большое движение. В сторону Птичи идут фашистские танки и пехота. Видимо, эта окруженная дивизия стала у немцев, как кость в горле, точнее, как заноза в заднице.
Впереди, над переправами, видим самолеты. Это “медведи” ведут бой с “мессерами”. Они прибыли сюда раньше нас, для расчистки воздуха. Обгоняем штурмовиков и с “горки” заходим в атаку. Немцы при нашем появлении рвут когти на форсаже, не пытаясь даже обороняться. “ЛаГГи”, сделав свое дело, уходят домой, а мы, рассредоточившись для прикрытия, наблюдаем работу “колышков”.
Плацдарм на левом берегу Птичи атакуют не меньше двух танковых полков. Фашисты уже развернулись в боевые порядки и предвкушают легкую победу. Еще бы! Им сейчас противостоят всего две противотанковые батареи. “Илы” разворачиваются для атаки и заходят вдоль боевой линии немецких танков. “Эрэсы”, бомбы, снаряды творят свое огненное дело, а вниз пикируют все новые и новые тройки “Илов”.
— “Сохатые”! Внимание! К нам идут гости!
Наша эскадрилья ближе всех к “мессерам”, атакующим “колышков”. В пикировании набираем скорость и стремительно атакуем непрошеных гостей, отжимая их наверх. А оттуда их уже атакует первая эскадрилья.
“Мессеры” отваливают и перестраиваются для новой атаки. Почему-то они не торопятся выйти из боя, а, наоборот, стремятся навязать нам его.
— Отжимаем их наверх! — слышу команду Волкова. — Там их должны ждать “тигры”.
Отражаем атаку и, перестроившись, одновременным ударом двух эскадрилий гоним немцев наверх. Они охотно уходят на высоту, полагая, что мы сейчас полезем за ними, а мы остаемся на пяти тысячах и наблюдаем, как на “мессеров” сверху обрушиваются “МиГи”.
— “Сохатые”! “Колышки” работу закончили, идем домой.
Мы не сбили ни одного “мессера”, но и сами никого не потеряли, а самое главное, не потеряли ни одного штурмовика. Навстречу нам попадается эскадрилья “ЛаГГов”, за ними идут новые волны штурмовиков, а над ними — еще одна эскадрилья “медведей”. Видимо, командование всерьез решило помочь смелым и инициативным ребятам, что крушат тылы у немцев, забыв, что сами находятся в окружении.
На стоянке Крошкин, выслушав мое “замечаний нет”, говорит, хитро улыбнувшись:
— А я знаю, командор, откуда ты письмо получил.
Я, не врубившись, говорю:
— Бог мой, все второй день знают, а ты только узнал. От Ольги!
— У тебя, Андрей, в школе с грамматикой, наверное, нелады были.
— С чего ты взял?
— Я сказал не “от кого”, а “откуда”. Почувствовал разницу? — спрашивает он, открывая горловины баков.
Вот теперь до меня доходит.
— И откуда же?
— Из Больших Журавлей!
Я сажусь на траву, где стоял, и закуриваю. Это же в двух километрах отсюда! Мы до войны “жили” в Малых Журавлях, а в Больших жили “тигры” из 130-го. Теперь понятно, почему ответ пришел так быстро.
— Как ты узнал?
— Гаси папиросу, командор, заправщик едет. А узнал сегодня утром, когда с нашим “помощником смерти” ездил туда медикаменты и спирт получать. Там теперь госпиталь фронтового подчинения…
— Ну а про Ольгу-то ты как узнал? Ты же ее в лицо не знаешь!
— А зачем знать? Ты говорил, что она — дочь комдива штурмовиков. А комдив у них — генерал Колышкин. Так вот, утром мы у них, то есть у медиков, получаем припасы, а какой-то длинный как жердь военврач второго ранга стоит под окном и орет во всю глотку: “Колышкина! Ольга! Вставай, так твою растак! Я тебе завтрак в постель подавать не собираюсь, не рассчитывай! Опоздаешь в столовую, сам все съем!” Вряд ли на одном фронте могут быть два военврача с одинаковыми именами и фамилиями.
— Хм! Это, конечно, маловероятно. А ты видел ее?
— Увы, нет. Этот длинный ее не дождался, пошел в столовую один, да и нам сидеть там нельзя было. Ты вот-вот должен был вернуться.
— Надо бы туда смотаться.
— Сегодня не выйдет, — сокрушенно говорит Иван.
— Почему?
— Забыл? Наша эскадрилья сегодня — ночная.
— В самом деле, из головы вон.
— Ну, потерпи, дольше терпел. Ох уж мне эти влюбленные…
На КП шумно. Лосев читает какие-то листки, которые ему дал майор Жучков, поднимает руку, успокаивая нас, и говорит:
— Поздравляю, орлы! Первая встреча с “Нибелунгами” — в нашу пользу. Знаете, с кем вы сегодня дело имели? С теми самыми “Нибелунгами”, которые, как вам комиссар рассказывал, полк английских асов расколошматили. Теперь Геринг их против нас бросил. Хотели и нас сожрать, да зубы обломали!
— Теперь понятно, — говорю я, — почему они так настырно лезли. Непонятно только, почему счет-то в нашу пользу? Скорее — ничья.
— Я говорю обо всей дивизии. Вы их наверх загнали, а там их “МиГи” приложили. Сбили троих, двое из них упали в расположении окруженной дивизии, оттуда и сведения.
— А у “медведей” как с ними дела? — интересуется Волков.
— “Медведи” с ними не встретились. У них там вообще небо чистое было.
В полночь нас поднимают на перехват “Хейнкелей”, летящих на Могилев. При нашем появлении ведущий “Хейнкелей” резко идет вверх, увлекая за собой всю группу.
— Спокойно, “сохатые”, не дергаться, — слышу команду Волкова, — сейчас их там “тигры” терзать начнут, готовьтесь подбирать огрызки.
Но огрызков нам не достается. Один за другим яркими факелами пролетают вниз три “Хейнкеля”. Спустя какое-то время далеко на западе вспыхивают в небе еще два костра и несутся вниз.
— Все. Идем домой. Ну, “тигры”, всех слопали и нам на рога поддеть никого не оставили.

Глава 10

Все лето кровь не сохла на руках.
С утра рубили, резали, сшивали.
Не сняв сапог, на куцых тюфяках
Дремали два часа, и то едва ли.
К. Симонов

С утра снова идем в район, где приковала к себе силы немцев 39-я дивизия.
Мы знаем, что дивизия постоянно пополняется выходящими на нее из окружения частями. Эти части отыскиваем и нацеливаем на 39-ю дивизию мы и другие летчики, постоянно летающие на разведку. Но известно нам и то, что в дивизии постоянная нехватка боеприпасов, горючего, продовольствия. К обеду на наш аэродром садится десяток “Ли-2”. Теперь наша задача сопровождать их в 39-ю со всем необходимым и на обратном пути — с ранеными. Раненых тут же увозят в Большие Журавли.
Над районом, где дерется дивизия, чуть ли не постоянно идет воздушный бой. Судя по тому, какие силы приковала к себе 39-я и как мы ее поддерживаем, ее действия явно мешают развитию наступления немцев на Минск и Бобруйск.
Мы вылетаем по пять-шесть раз в день. Такую нагрузку трудно выдержать и опытным летчикам, а молодые заметно сдают.
Раза три-четыре встречаемся в воздухе с “Нибелунгами”.
Их легко отличить: на хвостовом оперении у них вместо свастики — золотая корона. Встречи эти, как правило, скоротечны и не приносят результатов. Но в конце концов и наша эскадрилья открывает счет этих стычек. Счет, правда, не в нашу пользу. После одной из атак “Нибелунгов” мы теряем лейтенанта Петрова, из недавнего пополнения.
Вообще, заметно, что эти “Нибелунги” — не чета всем тем немецким пилотам, с которыми мы встречались до сих пор. Их первая неудача в бою с нашей дивизией объяснялась тем, что они не знали о нашем строе “бутерброда” и попались в ловушку. Больше они так дешево не покупаются. Если обстановка заставляет их уйти на высоту, они уходят всегда на запад. А чаще всего отрываются со снижением, прижимаются к земле.
Атакуют они всегда дерзко, стремительно, с выгодной позиции. Но если первая же атака результата не приносит, второго захода они не делают, а тут же уходят. Если мы атакуем их, они умело уходят из-под огня и на высоких скоростях покидают поле боя. Все это похоже на взаимное прощупывание. Чувствуется, что решительные схватки с “Нибелунгами” ждут нас впереди.
Так проходит несколько дней. О том, чтобы вырваться в Большие Журавли, не может быть и речи. Вечером, после разборки полетов, добираюсь до своей палатки, падаю и засыпаю как убитый. Нередко в столовой можно видеть летчика, который, приняв свои сто грамм, засыпает, не кончив ужина, прямо за столом. Утешает только одно. От Федорова узнаем, что другие дивизии работают примерно в таком же ритме, но им еще хуже, у них большие потери. Но все равно, нагрузка на нас падает колоссальная.
Первой не выдерживает техника. В полете глохнет мотор “Яка” третьей эскадрильи. Хорошо, что это происходит уже на подходе домой. Летчик благополучно сел на аэродром. Хуже закончилась история с мотором в первой эскадрилье. Он отрубился над “пятачком”. Летчик изо всех сил тянул машину, но явно не мог дотащить ее до аэродрома, высоты не хватало. А куда садиться? Внизу все перемешалось. Боевые порядки, наши и немецкие, напоминают слоеный пирог. Летчику повезло, но не повезло самолету. Он сел в расположении пехотной дивизии, которая уже получила приказ оставить занимаемые рубежи. “Як” пришлось взорвать.
