарных “Ли-2” с ранеными. Отряд этих “Ли-2” базируется также на нашем аэродроме. Это наводит на мысль, что Ольга где-то рядом.
На задания пока летаем редко, не чаще двух раз в день. Как правило, в составе двух эскадрилий отражаем попытки немцев прорваться на Смоленск или Оршу. В этих боях мы с Сергеем сбиваем по “Юнкерсу”. Часто летаем на разведку. В каждой эскадрилье уже появились звенья, зарекомендовавшие себя хорошими разведчиками. В нашей — это мы с Сергеем. В одном из таких разведывательных полетов мы с ним обнаруживаем, что под недавно взятыми Белыничами немцы интенсивно расширяют аэродром и строят рядом новый. Это настораживает командование, и теперь не проходит и дня, чтобы на Белыничи не сходила хотя бы одна пара.
Наконец получаю письмо от Ольги. Радостная весть: их госпиталь разместился в пяти километрах от нас, в селе на берегу Днепра. Летаем мы сейчас мало, можно бы и сходить к ней, но Ольга пишет, что они опять в прежнем режиме: с обеда за полночь — операции, с утра отсыпаются. Решаю отложить встречу до лучших времен.
Меня настораживает, что в воздухе мы почти не встречаем истребителей противника. Неужели хваленые “Нибелунги” отступились от нас? Что-то не верится.
Как потом оказалось, “Нибелунги” в это время перегруппировывались, перелетали на новые аэродромы, поближе к нам. Но то, что уже несколько дней подряд мы с ними не встречались, несколько расхолодило нас, и я чуть не поплатился за это.
Возвращаясь с очередного задания, по команде Волкова я, как обычно, ушел вместе с Сергеем на высоту. Пока эскадрилья садится, я делаю круг, осматривая окрестности. Вроде бы никого нет. Завершаю патрулирование и иду на посадку. Только успеваю выпустить шасси, как слышу тревожный голос Жучкова: “Двадцать седьмой! “Мессер” в хвосте!” И тут же чувствую, как “Як” вздрагивает от попаданий, что-то с силой бьет по левой руке.
Если бы меня потом спросили, какой маневр, какую фигуру высшего пилотажа я выполнил, уходя из-под огня, я бы не смог ответить. Руки и ноги сделали что-то такое, единственно верное, сами собой. Совсем близкая земля сначала вздыбилась, потом оказалась прямо под кабиной, вот-вот фонарем зацеплю, потом перед глазами ничего, кроме неба, и вот в прицеле — “мессер”, крупным планом. Не целясь, жму на гашетку. Есть! “Мессер” взмывает вверх, словно ища там спасения, переворачивается и врезается в землю.
А я разворачиваюсь и оглядываюсь — должен быть еще один. Вот он! Они с Сергеем идут друг на друга в лоб. Убираю шасси и намереваюсь атаковать “мессера” на выходе из лобовой атаки. Делаю резкое движение левой рукой, и меня буквально скрючивает от боли. Я ранен. Левый рукав комбеза потемнел от крови.
А Сергей, разойдясь с “мессером” на лобовой, делает петлю. Немец делает такой же маневр, но у Сергея петля круче, и “мессер” оказывается у него в прицеле. Гремит пушка “Яка”, и “Мессершмит”, как бы завершая свою “фигуру”, врезается в землю.
На стоянке я не могу вылезти из кабины, настолько ослабел. Крошкин буквально вытаскивает меня, ухватив под мышки. Осмотрев и обработав рану, врач выносит решение:
— Ничего страшного: сквозное ранение, кость цела. Жить будешь, летать тоже. Но придется недельку на земле поскучать.
Ребята летают, дерутся, а я скучаю. Была мысль сходить к Ольге, но я прогнал ее. Не хватало еще явиться к ней перевязанным. Не хочу ее расстраивать.
Два дня подряд идут дожди. Сразу, как только прояснилось, хозяйка нашей хаты принесла целый кузов грибов. Глядя на такое богатство, расспрашиваю ее о грибных местах и отправляюсь в лес сам. К фронтовым ста граммам вечером ребята имеют большую сковороду жареных грибов.
— Молодец, Андрей! — говорит Волков. — Зря времени не теряешь. Если так и дальше пойдет, я сам тебе правую руку прострелю, когда левая заживет. Будешь нас грибами до зимы обеспечивать.
Утром, после завтрака и перевязки, я снова отправляюсь в лес. С детства люблю я это занятие — охоту за грибами, их поиск, поиск мест, где они могут расти. Вот знаешь точно: здесь должны быть белые, а их не видно. И начинаешь искать, осматривая участки под самыми различными углами. Бывает, что проходишь мимо крупного ядреного гриба, потом оборачиваешься и видишь, что едва не наступил на него. Как это объяснить?
В азарте грибной охоты я совсем забываю о войне. Она вторгается в мой лесной мир грубо и бесцеремонно. В дерево рядом с моей головой бьет пуля, тишину леса разрывает звук выстрела. Падаю на землю и выхватываю пистолет, хорошо еще, что в хате его не оставил. Кто стрелял? Откуда?
Тишина, нигде ничего не шевелится. Отползаю метров на пятнадцать и осторожно приподнимаюсь. Снова выстрел и свист пули над головой. Теперь ясно, стреляют вон из тех кустиков, на которые я как раз шел. Разглядеть что-либо мешает листва. Отползаю к ближайшему кусту и толкаю его сухой веткой, не сводя глаз с кустов, где засел невидимый враг. Снова грохочет выстрел. Теперь я засек вспышку. Аккуратно прицеливаюсь чуть правее ее и плавно жму на спуск. Отдача кидает “ТТ” вверх. Из кустов слышится стон, там кто-то возится. Снова гремит выстрел, и все стихает. На этот раз вспышки я не вижу, свиста пули тоже не слышно.
Выжидаю минут десять — все тихо. Еще раз шевелю кусты — никакой реакции. Значит, я или убил своего противника, или тяжело ранил. Осторожно привстаю. Все тихо. Медленно, крадучись, двигаюсь к кустам, держа наготове “ТТ”. За кустами, лицом вверх, лежит человек в сером изодранном комбинезоне. Светлые волосы, изможденное, заросшее щетиной лицо. На первый взгляд ему лет под пятьдесят. Приглядевшись, понимаю, что это мой ровесник. Левое плечо его разворочено пулей из моего “ТТ”. На левой стороне груди — пятно крови и пороховая подпалина. Правая, откинутая в сторону рука сжимает “вальтер”. Видимо, после того как я в него попал, он застрелился.
Правая нога убитого — в сапоге, левая босая и распухла до последней крайности. Мне все становится понятно. Этого парня сбили, он выбросился с парашютом и при приземлении сломал или вывихнул ногу. Пытался добраться к своим, но вот натолкнулся на меня. Когда я его ранил, он понял, что отсюда ему, уже не уйти.
Вынимаю из остывающей руки “вальтер” и расстегиваю на груди окровавленный комбинезон. Ого! Эсэсовские молнии на петлицах, на груди Железный крест, а ниже широко раскинутые золотые крылья, под ними — свастика. А между свастикой и крыльями — надпись готическими буквами: “Nibelung”. Вот они какие!
Из нагрудного кармана достаю удостоверение. Гельмут Шмидт, оберштурмфюрер. 1916 года рождения. С фотографии смотрит молодой симпатичный парень, ничего общего с убитым не имеющий. За поясом комбинезона замечаю планшет. В нем могут быть интересные для нас сведения. Достаю планшет и изучаю содержимое. Да, враг опытный. Карта почти вся уничтожена. Сохранился только кусок нашей территории, на котором карандашом прочерчен маршрут. Начало его помечено крестиком, конец упирается в линию фронта. Больше в планшете ничего нет, кроме фотографии стройной белокурой девушки в теннисном костюме и с ракеткой в руке.