Когда у “медведей” на взлете тоже отказал мотор и “ЛаГГ” рухнул на стоянку, повредив при этом еще одну машину, дивизионное начальство поняло, что предел выносливости людей превысил предел выносливости техники. Вернувшись из очередного полета в пятнадцать с чем-то, я заруливаю на стоянку. Крошкин показывает мне: “Подальше под деревья”. Едва я глушу мотор, как техник принимается его “раздевать”.
— В чем дело, Иван? У меня замечаний нет.
— У тебя нет, а инженер дивизии приказал сделать всем истребителям полка, кроме дежурной эскадрильи, к утру полную профилактику. Шутка ли, с мая месяца без регламентных работ…
— Так ведь война!
— Война войной, а регламент нарушать нельзя. Иди, Андрей, иди, не мешай. Сегодня полетов больше не будет. Лучше отпросись у командира да сгоняй в Большие Журавли. А то долбанешься с неисправным мотором и не увидишь больше своей зазнобы.
Я смущаюсь. Мой техник больше думает обо мне и Ольге, чем я сам. Минуту назад мысль о том, что можно воспользоваться паузой в полетах, мне и в голову не приходила. Иду в штаб. После разбора полетов и постановки задачи на завтра подхожу к Лосеву.
— Товарищ подполковник, разрешите отлучиться до ночи?
— Куда это ты собрался? — спрашивает Лосев, не отрываясь от карты.
— В Большие Журавли…
— Заболел, что ли? Так смотри, там ведь сплошные хирурги. Отхрулят что-нибудь, как летать будешь?
Я не успеваю ответить, как в разговор вступает комиссар:
— У него, командир, болезнь другого рода. Хирургическим путем не лечится. Только личным контактом. Пусть идет, я тебе все объясню.
— Не надо объяснять! — Лосев смотрит на меня, и глаза его смеются. — Иди, старшой, но в четыре тридцать как штык. Иначе — дезертирство.
— Этого можно было и не говорить.
— На всякий случай. И вот еще что. Здесь хоть и недалеко, но по дороге осматривайся, мало ли чего.
— Понял, товарищ подполковник. Разрешите идти?
— Беги, Ромео.
В палатке сбрасываю комбинезон, бреюсь, чищу сапоги. Долго, чертыхаясь, ищу пилотку. За этим занятием меня застает Сергей.
— Куда это ты прифрантился? Можешь не отвечать, и так знаю. Передай горячий привет от старого друга и от Веры.
— Что хоть она пишет? Как там, в Николаеве?
— Бомбят, — коротко отвечает Сергей.
Я нахожу наконец пилотку. Сергей водружает ее мне на голову, поправляет и критически осматривает меня со всех сторон.
— Видно сокола по полету, добра молодца — по соплям! Платок-то носовой хоть имеешь? Вроде все в порядке, только чего-то не хватает… Где твой “ТТ”? Мать твою! Ты в Москве или на фронте?
Сергей достает из нагрудного кармана моего комбинезона пистолет и запасной магазин. Я укладываю их в кобуру и поправляю ее.
— Вот, теперь все. Дуй! — Сергей вздыхает.
Его можно понять. Нам с Ольгой, можно сказать, повезло: один шанс на тысячу. Его же с Верой война разметала далеко и надолго.
Пока иду до Больших Журавлей, в голову мне приходит мысль, что я совершенно забыл, для чего я здесь. Война, повседневная, тяжелая, на грани физического и морального истощения, работа, переживания за Ольгу вытеснили все остальное. Впрочем, все идет как надо. До того единственного боя, ради которого и затеяна вся эта история со мной, еще больше двух месяцев. За это время я должен втянуться настолько, чтобы вполне выдержать бой одному против десятки. Прикидываю, сколько бы я сейчас смог продержаться против десяти “мессеров”, пусть даже не “Нибелунгов”… Получается, что те, кто послал меня сюда так рано, кругом правы. Я сейчас просто не удержу возле себя эту десятку. Пять сожрут меня, а остальные догонят и расправятся с Сергеем. Так что будем набираться опыта.
В Больших Журавлях все дома заняты под госпиталь. Поначалу я теряюсь: где же искать Ольгу? Потом вспоминаю, что она — хирург. Значит, надо искать операционную, там мне скажут, где ее найти. Операционная разместилась в здании сельсовета. Над крышей соседствуют два флага: красный с серпом и молотом и белый с красным крестом. На крыльце стоит довольно странная и весьма колоритная фигура.
Тощий и длинный как столб мужик неопределенного возраста, в белых полотняных брюках и такой же куртке почти до колен, с засученными выше локтей рукавами. Жилистые волосатые руки с длинными пальцами подняты на уровень плеч, ладонями вперед. Он словно собирается сдаваться и раздумывает: стоит это делать или нет. На голову плотно, по самые брови, натянута белая шапочка, на грудь свисает марлевая маска. Маска, шапочка, брюки и особенно куртка обрызганы чем-то красным. Я догадываюсь: кровь. В зубах у странной личности дымится папироса. Серые глаза из-под рыжих бровей внимательно меня разглядывают.
— Кого разыскиваем, старшой? — скрипит личность сквозь зубы, не вынимая папиросы изо рта. — У нас здесь летчиков вроде нет.
— Старший лейтенант Злобин. С кем имею честь?
Личность поводит своим длинным, буратинообразным носом в сторону стоящего рядом пожилого санитара и что-то мычит. К моему удивлению, санитар услужливо вынимает папиросу из его зубов и держит ее наготове.
— Военврач второго ранга Гучкин, — представляется личность, не меняя позы, держа руки в прежнем положении: чи щас сдаться, чи погодить трошки.
— Что привело вас, товарищ старший лейтенант, в нашу обитель скорби? Товарища ищете? Как фамилия? Какой части? А вообще-то точнее вам скажут в канцелярии, второй дом направо. Я всех вряд ли упомню. Знаете, сколько за день раненых проходит!
Он снова кивает носом, и санитар вставляет ему в зубы папиросу.
— Вообще-то мне нужен не раненый, а военврач третьего ранга Колышкина.
Гучкин так резко открывает свою пасть, обнажая лошадиные зубы, что папироса выпадает изо рта. Санитар подхватывает ее на лету и укоризненно качает головой.
— Вас интересует Колышкина? Ольга Ивановна?
— Так точно.
— Ну, ты даешь, старшой! Откуда ты взялся?
Я беру официальный тон:
— 129-й истребительный полк.
— А! Сосед. Мы с вами как у Христа за пазухой. Пока вы здесь, ни одна бомба сюда не упадет. Верно?
— Верно, не дадим. Так где я могу видеть Колышкину?
— Не вовремя ты пришел, старшой. Оперирует она. И еще долго будет оперировать.
— А когда освободится?
— Трудно сказать. Вчера закончили в четыре утра, позавчера — в три. Транспорт с ранеными только два часа назад пришел. Так что придется повозиться.
— А почему она оперирует, а вы курите? Почему не наоборот?
— А ты, старший, лют! Интересно знать, ты сам как, все двадцать четыре часа в воздухе проводишь или иногда, по нужде сходить, на землю спускаешься?
— Иногда спускаюсь.
— Вот видишь. А нам порой по нужде сбегать некогда бывает. Люди-то на столах лежат живые, помереть могут, а другие в очереди ждут, и всем больно до невозможности. Иваныч, — обращается он к санитару, — дай-ка я докурю, а сам посмотри, когда Ольга Ивановна с очередным закончит. Если скоро, скажи, что ее здесь командир дожидается, а если нет, не отвлекай, я сам ей скажу.
Санитар сует Гучкину папиросу в зубы и уходит.
— А что это вы так интересно курите?
— Руки должны быть чистыми. — Он выплевывает окурок и добавляет: — Идеально. Мы же ими в живом теле копаемся. После каждой операции моем и дезинфицируем.
— А, — догадываюсь я, — поэтому вы их так странно держите, словно сдаваться собрались.
— Или задушить кого-либо, — смеется Гучкин. — А ты, старшой, что за интерес до Ольги Колышкиной имеешь? Если не секрет, конечно.
— Никакого секрета. Она — моя жена.
Гучкин сокрушенно качает головой.
— А вот врать-то не надо. Она же не замужем.
— Тебя как зовут?
— Константин Владимирович.
— Ты, Костя, хорошо сказал, что сейчас по нужде некогда сбегать. Ты в мирное время по сколько операций в день делал?
— Самое большее — две. Только к чему ты это?
— А к тому, что в мирное время я тоже делал по одному, самое большее по два вылета в день. А сейчас по пять, по шесть. Но мирное-то время кончилось. Другой отсчет пошел. Если мы с ней не успели в загсе штамп поставить до 22 июня, то теперь это дело может несколько затянуться. Но для нас с ней это не имеет значения.
Гучкин хочет что-то сказать, но я его опережаю:
— Погоди, за нравственность ее можешь не переживать. За четыре дня до войны мы с ней получили от ее родителей благословение. Это она и сама тебе скажет, а ей не поверишь, у отца спроси.
Из дверей выходит санитар и докладывает:
— Ольга Ивановна уже зашивает. Через пару минут выйдет, — и добавляет, подмигнув: — Злая — жуть!
— С чего это? — спрашивает Гучкин. — А, она решила, что опять этот командир артдивизиона за своего наводчика ругаться приехал.
Гучкин грустно улыбается и поясняет:
— Пять дней назад к ней на стол попал наводчик из противотанкового дивизиона. Лично комдив его привез, сам ему первую помощь оказывал. Только вот ногу жгутом он зря перетянул да еще за весь день не ослабил его ни разу… Короче, гангрена у парня началась. Пришлось ногу ампутировать. Так тот майор уже три раза приезжал выяснять отношения. Напьется и приезжает. Два раза я ему морду бил, а последний раз предупредил, что, если он еще раз здесь появится, в штаб армии рапорт напишу.
— Сколько это будет продолжаться!? — слышу я злой, но до невозможности родной голос. — Константин Владимирович, дайте я сама с ним поговорю! Загубил, кретин, ногу парню и пытается вину на нас…
Ольга стремительно выходит на крыльцо, она в гневе, глаза мечут искры, а руки, которые она держит так же у плеч, ладонями вперед, готовы вцепиться кому-то в горло. На ней такая же, некогда белая, а ныне забрызганная кровью униформа. Увидев меня, она столбенеет и лишается дара речи. Гучкин с любопытством смотрит на нее. Наконец Ольга приходит в себя.
— Андрей! — визжит она и, прыгнув с крыльца, повисает на мне.
— Ольга! — трагическим голосом кричит Гучкин. — Руки!
— Константин Владимирович! — кричат из операционной. — Раненый готов!
— Бегу! Ольга, десять минут!
Она оборачивается к нему.
— Я помню, Костя, — и снова припадает ко мне. Я даже не знаю, что сказать. Так долго ждать этой встречи и не знать, что сказать! Говорю первое, что приходит в голову:
— Почему только десять?
— Это норматив, — шепчет Ольга. — За это время санитары снимают раненого со стола, фельдшеры укладывают и готовят к операции другого, а мы можем передохнуть: покурить, попить, перекусить, в туалет сбегать…
— У нас перерывы побольше: от часа до двух.
— Как ты там?
— Воюю. Сережка тоже воюет, привет тебе от себя и от Веры передает.
— Да что это я ерунду всякую спрашиваю! Главное, что ты живой!
Ольга целует меня и снова прижимается к моей груди.
— Когда ты должен возвращаться?
— Первый вылет — в четыре тридцать. Я дождусь тебя.
— Не дождешься, милый. Раньше четырех мы сегодня не управимся.
— Так много работы?
— Видишь вон тот барак? Там раненые в два яруса лежат. Всех надо обработать.
Смотрю на длинный серый барак, и мне становится не по себе.
— А далеко ваш аэродром?
— Рядом. Километра два по этой дороге.
— Так это вы каждое утро спать мешаете, проноситесь над поселком с таким ревом.
— Теперь буду летать потише и другим скажу, чтобы не шумели. Ведь я не знал, что мы тебе отдыхать мешаем.
Ольга смеется:
— Ты все такой же.
— А почему я должен был измениться?
— Война все-таки…
— Как сказал сегодня мой техник: война войной, а регламент — по распорядку. Нам бы с тобой тоже регламент выработать. А то мы в противофазе. Я днем летаю, а ты ночью оперируешь.
— Не беда, Андрюша. Главное, мы оба живы, а два живых человека что-нибудь придумают, если очень захотят.
— Ольга Ивановна! — кричит кто-то. — Раненый готов!
— Бегу!
Ольга чмокает меня на прощание и убегает.
— Я буду ждать! — кричу я ей вслед.
Она даже не оборачивается. Делать нечего, у каждого своя война. Присаживаюсь на крыльцо и закуриваю.
— Разрешите огоньку, товарищ старший лейтенант?
Рядом присаживается пожилой санитар. Он прикуривает самокрутку, затягивается пару раз и разглядывает мои петлицы и орден.
— Летчик?
Я киваю.
— Летчики к нам редко попадают, — вздыхает он, словно с сожалением. — Все больше пехота, артиллеристы да еще танкисты. Видно, у вас побезопаснее работа.
— Это как сказать, — усмехаюсь я. — Во-первых, нас все-таки поменьше, чем пехоты…
— Это верно, — соглашается санитар.
— А во-вторых, если ранят легко, к вам не везут, своя санчасть есть, а если тяжело, тут уж гудеть вместе с машиной до самой земли, а тогда и оперировать не надо, ни один хирург не поможет.
— И это верно, — охотно соглашается санитар.
Мы какое-то время молчим и курим. Санитар снова начинает разговор:
— Ольга Ивановна — девушка хорошая, самостоятельная. Главное, серьезная и добрая. Когда Виктор Степанович прямо у стола упал, она даже не ойкнула, а сразу перехватила операцию и все до конца доделала. Константин Владимирович все потом удивлялся. Он, говорит, обязательно бы растерялся. А она раненого зашила, а потом села на пол и разревелась. Я сам ей слезы и нос утирал.
— Вы давно вместе?
— Да с самого начала. Она к нам 20-го числа приехала, а 22-го все и началось.
— Досталось вам. Тяжело пришлось?
— И не спрашивайте… Такими добрыми словами вас, летунов, поминали, что и повторить неудобно. Но ведь от души! Почитай, от Кобрина до Бобруйска немцы над дорогой постоянно висели. Бомбят и стреляют, стреляют и бомбят. Десять минут едешь, полчаса в кювете лежишь. И все “лаптежники” да “мессеры”. За все время считаное число раз наших соколов только и видели. Да и то…
Санитар безнадежно машет рукой. Что мне ему сказать? Что в первый же день мы разбили армаду, шедшую на Могилев, Оршу и Минск? Что несколько дней, не просыхая, вели бои за коридор, по которому из окружения вышли две армии? Зачем ему это? Их несколько суток подряд долбили с воздуха, и никто не пришел им на помощь. У меня своя правда, у него — своя, и оба мы правы.
— Тебя как зовут, отец?
— Андрей Иванович.
— Тезки, значит. Я тебе, Андрей Иванович, вот что на это скажу. Тех, кто вашу дорогу должен был от немцев с воздуха прикрыть, в то время, может быть, и в живых-то не было уже. Приграничные аэродромы фашисты в первый же час раздолбили, а те, что уцелели, дрались один против десяти и тоже головы сложили. Так что “добрыми словами” вы покойников поминали.
— Да, — задумчиво говорит Андрей Иванович, — нехорошо получается. А как же это вышло, тезка, почему так получилось?
— Да все просто. Ударили они первыми, а кто первым начал, у того всегда преимущество. Но вот видишь, остановили их, пусть ненадолго, но остановили. Застряли они под Минском, а при ином раскладе могли бы уже и к Смоленску подходить.
— Говоришь, ненадолго остановили? Это что ж, и дальше отступать будем?
— Придется. Силы пока не равны. Слишком много мы потеряли в первые дни. Самолетов не хватает: мы по пять, по шесть вылетов в день делаем, еще и ночь прихватываем, а все одно не успеваем. Танков новых мало, а старые “БТ” против их “Т-IV” не тянут. Противотанковой артиллерии не хватает. Вот они и прут, пользуются моментом.
— И долго мы еще так пятиться будем?
— Не знаю. Знаю одно: война кончится в Берлине.
— Верно говоришь. Не по зубам Гитлер кусок схватил, подавится и захрипит.
Наш разговор прерывает Ольга. Она присаживается рядом и кладет голову мне на плечо. Я обнимаю ее, но она отстраняется.
— Испачкаешься, Андрюша, я вся в крови.
Она принюхивается.
— Наодеколонился, а все равно бензином от тебя пахнет и порохом.
— От тебя тоже пахнет чем-то непонятным.
— Кровью и карболкой.
— Войной от вас обоих пахнет, — поправляет Андрей Иванович.
Через несколько минут Ольгу снова зовут в операционную. Она опять чмокает меня и убегает.
— Молодец девочка, — говорит ей вслед Андрей Иванович, — работает без году неделя, а оперирует так, словно всю жизнь этим занималась. Константин Владимирович только диву дается.
— Чему это я диву даюсь? — раздается голос Гучкина.
— Я про Ольгу Ивановну, как она оперирует.
— Грамотный хирург, опыта ей набраться, и цены не будет, — коротко хвалит Ольгу Гучкин. — Давай, Андрей Иванович, закурим.
Санитар прикуривает папиросу и вставляет Гучкину в зубы. Тот затягивается пару раз и говорит мне:
— Шел бы ты к себе, старшой. Раньше четырех мы не управимся, и Ольга к тому времени будет, мягко говоря, никакая. Да и тебе с рассветом наверняка в бой идти. Долго ли до беды. А отпустить я ее, при всем к вам обоим расположении, никак не могу. Раненые ждать не могут. Увиделись, и хорошо. А так, что зря друг друга травить. Пошлет вам бог нелетную погоду или к нам раненых не завезут, обязательно дам тебе знать.
Гучкин прав, и я даже не хочу возражать.
— Сейчас она закончит, попрощаюсь и пойду.
— Ни пуха ни пера тебе, старшой. Всегда рад буду тебя видеть, только не в качестве пациента. Не сердись.
— Не буду.