Я еще раз смотрю на карту, потом перевожу взгляд на ногу убитого, и мне становится не по себе. Как же он с такой ногой сумел преодолеть эти двадцать километров? И как он надеялся переправиться через Днепр? Линия маршрута на карте просто пересекает водную преграду, и все! Во мне пробуждается невольное уважение к убитому врагу. А я смог бы так? Ведь даже от Днепра до фронта еще тридцать километров. А через Днепр еще и переправиться надо!
Я снимаю с груди убитого золотой знак и, забыв о грибах, иду на аэродром.
Ребята уже вернулись с задания, и Волков в штабе проводит разбор полетов. Когда он заканчивает, я рассказываю о встрече в лесу. Жучков смотрит на карту.
— Пять дней он добирался сюда. В этом месте его искал истребительный батальон. Нашли парашют, а летчика — нет. Нас предупредили, но в тот день он не появился и не мог появиться. Никто не знал, что у него нога повреждена. Короче, канул бесследно и только сейчас выплыл. Надо сообщить.
Мы выходим из штаба. Я останавливаю Волкова.
— Слушай, Володя, надо бы похоронить его. Он хоть и враг, хоть и эсэсовец, но вел себя как солдат. Держался до последнего.
— Ты прав. Мужество всегда заслуживает уважения. Надо только…
— Поговорить с комиссаром, — подходит сзади Федоров. — Считай, что уже поговорил, и я дал вам “добро”. Мужество и боевое мастерство, ты прав, всегда заслуживают уважения, даже если их проявляет враг. Случай этот не надо скрывать. Мы не стесняемся учиться у врага боевому мастерству, и мужеству поучиться не грех. В самом деле, если бы они были малодушными и бездарными, они бы досюда не дошли. Да и мало чести — воевать с таким противником. Ну а если мы победим таких, как этот Гельмут Шмидт, честь нам тогда и слава.
Иван Крошкин на доске от снарядного ящика выжигает:
“Летчик-истребитель Гельмут Шмидт. 7.09.1916—21.08.1941. Оберштурмфюрер”.
Мы берем лопаты и идем в лес.
Могилу мы роем под березой. На грудь Гельмуту я кладу фотографию девушки. Мы насыпаем над могилой холмик, Иван прибивает доску к березе. Не сговариваясь, достаем пистолеты и салютуем поверженному врагу.
Назад возвращаемся молча. Наверное, каждый прикидывает, как бы он повел себя, оказавшись на месте Шмидта.
В полку нас ждет новость. Прибыло пополнение. Ускоренный выпуск авиашкол и училищ. К моему удивлению, все они — лейтенанты. Мне помнится, в 41-м году из авиашкол выпускали сержантов. Значит, кто-то в верхах не допустил этой глупости. Еще одно подтверждение того, что я здесь не один.
Через несколько минут я получаю еще одно подобное подтверждение. Несмотря на то, что выпуск ускоренный, у всех лейтенантов приличный налет. Когда успели?
Ребята начинают искать воспитанников своих училищ и школ и балдеют, узнав, что пополнение прибыло прямо из Нарьян-Мара.
— Это что еще за школа такая?
Молодежь объясняет, что с началом войны все авиашколы перебазировали в Заполярье. В Нарьян-Маре оказались Качинское, Оренбургское училища. Липецкая школа и еще две какие-то.
— Это зачем же вас туда загнали, на белых медведей с воздуха охотиться?
— Чудак-человек! — смеется Волков. — Неужели не понятно? Там сейчас — полярный день. Солнце круглые сутки не заходит. Летай сколько влезет. Посмотри на них: кожа да кости. Небось спали часа по три-четыре?
К нам в звено назначили лейтенанта Комова. Он расспрашивает нас о боях. Ребята рассказывают ему о повадках фашистских летчиков, об их тактических приемах. Особенно много внимания уделяют “Нибелунгам”. Беседу прерывает Волков, вид у него озабоченный:
— Андрей, ты же бывал над Белыничами?
— Да, а что?
Волков разворачивает карту на плоскости “Яка”.
— Расположение зенитных батарей хорошо помнишь? Давай-ка уточним.
Я показываю, где наблюдал зенитные батареи.
— Что, на Белыничи?
— Да, — кивает Волков, — идем сопровождать “пешек”.
— Когда летим? — загорается Комов.
Волков смотрит на него, склонив голову на левое плечо.
— Я сказал “мы идем”, а не “вы идете”.
— Как это? Мы что, на задание не пойдем?
— Конечно, нет.
— Почему?
— Милый мой! Мы идем на Белыничи. Знаешь, что такое Белыничи? Это восемь аэродромов, десятки зенитных батарей и полсотни, а то и больше “мессеров” в воздухе. И ты хочешь, чтобы я взял вас к черту в пасть? Нет, молодые не пойдут.
— Вы что, думаете, мы струсим?
— Вот этого я как раз и не думаю. Скорее наоборот. А именно этого мне как раз и не надо. Мне было бы лучше, если бы вы от страха в штаны наложили, “мама” закричали и мертвой хваткой в хвост ведущего вцепились. А получится что? Зенитки ударят, “мессеры” появятся, у вас — глаза квадратные, обо всем на свете забудете и начнете пилотаж демонстрировать. А мне придется решать: либо задание выполнять, либо вас выручать. Нет, дорогой мой Александре, в бою мало хорошо машину пилотировать. Тут надо еще кое-что уметь.
— А как же мы научимся, если вы нас на земле оставляете?
— Научим, не переживай. Еще налетаешься, навоюешься и звездочки на фюзеляже нарисуешь. А сейчас в бой не рвись. Все равно не возьму.
Через полчаса две эскадрильи во главе с Жучковым уходят на задание.
— А вы почему не полетели? — спрашивает у меня Комов.
— Когда мы не в строю, я для тебя — Андрей. Привыкай, мы теперь с тобой боевые друзья. А почему не полетел? Руку мне “Нибелунги” повредили. Сейчас схожу в санчасть, узнаю, сколько мне еще по земле топтаться.
Эскадрильи возвращаются с задания. Волков мрачен как туча. У Жучкова вид под стать Волкову. Они уходят в штаб, а я спрашиваю у Сергея:
— Что случилось?
— Пять “пешек” потеряли, — со злобой в голосе отвечает Сергей.
— Как это вы умудрились?
— А что сделаешь, если зенитками там каждый квадратный метр утыкан? Море огня. И мы ничем помочь не смогли. “Мессеры” насели, целая группа.
Волков зовет меня в штаб.
— Пойдем, помозгуем. В санчасти был?
— Все, завтра уже могу летать.
— Это хорошо! Завтра с утра опять туда пойдем.
В штабе мы долго колдуем над картой с уточненным расположением зенитных батарей. Но куда ни кинь — всюду клин.
— Выход один, — говорит Жучков. — Идти завтра всем полком и хотя бы одну эскадрилью выделить на подавление зениток.
— Но тогда нагрузка на людей резко возрастет. Завтра всем придется делать по пять-шесть вылетов, — возражает Лосев.
— А что ты предлагаешь? Терять “пешки”? Может быть, молодых завтра в бой поднять?
— Нет! — Лосев категорически рубит воздух рукой. — Только не это! Ты же сам говорил, что “мессеров” там — тьма. Взять туда молодежь — это значит послать их на убой. А из них еще истребителей сделать надо. Как, мужики, — обращается он к нам, — выдержим завтра до шести вылетов?
— Выдерживали же, — пожимаю я плечами.
— Так и запишем, — соглашается Лосев. — Все. Вы свободны, товарищи, полетов сегодня больше не будет.
На стоянке нас ожидает сюрприз. Пришли Гучкин с Ольгой. Гучкин притащил две фляжки со спиртом, и они с Сергеем уже обсуждают что-то по поводу закуски. Сергей, как всегда в таких случаях, проявляет кипучую деятельность: о чем-то советуется с Волковым, шепчется с Крошкиным. Потом они с Иваном куда-то убегают. Волков объявляет:
— Ужинать в столовую не пойдем. Дружеский ужин в честь наших гостей состоится в расположении эскадрильи.
— У вас что, рабочий график сменился? — спрашиваю я Ольгу.
Она кивает:
— Да, уже второй день раненых привозят с утра, да и трех хирургов нам добавили.
Во главе с Волковым мы идем к нашей хате. Во дворе под яблонями стоит большой вкопанный в землю стол. Вокруг него Крошкин уже расставил скамейки. А на столе!
Когда только они все это успели? Вареная картошка, жареная рыба, два гуся, яблоки, огурцы, помидоры, сало… Венцом всего были четыре больших кувшина с вином.
Матрена Ивановна, наша хозяйка, радушно приглашает нас к столу:
— Сидайте, хлопчики, сидайте, сыночки! Чем бог послал…
— Садитесь с нами, мама, — приглашает Волков,
— Та стара я, — отказывается хозяйка, — вон у вас яка гарна дивчина, — показывает она на Ольгу.
Но мы неумолимы, и Матрена Ивановна водворяется во главе стола. Я ловлю за руку суетящегося Крошкина.
— Иван, когда ты все это успел?
— Тю! Да я с обеда это дело организую. Просто Константин с Ольгой так удачно попали.
— А в честь чего такое застолье?
— Щас узнаешь!
Вино разливается по кружкам, Волков было встает, но Сергей кладет ему руку на плечо и усаживает на место.
— Слово — Ивану.
Крошкин откашливается и произносит тост:
— Я предлагаю выпить за нашего комэска! Погоди, капитан, — тормозит он привставшего было Волкова, — ты ведь ничего еще не знаешь. Вчера наш комэск сбил двадцать пятого фашиста, а сегодня комдив подписал и направил в штаб фронта представление на него к званию Героя. За первого героя нашей эскадрильи!
— Ура! Ура!
Все вскакивают и тянутся с кружками к Волкову. Тот смущенно бормочет что-то, он явно растерян. Хотя зря смущается. Кто еще в полку более его достоин звания Героя?
Волков выжидает, пока стихнут наши восторги, и говорит:
— Ну-ка, Сергей, разливай по второй. У меня тоже есть новость.
Сергей быстро наполняет кружки, и мы выжидательно смотрим на Волкова.
— Вчера подписан приказ Верховного, которым, возрождая традиции доблестной русской армии, учреждается Гвардия. Гвардейскими станут части и соединения, наиболее отличившиеся в боях. В соответствии с этим приказом мы с вами имеем честь служить во Второй Гвардейской авиационной дивизии. Ура, гвардейцы!
— Ура! Гвардия! Ура!
— А первая кто? — спрашивает Сергей, когда мы выпиваем.
— Первая — “колышки”!
— Слышишь, Оля? — поворачиваюсь я к подруге. — Иван Тимофеевич — командир Первой Гвардейской дивизии.
На глазах у Ольги слезы.
— Ой, Андрей! Как мне хочется его увидеть сейчас, ты не представляешь.
Когда застолье разгорается, Ольга шепчет мне на ухо:
— Водой пахнет. Вы ведь на самом берегу стоите?
Я киваю.
— Искупаться бы, — мечтательно шепчет Ольга.
— Нет проблем, пошли, — говорю я, и мы с Ольгой исчезаем из-за стола.
На наш уход никто не обращает внимания. За столом — дым коромыслом. Веду Ольгу к небольшой заводи, заросшей по берегам ивняком. Я обнаружил ее на днях, когда, бездельничая, слонялся по окрестностям.
— Ой, какая прелесть! — восхищается Ольга. Она быстро раздевается и бросается в воду. Вынырнув, она оборачивается. — А ты что стоишь?
Была не была! Ребята пьют, им не до нас, да и место это никто из них не знает. Нечего стоять на берегу и караулить. Сбрасываю одежду и присоединяюсь к Ольге.
Наплескавшись вволю, Оля ложится на спину. Над водой только ее лицо и розовые соски грудей. Я подплываю и осторожно их целую. Она смеется и обхватывает меня за шею. Плыву с ней к берегу. На мелководье подхватываю ее на руки и несу в кусты на берегу.
Час, а может быть и больше, мы предаемся любви, страстной и ненасытной. Наконец утомленная Оля затихает, лежа на спине и глядя в небо. На нем уже зажглись первые звезды.
— Андрей, как ты думаешь, у этих звезд есть планеты?
— Должны быть.
— А на них есть жизнь? Я имею в виду такую, как у нас?
— И это вполне возможно.
— Представь, что они сейчас смотрят на нас в мощный-мощный телескоп, и что они видят?
— Они видят, как идет кровавая война, все горит и рушится, люди убивают друг друга…
— А два молодых придурка наплевали на все это и среди кровавой бойни любят друг друга. Что они подумают?
— Они решат, что война — явление временное, раз любовь, даже на войне, заставляет людей отрешаться от всех забот и тревог, заставляет забыть о смерти и кидает в объятия друг к другу. Значит, подумают они, любовь сильнее жестокой войны, и в итоге она победит.
— По-моему, они будут правы.
Оля улыбается и гладит мою левую руку. Пальцы ее профессионально ощупывают шрам.
—И тебя пометило. Легкое, осколочное, поверхностное… Больно было?
— Терпимо. Давай одеваться, а то мужики сейчас нас хватятся, начнут искать и найдут в таком виде.
— Думаешь, им сейчас до нас?
— Ничего я не думаю. Я знаю только, что они уже добрались до спирта, и кто его знает, какие мысли им могут сейчас прийти в головы. Давай не будем их на грех наводить.
Оля соглашается, и мы, одевшись, возвращаемся к обществу. Там нас еще не хватились. Правда, Сергей, увидев меня, кивнул, “накапал” мне в кружку спирта и куда-то исчез. Замечаю, что Саша Комов переводит восторженный взгляд с Волкова на Ольгу и обратно. Но ревности во мне нет. Наоборот, гордость за то, что у меня такая женщина, что от нее трудно отвести восхищенный взгляд.
Вернулся Сергей с гитарой.
— Выпей, друже, и ударь по струнам, — предлагает он.
Вечер продолжается под дружное пение. Часов в десять
Волков прекращает застолье:
— Все, отбой. Завтра — тяжелый день. Надо отдохнуть как следует.
Мы с Сергеем провожаем Ольгу с Гучкиным и возвращаемся уже к полуночи, когда эскадрилья дружным храпом шевелит крышу нашей хаты.

Глава 14

И в простор набивались мы до тесноты,
Облака надрывались, рвались в лоскуты,
Пули шили из них купола парашютов!
В.Высоцкий

“Есть упоение в бою”, — сказал в свое время Пушкин. Эх, Александр Сергеевич, дуэлянт вы наш неистовый! Вас бы сюда, в август 41-го! Что б вы тогда сказали? Нет уж, оставайтесь в своем времени, а то, не дай бог, сложишь голову безымянным, как тысячи, десятки тысяч поэтов, художников, артистов, ученых, так и не подаривших миру своих творении.
Но поднимись Александр Сергеевич в эти дни над Белыничами, окинь он взором своим этот ад, это месиво из самолетов, продирающееся сквозь море огня, он написал бы по-другому. “Есть озверение в бою!”
Через пятьдесят лет, на волне ревизии истории, под флагом “обнародования скрывавшихся фактов” и “освещения правды” кабинетные ученые и просто писаки всех мастей и расцветок, купленные гонорарами, будут писать, что операция по ликвидации авиационной базы под Белыничами была непродуманной, что людей гнали на убой, что можно было бы вообще не трогать эту базу и т.д.
Что можно сказать этим правдолюбам? Хорошо рассуждать о прошедшей войне, сидя в уютном кресле с чашкой кофе и сигаретой, обложившись справочной литературой и поглаживая мурлыкающую на коленях кошку. Можно дописаться до всего, особенно если тебе пообещают хорошие деньги за очередное разоблачение ужасов и бардака Совдепии. И допишутся! Будут писать, что воевали мы плохо, не так воевали. И победили не так, как надо побеждать, да и побеждать-то не нужно было. Лучше всего было бы сразу побросать оружие и запросить пардону. Жили бы сейчас в Германии! Только в качестве кого, позвольте спросить? И в какой Германии?