Санитар уходит вместе с Гучкиным, и я остаюсь один. На этот раз Ольги нет долго. На крыльцо выходит еще один хирург, курит, как и Гучкин, с помощью санитара и с любопытством на меня поглядывает, вопросами, впрочем, не донимает.
Я успеваю выкурить три папиросы, когда наконец выходит Ольга. Обнимаю ее за плечи и говорю:
— Я, пожалуй, пойду, не буду тебя отвлекать. Работы у тебя невпроворот. Это не свидание, а одно расстройство получается. Найдем время, встретимся без суеты.
— Правильно, Андрюша, я сама сейчас хотела тебе это предложить. Передай привет Сереже. И береги себя.
— Интересно, — усмехаюсь я, — как ты себе это представляешь?
Ольга безнадежно машет рукой.
— Ну, не подставляйся им, будь всегда сильнее их…. Ну, ты понял.
— Понял.
Мы целуемся, и Ольга убегает в операционную. Я снова закуриваю и выхожу на дорогу к аэродрому. Да, свидание получилось неудачным. Что ж, на то она и война, чтобы вмешиваться в нормальную человеческую жизнь и ломать её. К аэродрому подхожу уже в полной темноте. Из-за деревьев появляется часовой.
— Это вы, товарищ старший лейтенант? Вас поздравить следует.
— Это с чем же?
— Орденом вас наградили, Красного Знамени! Майор Жучков сегодня приказ получил, а завтра комдив прилетит, вручать будет.
— Это неплохо! Спасибо за весть.
Эскадрилья уже спит. “Яки” стоят, готовые к завтрашней работе. Забираюсь в палатку, и мне снится Ольга, то в своем зеленом купальнике, то совсем без него.

Глава 10

На войне себя забудь,
Помни честь, однако,
Рвись до дела грудь на грудь.
Драка — значит драка.
А.Твардовский

Утром я сравниваю счет нашей эскадрильи с “Нибелунгами”.
Мы с Сергеем сопровождаем на “пятачок” “Ли-2”. Убедившись, что он нормально сел, разворачиваемся и идем домой. Когда до аэродрома остается минут пятнадцать полета, я слышу вызов с наземного пункта наведения:
— “Сохатый-27”! Я — “Обзор-4”. Укажите ваше место!
— “Обзор-4”! Я — “Сохатый-27”, нахожусь в квадрате 14-И.
— “Сохатый-27”! В вашем квадрате шесть “мессеров” треплют четверку “ишачков”. Помогите!
— Понял, “Обзор-4”, иду!
Набираем высоту и осматриваемся.
— Вон они, Андрей! Слева! — слышу голос Сергея.
Шестерка немцев долбит со всех сторон маленьких тупорылых “ишачков”. Те отчаянно крутятся, уходя из-под огня, и огрызаются из последних сил.
— Ну, хулиганы! На маленьких насели. Сергей! Атакуем ближайшую пару. Я бью ведущего, ты бери ведомого.
— Понял. Пошли!
У нас запас высоты метров триста. Увлеченные боем, предвкушающие легкую победу, немецкие летчики не замечают нас. Это дорого им обходится.
Бью почти в упор. “Мессер” несколько секунд летит прежним курсом, потом из-под фюзеляжа валит густой дым, выбивается пламя, и он проваливается вниз. Успеваю заметить золотую корону на хвосте. “Нибелунг”!
Я подошел слишком близко, и ведомый успевает меня заметить. Он пытается помешать мне, но, атакованный Сергеем, шарахается в сторону и уходит из-под огня.
Остальных “Нибелунгов” как ветром сдуло. Оставшись впятером против шести, среди которых еще и две “Молнии”, они быстро теряют боевой пыл. Я не преследую их. “Ишачкам” за нами не угнаться, а драться вдвоем против пяти “Нибелунгов” мне тоже что-то не хочется.
Подхожу поближе к “ишачкам”. Да, досталось им основательно, как еще в воздухе держатся? У ведущего — рваные пробоины в плоскостях и хвостовом оперении. Видимо, снаряды “мессеров” не раз находили свою цель. У других вид не лучше.
Бросать их нельзя, они станут легкой добычей. Покачиваю крыльями и сигналю ведущему рукой: “Следуй за мной!” Он согласно кивает и пристраивается к нам. Остальные “ишачки” идут за нами.
Зарулив на стоянку и заглушив мотор, говорю Крошкину:
— Рисуй еще одного. Только рисуй не звездочку, а желтую корону.
— Завалил? — радостно спрашивает Иван.
— Угу. Даже чирикнуть не успел.
От приземлившегося “ишачка” ко мне идет коренастый летчик.
— Майор Власенко, командир второй эскадрильи 32-го истребительного полка, — представляется он.
— Старший лейтенант Злобин, командир звена 129-го истребительного.
— Ну, спасибо, старшой! От души! Если бы не ваша помощь, гореть бы нам сейчас всем четверым на берегах Березины. Главное, что обидно, в первом же вылете попались. Только вчера из-под Мурома перелетели. Хорошо еще до аэродрома нас довел, а то они нас так закружили, что я всякую ориентировку потерял. Местность-то еще не изучил.
— Да, вляпались вы капитально. Эти бы вас не отпустили.
— Что это за звери такие были? Я вроде тоже не цыпленок, но эти волки мне оказались не по зубам.
— “Нибелунги”. Спецэскадра СС. В прошлом году они разбили в дым полк английских асов. Теперь вот их против нас бросили. Но они и другими не брезгуют.
— А вы что за звери?
Майор подходит к “Яку” и дивится.
— Ничего себе! И молнии, и лось! Ребятки, гляньте, куда мы попали! — говорит он своим летчикам.
Он заходит с другой стороны, где Иван пририсовывает к ряду звездочек желтую корону, и раскрывает от удивления рот.
— Старшой, это все ты нащелкал?
— Нет, они сами при виде меня попадали, — смеюсь я.
— Гляньте-ка, ребятки, — говорит майор. — Кто там болтал, что немецкие летчики непобедимые, что драться с ними невозможно? Вот! Наглядный пример: умеючи и ведьму бьют. Еще месяца не прошло, а он уже тринадцатого свалил. Вот как воевать надо!
Он смотрит на машину Сергея, и глаза у него округляются. Переводит взгляд на другие “Яки” и качает головой.
— Батюшки-светы! Куда же мы попали? Старшой, объясни мне, неразумному, что вы за звери такие?
— 44-я истребительная дивизия полковника Строева, — коротко отвечаю я.
— Понятно, что ничего не понятно, — качает головой майор Власенко. — Ясно одно: вы здесь не лыком шиты. Не то, что мои птенчики. У меня почти все — вчерашние курсанты, да и техника не чета вашей. Моторы на “ишачках” новые, да что толку: вооружение не заменили. Четыре ШКАССа! Что ими против “мессеров” сделаешь?
Теперь уже моя очередь качать головой.
— Конечно, без пушек и тяжелых пулеметов много не навоюешь.
— Вот я и говорю. На убой нас сюда прислали. Еще одна такая встреча с этими “Нибелунгами”, и… даже я ничего не смогу сделать. Не будешь же всякий раз вас на помощь звать.
— Это ты брось, майор! Скажешь тоже — “на убой”. Ты хоть при них свои эмоции сдерживай, — киваю я на молодых летчиков.
— Ты, конечно, прав, старшой, погорячился я. Но ведь обидно до зеленых соплей! Когда моторы меняли, могли вместо этих трещоток пушки или БС поставить?
— Могли, да, видно, кто-то или спешил шибко, или думал о чем-то другом.
— Вот его бы и посадить в “ишачка” да бросить против “мессеров”!
— Ладно, майор. Пошли с ребятами в штаб. Вас покормить надо, самолеты ваши подлатать и заправить. Судя по всему, работы здесь — на весь день, а тебя уже в твоем полку, наверное, погибшим на боевом посту считают.
Через час над аэродромом появляется пара “ЛаГГов”. В отличие от истребителей 128-го, на “ЛаГГе” Строева нет зверей, только молнии.
— А, гости! — кивает в сторону “ишачков” Строев и здоровается с майором Власенко. — Что, Семен Игнатьевич, проклинаешь начальство, что ко мне тебя не отпустило? Командовал бы сейчас моими орлами.
— Василий Петрович, а кто с ними работать будет? — кивает Власенко на молодых ребят. — Их ведь тоже учить надо, а кому, кроме нас?
— Верно говоришь. В Испании мы с тобой чуть постарше их были, помню, как доставалось.
— Такое разве забудешь!
— Ну а теперь посмотри, какими бойцами я командую. Целый портфель орденов и медалей привез. Грищенко! Тащи сюда баул! — кричит полковник своему ведомому. — А ты, Лосев, строй полк. Пусть твои ребята в следующий полет с наградами идут. Они им и сердце согреют, и дух поднимут.
Наград действительно много. Практически все в полку получили орден или медаль. Сергей, как и я, получил Красное Знамя, а Крошкин — Красную Звезду.
Вручая мне орден, комдив не упускает случая поддеть:
— Ордена мне для тебя не жалко, носи с честью, заслужил и, верю, еще не один заслужишь. А вот на шпалу не рассчитывай, я твои честолюбивые замашки хорошо помню!
И снова начинается боевая работа. Нашу и первую эскадрильи выделяют для сопровождения транспортов на “пятачок” и обратно. Туда “Ли-2” везут горючее, боеприпасы, продукты, людей. Обратно — раненых. Такие же мосты действуют с аэродромов 128-го и 130-го полков.