И начнут писаки изгаляться: и солдаты у нас были тупые, и полководцы бездарные, и летчики летать не умели, и танкисты собственных танков боялись, и артиллеристы мазали, больше по своим били. И величайший полководец XX века, маршал Жуков, вовсе не величайший полководец, а безграмотный мясник. Он, мол, только численностью и мог давить. Невдомек этим “писателям” и легковерным читателям, что военное искусство в том и состоит, чтобы в нужное время в нужном месте создать численное превосходство, а все остальное — дело техники.
И о технике будут писать: воевали мы на никуда не годных танках и самолетах, вот у немцев и американцев! Что-то я не припомню, чтобы за всю войну хоть в одной воюющей стране был создан танк, способный конкурировать с “Т-34”, или штурмовик, хоть отдаленно приблизившийся по своим характеристикам и живучести к “Ил-2”.
Да, немцы были сильным противником! И солдаты хорошо обучены, и командиры грамотные, и техника была хороня, а главное, много у них было и солдат, и техники. Да и трусами они не были. Тем больше чести нашим солдатам, полководцам и создателям оружия, что сумели переломить ход войны, разгромить и победить такого врага!
Да, цена победы велика. Могла ли она быть меньше? Вряд ли. Не следует забывать, что к войне Германия была подготовлена лучше, имела численное превосходство и в живой силе, и в технике. Все те бесчисленные корпуса и дивизии, которые перечисляет в своих книжонках писака-ренегат, существовали только на бумаге, а в лучшем случае были развернуты по штату мирного времени и так никогда и не успели укомплектоваться. Потому что фактор, пусть даже не внезапности (только глупец не понимал, что вот-вот начнется), а фактор первого удара, сыграл свою роль. Итог: вынужденное, подчас беспорядочное отступление. И не солдаты, и не командиры тому виной, а противник. Грамотный, умелый, бесстрашный, прекрасно оснащенный.
И опять звучат голоса: зачем было нести тяжелые потери в оборонительных боях, стоять насмерть — “Ни шагу назад!”, попадать в окружение? Лучше бы спокойно отступить до Волги или до самого Урала. Немецкая армия просто утонула бы в наших пространствах. А как быть с Турцией и Японией, которые готовились к вторжению и только ждали, когда падет Москва? А скольких потерь стоило бы потом выковыривание и изгнание врага из нашей земли? Достаточно и тех жизней, которые были пожертвованы на наступление от Сталинграда до Берлина.
Не следовало и Европу освобождать, достаточно было изгнать врага со своей территории. И оставить его недобитым? Чтобы он быстренько зализал раны и с новыми силами и новыми союзниками снова обрушился на нас? Были и другие потери. Когда хваленый Паттон обделался в Арденнах и “непобедимые” американцы заверещали о помощи, наша армия двинулась в наступление на восемь дней раньше срока. Она заплатила десятками тысяч жизней, чтобы спасти от позор “лучшего в мире генерала” с его “лучшими в мире солдатами”, которые так и не научились воевать.
Не надо было и Кенигсберг штурмовать, и Варшаву, Будапешт, и Берлин. Обойти их стороной, сами когда-нибудь сдадутся. И затянуть войну еще на полгода, на год! Не это было нужно, а нужна была победа, скорейшая победа, пусть даже тяжелой ценой. Тем более что солдат наших не надо было подгонять, они сами рвались в бой, они сами стремились скорее покончить с войной, несмотря на любые жертвы.
Наемные писаки скажут, что все это домыслы, что все это советская пропаганда. Они будут утверждать, что солдат подгоняли сзади пулеметами, что они не хотели воевать и т.д. Я ничего не стану им отвечать. За меня ответит мой отец. Вот что написал своим родителям 6 августа 1941 года лейтенант-танкист в свои неполные двадцать два года:
“Возможно, это письмо будет последним, на войне как на воине. Во всяком случае, праздновать труса не собираюсь и назад пятиться тоже вряд ли буду. Особенно не тревожьтесь. Ведь сейчас гибнут тысячи людей, и ни я, ни вы к лику святых не причислены. Убьют — значит, этому быть, буду жив — еще лучше. Так или иначе, но надо ко всему подходить трезво и в панику и в слезы не бросаться. Будьте мужественными, что бы ни случилось. Помните, что Родина требует в минуту опасности любых жертв. Так будьте же готовы и вы пожертвовать кое-чем.”
Не знаю, зачем я вступаю в эту полемику. Хочу спросить этих “писателей” только об одном. А какое вы имеете право судить тех, кто уже не может вам ответить, тех, кто отдал жизнь за то, чтобы вы могли сегодня изгаляться над ними? За это они отдали свои жизни? А вы выбирались из окружения? А вы зарывались в землю под вой пикирующих “Юнкерсов”, рев танков и грохот разрывов? А вы слышали свист пуль над головой, крики раненых и стоны умирающих? А вы видели толпы беженцев на дорогах, страх и слезы в глазах женщин и детей? А вы видели разбитые в щебень города и сгоревшие села? А вы нюхали, как горят хлебные поля? А обоняли гарь тротила и сотен трупов на ничейной земле? Хоронили погибших друзей? Нет? Так какое право имеете вы паскудить на тех, кто все это пережил?
Неправедно заработанные деньги не принесут счастья ни вам, ни вашим потомкам! На месте моих “работодателей” я бы взял таких вот “разоблачителей” вместе с их статейками и перебросил их сюда, в 41-й. Полагаю, утопили бы их в отхожих местах вместе с их творениями. Впрочем, получилось бы, как в басне: “И щуку бросили в реку”.
Это строчки из подлинного письма отца автора, которое сохранилось в его семье. Молодой командир написал его, получив приказ занять оборону на переправе и держать ее в течение суток.

Три раза мы поднимались в небо и шли на Белыничи, coпровождая “пешек” или “Су-2”. Это только мы. Подходя Белыничам и возвращаясь назад, мы всегда видели больши группы наших самолетов, идущих на цель или уходящих с нее.
Штурмовики, “пешки”, “Су-2”, “Ил-4”, “СБ” — все, что могло собрать командование ВВС фронта, обрушилось в этот день на Белыничи. Поперек горла стало всем это осине гнездо, этот гадючник, из которого с четкостью хорошо отрегулированного и смазанного механизма, девятка за девяткой, как пули из пулемета, вылетали на наши позиции “Юнкерсы”, “Хейнкели” и “Мессершмиты”.
Немцы в сказочно короткий срок создали в Белыничах образцовую воздушную базу, которая держала в напряжении весь фронт, не давая перевести дух ни наземным войскам, ни летчикам, ни железнодорожникам, ни беженцам на дорогах. А сколько наших пленных легло во рвы после завершения строительства!
Истребительные части прикрытия не успевали заправлять самолеты, возвращаясь на аэродромы. Один раз об этом был даже приказ командующего ВВС фронта. Эскадрилья “И-16” поднялась на перехват без боеприпасов. В суматохе не успели перезарядить оружие. Пять человек виновных расстреляли. Но сделанного не вернешь. Девять “ишачков” сгорели в небе над Могилевом. Машины со снаряженными лентами подъехали через десять минут после того, как прозвучала команда: “На взлет!” А ребята даже не знали, что в коробках у них пусто!
Многочисленные разведки выявили десятки зенитных батарей, но в три, в четыре раза больше пряталось, сидело на положении “ни гу-гу”, ничем себя до времени не выдавая. Они начали работать, когда в небе над Белыничами появились наши бомбардировщики. И как еще работать!