Летаем три, иногда четыре раза в день. Полетная нагрузка поменьше, зато моральная — на износ. При сопровождении постоянно находишься в напряжении. Тихоходный, тяжело груженный “Ли-2” — желанная добыча для “мессеров”.
Самыми тягостными были возвращения транспортников с “пятачка”. На аэродроме их уже ждали машины и подводы. “Ли-2” загружались ранеными сверх всяких пределов грузоподъемности. Если бы летчикам дали волю, они грузили бы их штабелями. Один командир чуть не угодил под трибунал, когда оставил на “пятачке” весь экипаж и вместо них взял раненых.
Как правило, на посадку мы заходим со стороны Больших Журавлей. Пролетая с “Ли-2” над селом, я всякий раз думаю: “Опять Ольге работу до утра везем”.
Однажды мы доставили очередной транспорт с ранеными. Я стою рядом с “Ли-2” и беседую о чем-то с Волковым. Из самолета выгружают носилки с теми, кто еще сегодня утром дрался на “пятачке” с немцами.
Внезапно мне показалось, что меня окликают: “Андрей!” Оборачиваюсь — никого нет, и снова слышу голос:
— Андрей! Злобин!
Голос доносится с носилок, стоящих на земле рядом с “Ли-2”. На носилках лежит человек, укрытый шинелью. Голова вся замотана бинтами, видны одни глаза. Только когда он называет себя, я вспоминаю Алексея Климова, танкиста, что был на вечеринке, где я познакомился с Ольгой. Я наклоняюсь над ним, и Алексей замечает под расстегнутым комбинезоном мой новый орден.
— У Сергея такой же, — поясняю я.
— Я вижу, ты даром времени не терял. Значит, твои слова, когда ты с Сашкой спорил, не просто словами были. Знаешь, а ему это крепко в душу запало. Умереть как следует и дурак сможет, ты сделай так, чтобы враг умирал.
— А ты видел его?
— Три дня назад. Не знаю, жив ли он теперь. Он на плацдарме со своей батареей чудеса творил. Жарко у них. Ну, вы молодцы! Помнишь, хотел я с тобой встретиться еще раз, песни твои послушать? Видишь, как встретились.
— Это ничего. Главное — живой! Сейчас отвезут тебя в госпиталь, Оля тебя подлатает, а я завтра вечером к тебе с гитарой приду, спою персонально для тебя. Разговеюсь, с начала войны гитару в руки не брал.
— Постой, это какая Оля? Колышкина? Она здесь? И что здесь делает?
— А через час, когда к ней на стол положат, увидишь. Обработает тебя в лучшем виде. Она хирург в госпитале, куда тебя сейчас повезут. Два километра отсюда…
— Невероятно!
— Товарищ командир, разрешите нести раненого?
Только сейчас я замечаю, что рядом стоят два санитара и ждут, когда мы с Климовым закончим разговор.
— Конечно, конечно! — спохватываюсь я. — Выздоравливай, Леша!
— Постараюсь. А ты приходи, буду ждать!
Свое обещание я смог выполнить только через пару дней. Свободным от полетов вечером мы с Сергеем, прихватив гитару, пошли в Большие Журавли. Ольга снова оперировала, но это не помешало нам “дать концерт” для раненых. Он мог бы продолжаться до глубокой ночи, но нас остановил дежурный врач:
— Хорошо поете, товарищ старший лейтенант, главное — по делу. Но режим есть режим. Раненым нужен покой. Я и так отбой на полчаса задержал.

Глава 11

Сережа, держись!
Нам не светит с тобою,
Но козыри надо равнять.
В.Высоцкий

На другой день большая часть “Ли-2” с ранеными у нас уже не садится, а уходит на Могилев. Мы усматриваем в этом признаки скорого отступления.
В Прибалтике немцы продвинулись далеко вперед и теперь нависают над нами с севера. Началось их наступление и на Украине. Если они ударят одновременно с севера и с востока, получится грандиозный Минский котел. Мне кажется, что в конце июля бои шли уже на подступах к Смоленску, а сейчас немцы все никак Минск не возьмут. Вот и первые результаты вмешательства в историю. Что же будет дальше, и что будет в моем мире, когда я вернусь в него? Эти мысли все чаще и чаще приходят мне в голову. Но я стараюсь особо на этом не зацикливаться. Мне надо сделать то, зачем я здесь, а с подобными мыслями такую работу не выполнишь.
На другой день нам ставят уже иную задачу: прикрытие плацдарма. Вылетаем в седьмом часу, на смену эскадрилье “медведей”. Сверху хорошо видно, как сократилось пространство, на котором ведет активные действия 39-я дивизия. Это узкая полоска вдоль берегов Птичи шириной километров десять и длиной километров тридцать пять.
Минут через пятнадцать патрулирования замечаем большую группу истребителей, идущих на нас с юго-запада. Когда они подходят поближе, различаем “Me-110” и “Хейнкели-113”. С этими нам встречаться еще не доводилось. Видимо, “мессеры” пришли на штурмовку, а “Хейнкели” их сопровождают. Их раза в три больше, чем нас, поэтому они не желают считаться с нашим присутствием. Двадцать четыре “мессера” снижаются, а двенадцать “Хейнкелей” нас атакуют. Волков быстро принимает решение;
— Андрей! С тремя парами иди на “мессеры”. Я прикрываю.
— Понял.
Мы с Сергеем пикируем на уже принявшие боевой порядок “Мессершмиты”, за нами идут еще две пары. Но “Хейнкели” тоже разделяются. Одна шестерка принимает бой с Волковым, а вторая гонится за нами. Ну и наглецы! Небитые еще, что ли?
Самое паршивое то, что скорость у “Хейнкелей” больше, чем у “Яков”, и они нагоняют нас. Но и мы быстро сближаемся с “мессерами”. Вот ведущий уже у меня в прицеле. Нажимаю на гашетку. Трасса уходит в кабину, и “мессер”, клюнув, валится вниз. Еще одного бьет Сергей.
А сзади… Сзади ребята уже ведут бой с насевшими на них “Хейнкелями”. А “мессеры” и не думают удирать. Гибель двух экипажей их не напугала. Сейчас они начнут долбить наши позиции на плацдарме. Что предпринять?
— Иван! Управитесь?
— Делай их, Андрей! Мы этих удержим.
Легко сказать “делай”. А как? Их все-таки двадцать два! И атаковать их мы сейчас можем только в лоб. Две наших пушки против их сорока четырех! Но делать нечего.
— Пошли, Серега!
“Мессеры” открывают по нам огонь с дальней дистанции. Нервы у них — ни к черту. Хотя при таком плотном огне…
Но я уже на боевом курсе и сворачивать не собираюсь. Стремительно надвигаются двухмоторные силуэты фашистов. Жму на гашетку не целясь. Их так много, что в кого-нибудь да попаду. Сейчас моя задача не сбить, а заставить их отвернуть, поломать боевой порядок. Один из “мессеров” вспыхивает, его достал Сергей. Остальные не выдерживают лобовой атаки пары “Яков” и отваливают с набором высоты. Это нам и надо! Быстро иду вверх и оглядываюсь. “Мессеры”, поломав строй и уйдя в сторону от целей, снова собираются в стаю и готовятся ко второму заходу. Теперь они как на ладони. Я снова иду в атаку.
На этот раз они не ждут, когда я открою огонь, а шарахаются в разные стороны. Так! Еще один заход сорвали. Разворачиваемся и снова атакуем, не давая им опомниться. Черт! Как их все-таки много для нас двоих! Хорошо еще, что ребята связали боем “Хейнкели” и нам никто не мешает. Впрочем… Мы с Сергеем из охотников превращаемся в дичь. “Мессеры” разделились на четыре группы и теперь уже сами атакуют нас. Достали мы их! Валяйте! Расходуйте на пару “Яков” боеприпасы и горючее.
Однако жарко! Нас атакуют с разных сторон. Куда ни кинемся, натыкаемся на пушечные трассы. “Мессершмит-110”, хоть и тяжелый, но все-таки истребитель. И они довольно квалифицированно дают нам это понять. Мы с Сергеем крутимся, как ужи под вилами. Единственное, что нас спасает, это прекрасные качества “Яка” на вертикальном маневре. Здесь “мессеры” от нас отстают. Но они быстро раскусывают нас и перестраиваются, заняв разные эшелоны по высоте.
Дело дрянь.
Неожиданно приходит помощь. Сверху пикируют три пары “Яков”. Это Волков! Он уже расправился с “Хейнкелями” и идет к нам. Загораются два “Мессершмита”, а остальные быстро чешут на юго-запад. Все. Теперь можно вытереть пот со лба. К нам пристраиваются еще четыре “Яка”, потерь нет. Дело сделано, можно идти домой.
Еще на рулежке открываю фонарь и осматриваю все, до чего могу достать взглядом. Дырки имеем. Дешево отделался. На стоянке глушу мотор, расстегиваю ремни. Крошкин забирается на плоскость, он почему-то сияет.
— Я вижу, досталось вам, командор. А у нас гости!
— Пошел ты со своими гостями, дай отдышаться! — Потом врубаюсь. — Что за гости?
— А вон сидит, вас дожидается.
Под деревом на снарядном ящике сидит Ольга! Забыв о боли в спине и ногах, я одним махом выскакиваю из кабины и, оказавшись на земле, подбегаю к ней. Она только начинает привставать, а я уже подхватываю ее за талию, и Ольга повисает на мне, обхватив за шею.
— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю, вдоволь исцеловав ее лицо, уши и шею.
— Пришла, — просто отвечает она.
Я опускаю ее на землю и тут же ощущаю слабость в ногах. Все-таки те перегрузки, на которых мы с Сергеем мотались, уходя из-под огня “мессеров”, дают о себе знать. Опускаюсь на снарядный ящик, увлекая Ольгу за собой. Черт! Парашют мешает. Обычно я снимаю его, выйдя из кабины на плоскость, а сейчас, увидев Ольгу, забыл обо всем. Рывком расстегиваю замки подвесной системы и бросаю парашют на крыло.
— Как же ты пришла? Ведь у вас операции до утра.
— Вчера раненых было очень мало, мы к девяти часам управились.
Я вспоминаю, что вчера с “пятачка” пришли только три самолета с ранеными.
— А когда у тебя следующий полет?
Я не успеваю ответить. Слышен голос Сергея, который идет от своей машины. Его буквально качает.
— Ну, Андрюха, считай, что мы сегодня заново родились. Я уже, грешным делом, думал: все, Сережа, отлетался. Одна мысля только и была — от тебя не оторваться. Поодиночке они бы нас быстро сделали. Хорошо, что Волков подоспел, а то…
Он замолкает, трясет головой, словно отгоняя наваждение, протирает глаза.
— Олька! Здесь! Вот здорово!
— Ой, ребятки, как я рада, что вижу вас обоих целыми и невредимыми! Я тут извелась вся. Когда вы появились и начали садиться, у меня сердце замерло: а вдруг именно вы и не вернулись. Хорошо Иван успокоил, говорит: “Ну, слава богу, все!”
— О, у нас гости! — говорит Волков, подходя к нам вместе со всей эскадрильей. — Разрешите представиться, Ольга Ивановна, капитан Волков Владимир Геннадьевич. Честь имею!
Волков щелкает каблуками, как заправский гвардейский офицер.
— Позвольте узнать, надолго ли к нам? Смею надеяться, что до вечера прогостите. Очень хочу послушать, когда у Андрея голос наконец прорежется. Можете себе представить, с начала войны мы его не слышали. Раненым на днях давал концерт, а нам — ни одного куплета.
— Это когда ты у раненых был? — спрашивает Ольга.
— Позавчера, к Алексею Климову ходили. Ты оперировала, мы не стали тебя отвлекать.
— А, к Климову. Его сегодня уже эвакуировали.
Мы с Сергеем переглядываемся. Похоже, что догадка о грядущем отступлении — верная.
— Так все-таки надолго тебя отпустили?
— Да хоть на весь день. Если раненых привезут, за мной пришлют.
— А как ты не побоялась идти одна? Мало ли чего.
Ольга хлопает себя по кобуре.
— А это на что?
— Да ты стрелять-то из него умеешь ли? — спрашивает Сергей.
— Папка учил.
— Ну, тогда я молчу. Хотя это не твое оружие. Твое оружие — скальпель.
— Ладно, — прерывает нас Волков, — давайте быстренько проведем разбор полетов, и я пойду докладывать. Начнем с командиров звеньев. Кто что видел? Валяй, Андрей, первым.
Выясняется, что мы сбили три “Хейнкеля” и пять “Мессершмитов”, из них Сергей — двух.
— Ну, Николаев, тебе вечером — двойная норма! Теперь наши промахи. Зря я вас разделил, да и сами вы еще раз разделились. От этих “Хейнкелей” на скорости не уйти. А вот вертикальный маневр у них слабее. Следующий раз уведем их вниз и оторвемся на вертикаль. А если драться на одной высоте, виражи покруче. Они из-за своей скорости радиус поворота в два раза больше имеют. Теперь… Лезут в лоб на пушечные двухмоторные “мессеры” только самоубийцы. Ты понял, Злобин?
— Другого выхода не было…
— Ты его не искал! Скажешь, времени на раздумья не оставалось? Да ты сам его себе не оставил! И не спорь! Кто-кто, а ты должен воевать грамотнее. Хороша была бы картина: Ольга Ивановна стоит на пустой стоянке, а Владимир Геннадьевич ей объясняет: извиняйте, не уберегли-с… Ладно, сделайте выводы, а я — в штаб.
От той картины, что нарисовал Волков, мне становится не по себе. Ольга понимает мое состояние и пытается меня отвлечь.
— Андрей, можно мне твой самолет посмотреть?
— Да ты на него уже полчаса смотришь.
— Я имею в виду поближе.
— Пожалуйста.
Ольга обходит вокруг “Яка”.
— Красивый он у тебя. Изящный.
Она гладит машину по остывающему капоту и плоскостям.
— А дырки зачем? — показывает она на пробоины.
— Это для вентиляции, — с самым серьезным видом отвечает Иван, который в это время заправляет в магазин ленту со снарядами. — Хотите, Ольга Ивановна, в кабине посидеть? Вы на старшего лейтенанта не оглядывайтесь. Это в воздухе машина его, а на земле — моя. Давайте руку.
Ольга забирается на плоскость и считает звездочки.
— Ого! А это что за корона?
— Это — “Нибелунг”, эсэсовский ас. Я ему сейчас, за сегодняшний, еще одну звездочку нарисую.
Иван устраивает Ольгу в кабине и закрывает фонарь.
— Вань, ты дырки успеешь залатать?
— Не так уж их и много, командор. На час работы. Здесь-то я залатаю, только ты их в других местах не получай.
— Накаркаешь — башку сорву. А то, может, помочь дырки латать?
Иван кивает в сторону Ольги и бормочет вполголоса какие-то непристойности про мои извращения. Он открывает фонарь и помогает Ольге выбраться из кабины и спуститься на землю.
— Здорово! — говорит она. — Все на месте, все под руками, как у нас в операционной.
— Да ты хоть что-то там поняла?
— Андрюша, ты забываешь, что я — дочь летчика. Только я на твоем самолете все равно бы не полетела.
— Почему?
— Страшно. Он такой маленький, тоненький, его любая пуля насквозь пробьет. Мотор такой большой и ревет так громко, трясется, наверное, чуть ли не у тебя на коленях. Ну, и сидеть слишком жестко.
Я смеюсь.
— Так мы же на парашютах сидим.
— А! А я думала, прямо так. За два часа мозоли кровавые на заднице заработаешь.
Из штаба возвращается Волков.
— Готовность к четырнадцати часам. Будем сопровождать “пешек”. Баранову и Мидодашвили через час вылет на разведку.
Оля спрашивает меня тихонько:
— Это что значит?
— Это значит, что до половины второго я свободен.
— Пойдем. Я тут, когда сюда шла, хорошее место разведала.
Место оказалось лесной поляной в двухстах метрах от стоянок. На краю поляны стоит копна сена, а в лесу ласково журчит ручей…
Мы лежим на мягком сене, глядя в голубое небо с редкими облаками. Стрекочут кузнечики, щебечут птицы и журчит ручей. Можно подумать, что нет никакой войны и лежит в копне сена беззаботная влюбленная парочка, вполне довольная жизнью.
Только резкий запах авиационного бензина, которым благоухает мой комбинезон, иногда прорывается сквозь аромат сена и напоминает о суровой действительности.
Но Оля не замечает этого или не обращает внимания. Она смотрит в небо, и мысли ее где-то далеко-далеко. Внезапно с северо-запада доносится гул авиационных моторов. Оля вздрагивает и напрягается.
— Это наши, — успокаиваю я и прислушиваюсь. — “Колышки” на работу пошли.
И точно, через пару минут низко над нами проходят три девятки штурмовиков. Оля провожает их странным взглядом затравленного зверька.
— А почему — “колышки”? — спрашивает она.
— Это штурмовики “Ил-2” из дивизии, которой командует Иван Тимофеевич.
— Он тоже здесь?
— Немного подальше, в Гродзянке.
Оля замолкает, а я, вспомнив ее испуг при звуке моторов, спрашиваю:
— Досталось вам при отступлении?
Оля прячет лицо на моей груди и разражается плачем. Немного успокоившись, она рассказывает:
—Я не представляла, что это может быть так страшно, когда над головой постоянно гудят самолеты. Чужие самолеты, с крестами на крыльях. Весь день бомбы, пули, снаряды… Мы едем, а они гоняются за каждой машиной. Вся дорога до Бобруйска — это сплошной гул моторов, вой бомб и свист пуль. Вдоль дороги — сгоревшие машины и убитые, много убитых. Хоронить некому и некогда. Прыгаешь в кювет и падаешь на мертвое тело. Я всю дорогу тряслась и ревела как маленькая. Успокаивалась только со скальпелем в руке, у операционного стола.
А однажды я и у стола не могла успокоиться. В этот день мы увидели наш самолет. Это был такой же точно, как твой. Я еще в Москве его запомнила. Только у него не было молний и головы лося. Но я не знала, что у вас такие рисунки, и мне показалось, что это именно ты прилетел ко мне на помощь, и обрадовалась. Даже закричала: “Дай им, Андрей! Дай как следует!” И он дал. Но он был один, а их — пять. Одного он сбил, другого поджег, и тот улетел. Но остальные трое буквально растерзали его. Он упал в ста метрах от дороги. Мы не могли даже подойти к нему, так жарко он горел…
Оля прерывает рассказ и осыпает меня поцелуями, приговаривая сквозь слезы:
— Понимаешь… я думала, что… что это — ты… ты там горишь… у меня до сих пор… тот костер… когда я получила… твое письмо… я как снова родилась…
Я успокаиваю Олю, как могу: шепчу ей что-то на ухо, глажу плечи, грудь, покрываю ее шею поцелуями. Она успокаивается, только когда я начинаю проделывать все это активнее. Тогда она сама крепко обнимает меня, и мы снова отдаемся во власть любви.