Никогда — ни до сих пор, ни после этого — я не видел такого плотного, многослойного зенитного огня. Небо буквально горело и рвалось на куски. И через этот ад “пешки”, “Су-2” и “Илы” рвались к целям, гибли в огне и ничего не могли сделать. Ущерб, который они причиняли немцам своими бомбами и “эрэсами”, был несопоставим с нашими потерями. Губительный зенитный огонь не давал им выйти на дистанцию эффективного удара. Бомбы и снаряды падали с большим рассеиванием, а те, кто, презрев опасность, не сходил с боевого курса, так и не сошел с него до самой земли.
Обиднее всего было то, что мы ничем не могли помочь своим товарищам, кроме как прикрыв их от истребителей. Каждый раз на подходе к цели нас встречали тучи “Мессершмитов”, которые буквально заслоняли собой небо. Самое большее, что мы могли выделить на подавление зениток, это одну эскадрилью. Капля в море! Наша четвертая эскадрилья, потеряв троих товарищей, заставляла замолчать две-три батареи. Но остальные свирепствовали.
Истребители полка постоянно были связаны боем с “мессерами”, если только это можно было назвать боем. Немцы не принимали боя с нами, они рвались к бомбардировщикам. А мы отсекали их огнем, расстраивали боевые порядки, заставляли отваливать и перестраиваться для новых атак. Сколько-то “мессеров” мы сбили, но кто это сделал конкретно, осталось невыясненным. Их записали за полком.
После второго такого вылета на Белыничи нас уже не надо было ни агитировать, ни убеждать, ни отдавать нам боевые приказы. Мы просто осатанели. Нам уже было плевать на все. Все заслонила багровая ярость и могучее желание раздавить, выжечь эту язву, отомстить за погибших.
Такой же настрой был и у бомберов. Экипаж подбитого “Су-2”, севший к нам на аэродром, в бессильной ярости ходил вокруг покалеченной машины и проклинал свое невезение: “Вот зараза! Теперь уже без нас туда пойдут!”
Третий вылет по результативности ничем не отличался от двух первых. Когда мы на земле покидали кабины, у нас гудели плечи, ныли спины, дрожали от усталости колени. Но машины быстро заправлялись, оружие перезаряжалось, и мы были готовы идти на Белыничи в четвертый, а если потребуется — и в пятый, и в шестой раз.
В таком вот настроении мы сидим возле “Яков”, курим, провожаем взглядом полк “Су-2”, возвращающийся из-под Белыничей. Ждем команды: “На взлет!” Но вместо нее звучит: “Отбой боевой готовности!”
Эта команда действует на нас как ушат холодной воды. Мы переглядываемся, не в силах понять, что это значит. Из Штаба идет Волков. Мы бросаемся к нему.
— В чем дело? Почему отменили вылет?
— Сам не знаю, мужики. Поступил приказ из дивизии.
Два дня проходят относительно спокойно. Если считать покоем постоянные разведывательные полеты на Белыничи и по три вылета в день на отражение налетов бомбардировщиков с тех же Белыничей. Мы гадаем, неужели командование опустило руки и решило оставить эту авиабазу в покое?
Что-то не верится.
К концу второго дня Лосев ставит задачу:
— Завтра с утра снова идем на Белыничи. Наша задача прикрыть дивизию “колышков”. Они начнут первыми. Все зенитные батареи выявлены, схема их огня известна. “Колышки” должны их подавить. Мы туда соваться не будем. Они своими “эрэсами” и бомбами сделают это лучше нас. Мы должны как следует прикрыть их от “мессеров”. Чтобы ни один из них не прорвался. Второй вылет ориентировочно в одиннадцать часов. Будем сопровождать туда же “пешек”. Дальше — по обстановке.
Он смотрит в сторону молодых и добавляет:
— Завтра на счету будет каждая машина, но задача настолько сложная и ответственная, что я принял решение: молодежь завтра в бой не пойдет. Это я к тому, чтобы вы не вздумали ко мне сейчас всем кагалом заявиться. Выгоню!
С рассветом поднимаемся всем полком. На земле остаются только майор Жучков и молодое пополнение. Через десять минут встречаемся с “колышками”. Мать честная! По столько сразу я их еще не видел. Похоже, что в бой идет вся дивизия. Мы принимаем порядок прикрытия. Километров за двадцать до базы “колышки” снижаются и поэскадрильно расходятся в разные стороны. Мы продолжаем идти тем же курсом.
На подходе к базе видим “мессеров”. Конечно, пролет такой армады через линию фронта не остался незамеченным, и вот нас уже встречают. Их не меньше сотни. При нашем появлении они перегруппировываются и оттягиваются в сторону. Ясно, что перспектива боя с нами их не прельщает. У них другая задача: “колышки”. Они были бы не прочь перехватить их на подступах, но вместо штурмовиков встретили нас. Мы расходимся, охватывая “мессеров” с флангов, сверху и снизу. Поняв, какую перспективу сулит им этот наш маневр, немцы оттягиваются назад.
А в это время внизу, на бреющем полете, к базе выходят “колышки”. Как и два дня назад, их встречает плотный зенитный огонь. Но как раз на эти самые опасные батареи идет первая тройка, а за ней и остальные.
Я уже с трудом различаю штурмовиков в море разрывов. Представляю, что сейчас чувствует ведущий первой тройки, как ему хочется сманеврировать, изменить высоту, сбить прицел зенитчикам. Но именно этого ему сейчас делать нельзя. Он — на боевом курсе, и за ним, как по нити, идут остальные тройки. Стоит ему слегка отклониться, и все. Вся тщательно просчитанная на земле схема атаки будет сломана, и все надо будет начинать сначала.
Так и хочется крикнуть ему: “Держись, парень! Двум смертям не бывать!” Успеваю заметить огненные черты залпа “эрэсов” и… На месте ведущего — слепящая вспышка. Прямое попадание! Такая же участь постигает левый штурмовик первой тройки, правый задымил и отваливает с набором высоты.
Но свое дело, пусть даже ценой своих жизней, первая тройка сделала. Тройка за тройкой “Илы” кладут “эрэсы” и бомбы точно на зенитные батареи. С разных сторон заходят новые и новые эскадрильи и пашут, ровняют с землей позиции зенитчиков.
Но все это я вижу уже как бы боковым зрением. “Мессеры” пытаются выполнить то, ради чего их подняли в воздух: они атакуют “колышки”. Попытка не дает результата. Две наши эскадрильи ударами снизу и слева отбивают их и заставляют отвернуть, а сверху наваливаемся мы. Наша задача — поломать их строй, разорвать на отдельные пары, не дать им выполнить совместный маневр для новой атаки. Мы делаем это довольно успешно. Ведущий “мессер” неосторожно затеял разворот у меня в прицеле да еще на дистанции самого эффективного огня. Короткая очередь, и кривая разворота, отмеченная дымным следом, упирается в землю.
Волкову в прицел попадает еще одна пара. Он бьет ведущего, а ведомый шарахается в сторону и сталкивается с другим “мессером”. Еще три “мессера” в дыму и пламени пикируют до самой земли, остальные бросаются в разные стороны.
Повинуясь команде, они вновь пытаются сгруппироваться для атаки. Но мы наваливаемся на них уже всем полком. Еще пять “мессеров” выходят из боя, чертя по небу дымные линии. Похоже, одного сделал Сергей. Это — конец. Оставшиеся “мессеры”, хотя их по-прежнему вдвое больше, не выдерживают и выходят из боя со снижением.
“Колышки” тоже закончили свою работу. Они выстраиваются в походный порядок и берут курс на северо-восток. Разворачиваемся и занимаем место в боевом охранении. Мне трудно оценить, какие у них потери, но поработали они неплохо. Зенитки, конечно, все еще тявкают в нашу сторону, но этот огонь уже не идет ни в какое сравнение с тем, что был два дня назад.
На месте зенитных батарей — воронки, опрокинутые орудия, пожары. Уцелело, конечно, немало, больше половины, но такого большого урона они нам уже не нанесут. Не те возможности.
В наушниках слышу голос Волкова:
— Двадцать седьмой! Видишь, один из “колышков” отстает? Возьми его на себя.
— Понял.
Мы с Сергеем выходим из строя и приближаемся к отстающему штурмовику. Ему здорово досталось. Мотор тянет еле-еле. Но, пока тянет, бросать его нельзя. Я, вспоминая, какие Жучков называл нам частоты, когда говорил о связи с “колышками” в воздухе, подстраиваю рацию и выхожу на связь:
— Сто девятый! Я — “Сохатый-27”. Слышишь меня? Ответь.
— И слышу, и вижу, “Сохатый”.
— Тяни домой, мы тебя прикроем.
— Спасибо, браток.
— Как дела?
— Скверно. Мотор не тянет, стрелок ранен.
— Сам цел?
— Слава богу!
Когда мы переходим линию фронта и подходим к Днепру, мотор штурмовика начинает давать перебои. Заглохнет, “Ил” проваливается, мотор оживает и тянет дальше, но высоту набрать уже не может. Такие “клевки” становятся все чаще, а земля-то вот она, рядом.
— Сто девятый! Садись к нам, а то ты так скоро до земли доклюешься.
— Показывай дорогу.
Сергей выходит вперед и берет курс на наш аэродром. Раненый штурмовик, периодически поклевывая носом, тянется за ним. Только бы при посадке не клюнул!
Садимся благополучно, все трое. “Ил” укатывается метров на сто дальше нас.
Зарулив на стоянку, я иду к штурмовику. Летчик стоит на крыле и помогает выбраться из кабины раненому стрелку.
— Прими его, — говорит он мне и обращается к стрелку: — Все, Гриша, уже прилетели, потерпи еще немного.
Мы с ним укладываем стрелка на землю, я машу рукой санитарам, и те бегут к нам с носилками.
— Здорово вы поработали! — говорю я штурмовику.
Тот мрачен.
— Здорово-то здорово, только какой ценой!
— Война без потерь не бывает, браток. На то она и есть война, а не мать родна.
— Это смотря кого потерять. Командир у нас погиб.
— Какой командир?
— Какой, какой! Комдива сбили. Он первую тройку в атаку…
— Иван Тимофеевич!
— Знаешь его? Э! Да ты старый знакомый. Это ведь ты тогда к нам, в Гродзянку, прилетал.
Теперь и я узнаю того капитана, с которым мы разговаривали в Гродзянке об Ольге. Он еще предлагал мне выпить тогда.
— Вот так, братец. Осиротела твоя супруга.
Я молчу. Перед глазами стоит огненная вспышка на месте ведущего “Ила”. Какими словами передать все это Ольге?
Техники оттаскивают штурмовик на стоянку и начинают копаться в его моторе. А мы идем к штабу. Оба молчим, вспоминаем Ивана Тимофеевича — каждый по-своему.

Совсем мало знал я его. Всего две короткие встречи, но встречи эти оставили в моей памяти неизгладимый след. Не знаю, как он начинал свою авиационную биографию, где служил и как. Один раз только Ольга упомянула, что он был в Испании. Сам он об этом со мною не говорил. Мне он запомнился как умный, добрый и сердечный мужик, а отнюдь не как генерал, командир дивизии и герой Испании.
В одиннадцать мы снова поднимаемся в воздух. На этот раз мы сопровождаем два полка “Пе-2”. Издалека видим столбы дыма и высоко взлетающее пламя. Мы уже знаем, что сегодня, после налета штурмовиков, над Белыничами поработали легкие “Су-2” и тяжелые “Ил-4”. Да и “пешки” идут туда уже на второй заход.
Нас встречает разрозненный огонь зениток. “Мессеров” в воздухе не видно. Их аэродромы на этой базе разбиты, а с дальних они работать не успевают. “Пешки” начинают работать прицельно. Пикируют и сбрасывают бомбы точно на цели. Внизу рвутся склады боеприпасов, вспыхивают цистерны с бензином, горят на стоянках “Юнкерсы”. Наконец появляются и “Мессершмиты”, но, увидев, что им противостоит полк “молний”, уходят, не приняв боя и даже не сделав попытки атаковать “пешек”.
— Ну, как там? — спрашивает меня капитан Борисов, когда я, оставив “Як” на стоянке, иду к штабу.
— Нет больше базы в Белыничах, — отвечаю я.
— Значит, не зря наш генерал там голову сложил.
Над нами, тяжело гудя, проходит полк “Ил-4”, над ним проносятся эскадрильи “МиГов”. Они тоже идут на Белыничи.
После обеда мы делаем еще вылет, сопровождая “СБ”, которые продолжают крушить белыничский гадючник. В шестом часу вечера звучит команда: “Отбой!”
Сергей отправляется за водкой, а я с Борисовым и Волковым иду к нашей хате.
— Заночуешь у нас, — говорит ему Волков. — За ночь тебе двигун починят, и улетишь к своим.
— А пока помянем Ивана Тимофеевича, — предлагаю я.
Надо бы сходить к Ольге, но сегодня это выше моих сил. Я вспоминаю слова Колышкина, что сказал он мне, когда прощался на даче: “Чувствую, совсем мало осталось мне землю топтать и по небу летать”.
Когда мы выпили по первой, я, неожиданно для самого себя, процитировал Высоцкого:
— Мы летали под богом, возле самого рая. Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул.
— Откуда это? — интересуется Волков.
— Из новой песни.
— Спой, — предлагает он.
— Она еще не готова, — отговариваюсь я. Что-то не лежит у меня сегодня
душа к песням.
— Все равно ты так не отделаешься, — настаивает Волков. — Сергей, тащи гитару. Вон Анатолий еще не слышал наших песен.
Приходится скрепя сердце брать гитару в руки. Но, видимо, эмоции, вызванные гибелью Ивана Тимофеевича, рвутся наружу. Когда я начинаю петь, песни идут с таким накалом, что ему подивился бы и сам Владимир Семенович.
Пою “Их восемь, нас двое”, “Як-истребитель”, “Аисты”.
Борисов слушает песни, как откровение свыше. Под конец я решаюсь подарить ему новинку и запеваю:
— Мы взлетали, как утки, с раскисших полей…
Когда песня кончается, Анатолий просит:
— Еще разок!
Приходится повторить.
— Возвращались тайком, без приборов, впотьмах и с радистом-стрелком, что повис на ремнях, в фюзеляже пробоины, в плоскостях дырки…
Успокаиваемся мы уже довольно поздно.
А с рассветом начинается боевая работа. Утром мы вылетаем сопровождать штурмовики, после обеда “Су-2”.
Немцев в воздухе мало. Во всяком случае, большой активности их авиация не проявляет. Нас ни разу не поднимали на перехват их бомбардировщиков. Видимо, никак не могут оправиться после разгрома базы в Белыничах. Однако нам хорошо видно, как на земле их части сосредоточиваются для мощного удара. И также хорошо видно, что у нас сил в два-три раза меньше. Видно, как растянута наша оборона, как слаба она в глубину. Становится ясно: нового отступления не миновать. Скоро немцы подтянут авиацию, и все начнется снова. Где же мы остановимся? Неужели придется отступать до Москвы? К концу того же дня я получаю ответ на свой вопрос.
Нас с Сергеем выделяют сопровождать тройку “Ли-2”, эвакуирующую раненых в Смоленск. На обратном пути, когда внимание уже не так сосредоточено на наблюдении за воздухом, мы замечаем, что все пространство от Смоленска до Орши изрыто рвами, капонирами, окопами. Возводятся укрепления, прокладываются новые рокадные дороги. Всюду люди и техника, всюду кипит работа.
— Как думаешь, сумеют немцы такую оборону прорвать? — спрашивает меня на земле Сергей.
— Прорвать можно любую оборону, если создать хороший перевес в силах, плотный артогонь и иметь господство в воздухе. Если в эти укрепрайоны посадить те же войска, что сейчас Могилев и Оршу обороняют, долго они не продержатся.