Когда мы, отдыхая, лежим обнявшись, Оля шепотом продолжает рассказывать:
— В тот день я ревела, как никогда в жизни. Я не могла заставить себя успокоиться даже тогда, когда ночью, в каком-то поселке, мы развернули палатки и стали оперировать раненых. Дрожь в руках уняла, а слезы — нет. Представляешь, стою за столом, а слезы капают. Костя увидел это и наорал на меня: “Истеричка! Иди, вылакай миску валерьянки и не смей в таком состоянии к столу подходить! Слезы в операционное поле роняешь. Ты же человека разрезала, а не куклу!”
— Этот ваш Гучкин, наверное, зануда и бурбон?
— Вот неправда! — Оля даже привстает. — Костя — очень добрый человек и хороший товарищ. Это он только вид строгий на себя напускает. Знаешь, неделю назад я измоталась настолько, что чуть не отключилась во время операции. Ноги подкосились, перед глазами все поплыло. Как он успел заметить и подскочить ко мне? Он подхватил меня, унес в ординаторскую, напоил чаем и укрыл шинелью. А сам доделал все то, что у меня оставалось. Утром он где-то раздобыл кофе и заставил меня выпить две кружки. Потом откуда-то притащил курицу, сам ее сварил и скормил мне. А на самого смотреть страшно: худой стал как палка, глаза ввалились, нос, что у Буратино. Знаешь, он всегда бреется сидя. Однажды он заснул, выбрив только правую щеку. Так он до сих пор не знает, что это я добрила его до конца, уже спящего. А знаешь, какой он замечательный хирург! Про таких говорят: “От бога!”
— Ну, про тебя мне в госпитале тоже много хорошего наговорили.
— Куда мне до него! Костя такие чудеса творит!
—Хватит расхваливать своего Костю, а то я приревную.
— Ревнуешь — значит, любишь. А ты не ревнуй, а лучше приласкай меня.
Оля ловит мои руки и кладет одну на грудь, другую между бедер, закрывает глаза и целует меня в губы долгим страстным поцелуем.
Когда мы окончательно успокаиваемся, я смотрю на часы. Уже второй час. Как быстро пролетело время!
— Пора, Оля, — говорю я и подтягиваю к себе комбинезон.
—Уже?
Я молча киваю и начинаю одеваться. Оля вздыхает и тоже одевается. Одевшись, мы очищаем друг друга от клочков сена и идем к аэродрому.
— Не уходи одна, — говорю я ей. — Опасно ходить одной, даже с пистолетом. Дождись меня или посыльного из госпиталя.
— Хорошо. А сколько времени вы будете на задании?
— Примерно час-полтора, не больше.
— А это опасный вылет?
— Не очень.
— Не ври, ради бога. Ты что, успокоить меня хочешь? А кто нашему санитару говорил, что если уж вас в воздухе ранят, то ни один хирург не поможет?
— Болтун он старый.
— Он, по крайней мере, правду говорит, не то, что ты.
— “Не очень”, — передразнивает меня Оля. — Ты хочешь сказать, что вы с Сергеем — заговоренные? Как же! У меня таких заговоренных по несколько десятков в день через стол проходит, и все удивляются, как это именно их угораздило.
— Оля, чтобы разбиться насмерть, надо падать вместе с самолетом. А для этого надо летчика тяжело ранить. Ну а если подбит только самолет, то у нас есть парашюты. Так что у нас, как и везде на фронте, не каждая пуля в лоб.
Оля останавливается и смотрит мне в глаза, положив руки мне на плечи.
— Андрюша, я не буду тебя просить беречь себя. Знаю, беречься ты не будешь. Прошу одно: не лезь на рожон. Не подставляйся им по-глупому. Ты же — ас! Вернись, пожалуйста, живым.
— Постараюсь.
На аэродром мы приходим за пять минут до построения. Сергей вздыхает с облегчением.
— Пришли! Я уже прикидывал, в каком направлении бежать вас искать.
Задачу ставит Лосев. Он — в летном комбинезоне и сам поведет нас.
— Сопровождаем полк “пешек”. Они будут пробивать проход для выхода 39-й дивизии. Противодействие ожидается серьезное. 128-й, сопровождая “колышков”, понес потери. Наша задача — не подпустить их к “пешкам”. По возможности гнать наверх. Там будет эскадрилья “тигров”. Задачу сможем выполнить, только если будем держаться вместе, кулаком. За самовольный выход из строя отдам под трибунал. Все ясно? Комэскам уточнить со звеньями эшелоны и точку рандеву. По машинам!
Волков быстро уточняет нам задачу и тоже командует:
— По машинам!
Ольга стоит возле моего “Яка”. Иван помогает мне застегнуть парашют. Мимо пробегает Баранов.
— А ты куда? У тебя еще мотор не остыл после разведки!
Он машет рукой.
— Жарко там, лишний “Як” не помешает.
Я целую Ольгу, поднимаюсь на крыло и устраиваюсь в кабине. Она смотрит на меня своими большущими глазами. В глазах этих ясно видна смертельная тоска. Еще бы, только встретились, и вот она провожает меня в бой. Вернусь или нет, бог весть. Ее можно понять: до сих пор она встречала только тех, кому не повезло, а таких, к несчастью, немало. Машу ей рукой, чтобы она отошла подальше. Она не понимает и пожимает плечами. В этот момент взлетает зеленая ракета.
— От винта! — командую я и запускаю мотор.
Машу Ольге на прощание, Иван закрывает фонарь, спрыгивает на землю и оттаскивает Ольгу в сторону. Вижу, как она машет мне, но я не отвечаю, я уже там.
На подходе к цели видим, как с юго-запада приближается большая группа самолетов. “Мессеры”! “Пешки” уже принимают боевой порядок. А “мессеры” разделяются на две группы. Одна атакует “пешек”, а вторая идет прямо на нас.
— “Сохатые”! Я — 65-й. Идем на перехват нижней группы. Держать боевой порядок! Будем проходить сквозь строй! За мной!
Лосев пикирует, за ним идут две наши эскадрильи. А “мессеры” все ближе, они тоже идут четким строем. Вот они выходят на дистанцию прицельного огня, и совсем близко начинают мельтешить огненные трассы. Сейчас самое главное — не шарахнуться, не поломать боевой порядок эскадрилий. Это называется идти сквозь строй. Неплохое испытание для нервов. Хорошо еще, что сближаемся мы почти на встречных курсах и “мессерам” остается слишком мало времени для прицельного огня. Быстрыми тенями проскакивают они над нами, взяв чуть выше, чтобы избежать столкновения. Пронесло! Теперь все внимание — той группе, что атакует “пешек”.
Впрочем, не всем повезло. Трое наших, оставляя дымные следы, идут со снижением на юг. Они пытаются дотянуть до плацдарма. Дотянут ли?
Но беспокойство за их судьбу быстро вытесняется на второй план. Теперь наша очередь пропускать, а точнее, не пропустить немцев сквозь свой строй. Наши трассы отсекают “мессеров” от “пешек”. Загорается один “мессер”, другой. Остальные не выдерживают и отворачивают. Наша эскадрилья, развернувшись, атакует их с фланга, а первая, во главе с Лосевым, заходит на них сзади и снизу. Еще один “мессер” посыпался вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма. Немцы не выдерживают и уходят на высоту.
— “Тиграм” в пасть полезли, — ловлю я чьи-то слова в эфире.
А где первая группа “мессеров”? Вот они! Разворачиваются для атаки. Замечаю, что на хвостах у них блестят золотые пятна. “Нибелунги”! Эти не пытаются атаковать “пешек”, знают, что мы их к ним не пустим. У них другая задача. Они пришли по наши души! Сейчас они пытаются занять выгодное для атаки положение. Но вверх не лезут. Они уже попробовали наш “бутерброд”, он им не понравился.
“Пешки” спокойно, как на полигоне, пикируют и обрабатывают свои цели, словно то, что происходит в пятистах метрах над ними, не имеет к ним никакого отношения. Молодцы! Правильно мыслят.
А мы тоже маневрируем, не даем “мессерам” атаковать нас и пытаемся атаковать сами. И Лосев, и ведущий “Нибелунгов” на ходу изобретают хитроумные “крючки”, которые повторяем и мы, и немцы. Но, видимо, противники оказались достойны друг друга. Мне это напоминает прочитанное когда-то, как в XVII-XVIII веках эскадры враждующих кораблей по несколько недель маневрировали друг вокруг друга, пытаясь “забрать ветер” у противника. Чем же закончатся наши попытки “забрать ветер”?
Кончаются они тем, что сразу два “Нибелунга”, загоревшись, идут к земле. Увлекшись нами, они не заметили пикирующих сверху “МиГов”. Честно говоря, я их тоже не заметил. А “тигры”, расправившись с теми, которых мы к ним загнали, решительно положили конец нашему хороводу. “Нибелунгов” как ветром сдуло. Мы не преследуем их. Наше дело — охранять “пешек”. А те уже закончили работу и собираются в девятки курсом на северо-восток. У них потерь нет.