— Мне кажется, эти укрепления сооружаются не для них, — поразмыслив, говорит Сергей. — Слишком уж большой масштаб. Видно, где-то сосредоточиваются силы. Сдайся мне, до Смоленска мы немцев не допустим.
— Дай-то бог, — соглашаюсь я, — только вот отступления нам в ближайшее время не миновать.
— Скорее всего так и будет.
Волков сообщает нам новость. Пока мы летали до Смоленска и обратно, к нам прилетел комдив с членом Военного совета. Они вручили полку Гвардейское знамя и зачитали приказ о присвоении очередных воинских званий.
— Поздравляю, Андрей! Снимай кубари, цепляй шпалу.
— А Сергей?
Волков отрицательно мотает головой. Что-то здесь не так. Я иду в штаб и задаю этот вопрос Жучкову, теперь уже подполковнику.
— Знаешь, я сам ничего не понимаю, — отвечает мне Жучков. — Вот черновик представления. Николаева я сам туда вписывал, Лосев подписал, никого не вычеркивая. Я разберусь с этим, непременно.
На другой день после разбора полетов Сергей зажимает меня в угол.
— Ты, мать твою, к Ольге собираешься сходить или нет?
— Да надо бы, — нехотя соглашаюсь я.
— Хочешь не хочешь, а идти надо. Я понимаю, тяжело идти с такой вестью, но кому это сделать, кроме тебя?
Сергей, что ни говори, прав: идти надо. Нельзя оттягивать это дело до бесконечности. Договариваюсь с Волковым и Жучковым и отправляюсь в госпиталь.
Оказывается, Ольга уже все знает. Начальник штаба дивизии звонил в госпиталь в тот же день и сообщил ей о гибели отца. К моему удивлению, она восприняла эту весть не то чтобы спокойно, но без того, чтобы она надолго выбила ее из колеи.
— А как иначе, Андрюша? Идет война, и мы — люди военные. Нам расслабляться нельзя.
Неожиданно она припадает к моему плечу и дает волю слезам. Я молчу, не утешаю — это не нужно, только поглаживаю ее волосы и плечи. Через несколько минут Ольга успокаивается так же неожиданно, как и расплакалась.
— Что там у вас рассказывают, как он погиб?
— Зачем слушать, как рассказывают? Я сам все видел.
— Расскажи, — просит Ольга.
Приходится мне вновь восстанавливать все детали этого боя, этой страшной первой атаки штурмовиков.
Ольга вздыхает.
— Я маме письмо пишу, — показывает она на листок, что лежит на столе, — начала еще вчера, но не хотела заканчивать и отправлять, пока с тобой не встречусь. Хорошо, что ты все это видел. Сейчас допишу, и надо бы еще что-нибудь добавить.
Ольга задумывается в нерешительности, и я предлагаю:
— Добавь, что долг свой солдатский он выполнил до конца и смертью своей сохранил десятки, да что там десятки, если по большому счету, тысячи жизней. И добавь, — это хоть какое-то утешение, хотя и слабое, конечно, — что смерть его была легкой, мгновенной. Многие из нас позавидуют такой смерти. Гораздо тяжелее падать последние несколько минут своей жизни в горящей неуправляемой машине. А тут мгновенный взрыв, и все.
Ольга смотрит на меня, потом протягивает листок.
— Напиши все сам: и как он погиб, и то, что ты сейчас сказал, у меня так не получится, — просит она.
Ее глаза просят меня: “Помоги мне, я не в состоянии описать его смерть”.
Делать нечего, беру листок и присаживаюсь к столу.
Ольга вздыхает.
— Больше всего мама будет переживать, что даже могилы , у него нет.
Я отрываюсь от письма.
— Что ж, это удел многих летчиков. Когда Белыничи освободят, там поставят памятник летчикам, погибшим при штурме этой базы. Их там много осталось, и ни у кого из них нет могил. Фамилия Ивана Тимофеевича будет там первой.
— Почему первой?
— По традиции. На братских могилах списки пишут в порядке воинских званий. А генерал погиб там только один — он.
— И это напиши, — просит Ольга, — мама сюда обязательно приедет, когда будет можно.
В дверь кто-то деликатно стучит.
— Войдите! — отзывается Ольга.
В комнату входит Гучкин, сразу заполняя собой все свободное пространство.
— Не помешал?
— Отнюдь, — отвечаю я, заканчивая письмо словами: “С искренним уважением и соболезнованиями, Андрей Злобин”.
— Прочитай, — говорю я Ольге.
— Не буду, — качает она головой и сворачивает треугольник.
— Я смотрю, вас можно поздравить, Андрей Алексеевич. Вы теперь — капитан!
— Бери выше, уважаемый. Гвардии капитан.
Гучкин щелкает каблуками и вытягивается во фрунт.
— Извиняйте-с, гвардии капитан, больше не ошибемся-с! Это дело надо-с отметить. — Он щелкает себя пальцем по горлу и резко бросает легкий тон. — Заодно Ивана Тимофеевича помянем. Один момент!
Ольга поворачивается ко мне и смотрит на мои петлицы.
— А я и не заметила. Поздравляю! К тому же вы теперь — гвардейцы.
— Дивизия твоего отца тоже гвардейская.
— Да, — вздыхает Ольга, — но уже без него.
Я еще раз внимательно смотрю на нее и принимаю решение.
— Знаешь, я не буду сегодня у тебя оставаться.
Ольга согласно кивает.
— Правильно.
В этот момент появляется Гучкин с фляжкой, половинкой хлеба, шматом сала и миской с яблоками и солеными огурцами.
— Ольга Ивановна, доставай кружки.
— У нас здесь стаканы.
— Я и забыл, что мы с вами — на женской половине. У нас им — все лучшее, — поясняет он мне.
Мы поминаем Ивана Тимофеевича, обмываем мою шпалу, Гвардию. После третьей Гучкин таинственно поднимает палец.
— А у меня еще одна новость.
— Что такое?
— Наш госпиталь включили в состав вашего корпуса.
— Ого! — Я смотрю на Ольгу и поясняю: — Теперь будем все время рядом.
— Здорово! — радуется она. — Вот за это надо непременно выпить.
Мы допиваем водку, сидим еще полчаса, и Гучкин с Ольгой провожают меня до околицы.
— Андрей, — говорит Ольга, прощаясь, — не забывай, пожалуйста, что теперь ты у меня один остался.
—А мама?
— Мама это мама. Но ты же знаешь, что женщине всегда нужно мужское плечо. Одно плечо я уже потеряла. Не оставляй меня совсем без опоры. Хорошо?
— Постараюсь, — говорю я и целую большие карие глаза.

Глава 15

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас,
Когда он не вернулся из боя.
В.Высоцкий

Еще один день проходит в ожидании. В девять утра вылетаем в патрульный полет. Находимся над своим участком больше часа, но в небе чисто.
С рассветом следующего дня немцы начинают наступление. За день нас поднимают четыре раза. Отражаем налеты на Оршу. На следующий день немцы оставляют город в покое, но мы без дела не сидим. Нас перенацеливают на прикрытие наземных войск и сопровождение штурмовиков.
Три дня подряд делаем по пять вылетов. Я сбиваю два “Ю-87” и одного “мессер”-“Нибелунга”. Этот нахал после того, как Волков сбил ведущего группы, никак не желал отставать от нас и все время лез в драку. Пришлось его успокоить. Правда, мы с Сергеем вынуждены были изрядно потрудиться, прежде чем мне удалось прочно сесть этому “Нибелунгу” на хвост. Что ни говори, а “Нибелунги” — не слабые вояки.
Утром четвертого дня я с Сергеем вылетаю на разведку. То, что мы видим, производит удручающее впечатление. Оборона наша трещит, хотя и держится пока. Ясно, что долго она не выдержит, даже невзирая на хорошую поддержку с воздуха. В ближайшем тылу у немцев готовятся вступить в бой свежие пехотные и танковые соединения.
— Похоже, что скоро опять перелетать, — высказывает Сергей предположение.
К концу дня Жучков выдает нам новые карты.
— Утром поэскадрильно, с интервалом сорок минут, вылетаем на прикрытие переднего края вот на этом участке: узел дорог — переправа. Возвращаться уже предстоит на новую базу.
“Село Васняково” — читаю я на карте. Ясно. Интересно только, куда переводят госпиталь? Жучков словно читает мои мысли.
— А госпиталь эвакуируется вот сюда: село Краснове, три с половиной километра. Кстати, Николаев, выяснил я, почему задержали тебе капитана. В штабе корпуса засомневались, соответствует ли это воинское звание должности ведомого. Предлагал тебе Злобин стать ведущим, ты отказался. Так что теперь не спорь и готовься принимать звено. Вон молодых сколько, не их же командирами назначать.
Вечером мы собираем свои нехитрые фронтовые пожитки и прощаемся с хозяйкой. Комэск стоит в сенях и задумчиво смотрит на трех осиротевших на днях котят, которые, попискивая, трутся о его сапоги. Вдруг он решительно сгребает их и рассовывает по карманам.
— Куда ты их? — спрашиваю я.
— Знаешь, не могу их немцам оставить. Пропадут. Все-таки они — братья наши меньшие. А кошки — народец особый. Собаку, лошадь, корову человек домашними сделал, а кошка сама к нему пришла, сама его выбрала. И ведь они нас любят, надеются на нас. Замечал, как кошка, если приболеет, вокруг хозяина трется — плачет, жалуется, просит: “Помоги! Плохо мне!” Самые несчастные существа — брошеные кошки. Они — воплощение уюта и домашнего очага. И вне этого они быстро гибнут. Бродячие кошки долго не живут.
Вникая в эту “кошачью” философию, мы быстро идем к аэродрому. Там уже готова к вылету первая эскадрилья.
Вернувшись из штаба, Волков дает нам карту, где обозначен участок прикрытия, а сам присаживается под крылом “Яка” и выпускает на волю своих приемышей. Котята весело играют с ремешком планшета. Взлетает зеленая ракета.
— По машинам! — командует комэск и сгребает своих домочадцев к себе за пазуху комбинезона.
На рулежке я не перестаю дивиться вновь открывшейся грани характера нашего сурового, но такого доброго комэска.
Над линией фронта мы встречаем три девятки “лаптежников”, которых прикрывает десяток “мессеров”. Быстро оттесняем прикрытие и атакуем бомбардировщиков. Одного с ходу сбивает Волков. Я прикидываю: уже тридцатый! Еще одного зажигает Саша Комов. Это его первая победа. Молодец парень, становится настоящим истребителем. Больше нам “свирепствовать” не над кем. Потеряв две машины, фашистские летчики ретируются. Остальное время патрулируем свой участок без помех.
Домой идем уже по новому маршруту, на Васняково. Село это, к сожалению, существует только на карте. Вместо него — закопченные остовы печей да груды угольев. Видимо, здесь отбомбились немцы, освобождаясь от груза, когда не смогли прорваться на Смоленск.
Первая эскадрилья энергично роет землянки. По ночам уже холодно, в палатках не выспишься, да и дожди начинаются. Откуда-то появляется инструмент, и мы строим землянки себе и тем, кто еще не прилетел.
Когда землянка готова, Волков сгребает своих котят и пускает их первыми. Сам он стоит на пороге и наблюдает, какой угол они облюбуют.
— Где они успокоятся, там я и устроюсь, — объясняет он нам. — Кошки замечательно умеют выбирать лучшее место.
Утро “радует” нас обложным дождем, низкой плотной облачностью. Погода — абсолютно нелетная. Чуть ли не впервые с самого начала войны. Хорошо, что успели отрыть землянки. Весь день благоустраиваемся.
На другое утро Волков с ведомым вылетают на разведку. Едва они оторвались от земли, как тут же исчезли из виду. Интересно, как они будут возвращаться и что они смогут увидеть?
Возвращаются они часа через два.
— Ничего не видно. Везде сплошная облачность, до самой земли.
Настроение у всех — ниже нуля. Оно усугубляется вестью: немцы взяли Оршу, Могилев и Витебск. Утешает одно: их остановили на первой же линии смоленского рубежа. Дальше им придется тяжко. И тут же еще одна новость: такая погода продержится не менее недели. Грех не воспользоваться вынужденным перерывом, да и Волков говорит мне:
— Ну что ты томишься? Иди к командиру, отпросись на денек в Краснове.
Лосев отпускает меня до утра, и через час я уже подхожу к селу. Ольгу нахожу быстро. Они уже закончили работу и наводят порядок в операционной. Примерно через час мы уже сидим у Ольги, в учительской школы, где она живет вместе с пятью медсестрами. Гучкин “дает ужин” в честь гостя, то есть меня.
Застолье кипит, девушки вспоминают мирную жизнь, расспрашивают меня о полетах, о летчиках, особенно о молодых. Время катится к ночи, и я начинаю сожалеть, что кончилось лето и мы с Ольгой не можем сейчас уйти в копну сена или на берег реки. В этот момент Гучкин встает из-за стола.
— Андрей, выйдем, поговорить надо.
Он ведет меня в другое крыло школы и отпирает дверь в небольшую комнатку. Заправленная койка, столик, две табуретки и даже занавески на окнах. Гучкин отдает мне ключ.
— Сиди здесь и жди. Ольгу я сейчас пришлю.
— А чья это комната?
— Моя. Есть еще вопросы?
— Есть. А ты где ночевать будешь?
— А вот это тебя пусть не тревожит. И еще. Пока мы здесь стоим, эта комната — в вашем распоряжении. Понял?
— Понять-то понял, только…
— Все, я сказал. — Гучкин резко поворачивается и уходит.
Минут через двадцать приходит Ольга с горячим чайником и пачкой печенья. Увидев меня, она чуть не роняет чай ник.
— Так это тебя надо чаем напоить? Ну, Константин!
Оказывается, Гучкин, вернувшись к столу, сказал ей:
— Оля, не в службу, а в дружбу. Вскипяти чайник и отнеси его с этой пачкой печенья в мою комнату. Я там одного товарища на ночлег устроил. Промок он, бедняга, пусть согреется.
Я многозначительно достаю ключ и запираю дверь. Ольга качает головой: “Ну, Костя!”, потом достает с подвесной полки заварку, кружки, и мы начинаем пить чай. Оглядевшись еще раз, она вздыхает:
— Почти как дома. Помнишь, как было у нас на даче? Давай сделаем все, как там было.
Оля достает с полки свечки, зажигает их, усаживается на постель и приглашающе манит меня рукой.
Пока стоит нелетная погода, мы с Ольгой еще два раза пользуемся гостеприимством Гучкина.
Днями в землянке, при свете коптилки, Волков занимается тем, что пытается обобщить опыт первых месяцев войны. Он рисует схемы боевых порядков при патрулировании и при сопровождении. Рассматривает различные варианты. Он постоянно советуется со мной, делится мыслями. Мы с ним часами спорим. Когда исчерпываем доводы, идем в другие эскадрильи.
Две общие тетради изрисовали мы с ним схемами и покрыли записями. Когда Волков достает свои тетради, через полчаса в землянке уже яблоку негде упасть, а от табачного дыма начинает есть глаза. Скоро за нашей землянкой закрепилось название “Академия воздушного боя имени гвардии майора Волкова”. Частым гостем на таких “конференциях” бывает полковник Лосев. Он с интересом слушает наши споры, просматривает схемы и записи. В конце концов он предлагает:
— Когда закончишь свой труд, дашь мне эти тетради. Покажу их в штабе корпуса. Надо это дело размножить. Пусть и другие истребители учатся бить немцев “по-сохатовски”.
— Да это никогда не закончится! Сколько войне длиться, столько и боевому искусству точиться.
— Пусть это будет первая часть. А продолжение писать будем все вместе.
На другой день к нам приезжают “тигры” и “медведи”. У них тоже есть свои теоретики воздушного боя. Землянка всех вместить не может, и