Я осматриваюсь и не нахожу в строю Баранова.
— Сашок, где Иван? — спрашиваю я у его ведомого.
— Сбили. В первую же минуту, — отвечает он, тяжело вздыхая.
Вот, значит, кому не повезло. Эх, Ваня, Ваня! Остается только надеяться, что ты дотянул до плацдарма и сумел выброситься там с парашютом. Но надо еще дотянуть…
Ольга сидит на снарядном ящике вся зареванная и жалобно смотрит, как я вылезаю из кабины и освобождаюсь от парашюта.
— В чем дело, почему слезы? — интересуюсь я.
— Вернулся, — говорит она, шмыгнув носом.
— Вернулся. И по этому поводу плакать надо?
— Ох, командор, не говори, — объясняет Крошкин. — Когда вы начали заходить на посадку, она бросилась вас пересчитывать. Троих недосчиталась — и в слезы: “Это он не вернулся! Я знаю!” Я ей показываю: “Да вон он, садится уже!” Не верит. Только как ты на стоянку заруливать стал, тогда и успокоилась. А тезка мой где?
— Сбили его “Нибелунги”. Не знаю, удалось ли до своих дотянуть.
Иван мрачнеет, а я спрыгиваю на землю и подхожу к Ольге. Она обнимает меня и прячет лицо у меня на груди.
— Вернулся. Живой. Слава богу!
— Нет, подруга, так не годится! Обещай, что будешь плакать только тогда, когда я действительно не вернусь.
Ольга испуганно смотрит на меня, а я говорю:
— Ну а я постараюсь сделать все, чтобы плакать тебе не пришлось.
— Обещаешь?
— Обещаю. Но и ты обещай мне, что больше не будешь встречать меня вся в слезах.
— Обещаю.
— Вот и хорошо! Думаешь, легко воевать, когда знаешь, что в этот момент на земле по тебе ревут?
На разборе полетов Волков дает всем высокую оценку.
— Так и в дальнейшем действовать надо. Баранова, конечно, жаль, но ничего не попишешь. Погиб как солдат.
— Может, он и жив еще, что ты его хоронишь? — говорю я.
Волков качает головой.
— Нет. Жучкову уже сообщили. Никто не смог дотянуть, все упали.
— А ведь я не хотел его брать в этот полет. Он только что из разведки вернулся, — говорю я, вспомнив короткий разговор с Барановым перед взлетом.
— Значит, судьба его такая. Теперь до 17.30 находимся в боевой готовности. Если за это время нас не поднимут, то больше сегодня не полетим.
Иван приносит на стоянку два котелка с борщом и макаронами с мясом.
— Пообедайте, — предлагает он мне с Ольгой.
Ну не техник у меня, а золото! И об этом позаботился. Сергей, пока мы обедаем, деликатно покуривает в сторонке, потом подсаживается.
— Ну как, наелась?
— Ну вас и кормят! Я с самого начала войны так не ела.
— А ты как думала! Мы же аристократия! Курить еще не научилась?
Ольга ошалело смотрит на него и мотает головой. А он смеется.
— Ну а как насчет спирта? Пьешь?
— Да иди ты в баню! У меня вон руки от него уже шелушатся, я запах его без содрогания вспоминать не могу, а ты — пить!
— Ну а водку принимаешь?
— Что ты привязался, Сережка?!
— Я к чему. Если ты у нас до шести задержишься, то как раз с нами поужинаешь, а водки у нас сегодня будет предостаточно.
— Откуда это?
— Ну, по сто законных, сто — Андрею, за “мессера”. Двести — мне, за двух. Это уже — пол-литра. Будет чем Ивана помянуть… да еще его сто! А вам водку выдают?
— Дают, но я свою дяде Андрею отдаю.
— Ну и зря! После тяжелого дня очень способствует, это я тебе как врачу говорю.
— Что ты пристал к ней с этой выпивкой, ей-богу! — не выдерживаю я. — Нельзя о другом поговорить?
— Тоже верно. Расскажи-ка, Олененок, как ты вырвалась от немцев из Кобрина?
Ольга снова начинает рассказ о своем страшном пути, теперь уже подробнее и спокойнее. А я слушаю вполуха, и перед моим взором встают пыльное шоссе, забитое горящими машинами, горящие поля, леса и поселки. Над головой постоянный гул моторов, вой бомб, треск очередей. Сзади, всего в нескольких километрах, ревут танки, грохочет канонада и трещит совсем близкая перестрелка. А на этой дороге — насмерть перепуганная девчонка с ужасом смотрит в небо и думает, что этому никогда уже не будет конца.
Как сказал Иван Тимофеевич? Почему молоденькая неопытная девчонка могла оказаться удачливее других, если из Кобрина сумели вырваться и добраться до Бобруйска буквально единицы? У нее не было никаких шансов. Это просто чудо, что она сейчас сидит здесь, с нами, и рассказывает о том, что уже позади.
Время идет, а нас все не поднимают. Похоже, что день должен завершиться спокойно. От этого мы уже успели отвыкнуть. Так и есть. В семнадцать тридцать мимо стоянки проходит Волков.
— Все, мужики, можете приводить себя в порядок и собираться на ужин. Дежурит сегодня четвертая.
Сергей срывается с места, догоняет Волкова и на ходу о чем-то с ним договаривается. Тот кивает, и Сергей куда-то убегает.
— Посиди здесь, — говорю я Ольге, — я пойду переоденусь.
— Значит, больше вы сегодня не полетите? — спрашивает она.
Киваю и ухожу к своей палатке. Там я сбрасываю провонявший бензином комбинезон и надеваю полевую форму. Вопреки уставу, мы сохранили свои синие довоенные пилотки. Начальство на это смотрит сквозь пальцы.
Возвращаюсь на стоянку с намерением позвать Ольгу в столовую поужинать, но застаю там странную картину. Ребята составили вместе несколько ящиков и сооружают что-то вроде импровизированного стола.
Только собираюсь спросить, что они затевают, как прибегает Сергей. Он ставит на ящики котелки с водкой.
— Здесь — сегодняшняя норма всей эскадрильи, — сообщает он. — А ты уже переоделся? Ну, тогда я тоже сбегаю.
Через несколько минут вся эскадрилья собирается за “столом”. Ольгу усаживают на почетное место. На столе — хлеб, каша с тушенкой, сало, огурцы.
Едва Сергей начинает разливать водку по кружкам, как мы слышим голос:
— Идите вдоль стоянок, товарищ военврач, ваша девушка должна быть у двадцать седьмого. Она с утра там.
Сергей замирает с котелком водки, поднесенным к кружке. Мы с Ольгой переглядываемся, и она встает. Из-за деревьев показывается долговязая фигура Гучкина.
— Двадцать седьмой, — говорит он. — Это здесь. Так и есть! Меня не обманули. Но я, кажется, не вовремя?
— Вы за мной, товарищ военврач второго ранга? — официальным тоном спрашивает Ольга. — Раненых привезли?
— Вообще-то я за вами, товарищ военврач третьего ранга, — так же официально отвечает Гучкин, — но, поскольку раненых не привезли, я не буду вас торопить. Я просто не ожидал, что гостеприимные хозяева дают ужин в вашу честь.
Волков подмигивает Крошкину, и тот быстро выставляет на “стол” еще одну кружку.
— Присаживайтесь к нам, военврач, — приглашает Волков. — Сегодня у нас редкий день, когда эскадрилья имеет свободный вечер и может собраться вместе: отпраздновать победы, помянуть погибших, принять гостей. Гостям мы всегда рады, тем более, как Андрей рассказывал, свободный вечер у вас — тоже редкость.
— Вы правы, капитан. Поэтому с двойным удовольствием принимаю приглашение.
Гучкин присаживается к нам, и Сергей, облегченно вздохнув, продолжает разливать водку. Волков берет свою кружку и встает.
— Сегодня не вернулся с задания старший лейтенант Иван Баранов. Месяц — срок малый в мирное время, но неизмеримо большой на войне. Он был хорошим другом и отличным пилотом. На его счету было восемь сбитых фашистов. Погиб он сегодня воистину смертью храбрых: не дрогнул, приняв на себя огонь, не свернул, не поломал строя. Погиб, но помог нам выполнить задание, ни разу немцы не смогли выстрелить по “пешкам”. Я намеренно не произношу слова “смерть”. Смерти нет, ребята! Пока хотя бы один из нас дышит, летает, Иван Баранов будет жить и будет драться вместе с нами. Вечная ему память!
Все встают и молча выпивают. Минуту мы молчим, потом Волков делает рукой знак Сергею, тот разливает по второй. Волков снова берет кружку.
— Сегодня утром в тяжелейшем бою пара наших асов, Андрей с Сергеем, одержала небывалую победу. Они дрались вдвоем против двадцати четырех “Me-110” и сбили трех. Причем двух сбил Сергей. Но самое главное — не дали им отштурмоваться по нашим позициям. Я поздравляю наших асов с замечательной победой. Так держать, “сохатые”!
После третьей Сергей заглядывает в котелки и оценивает остатки водки. Он шепчется с Крошкиным, и тот куда-то исчезает.
Через несколько минут он возвращается с небольшой канистрой и, подмигнув Сергею, ставит ее возле стола. А Сергей произносит очередной тост:
— Не так давно комдив вручил нам боевые награды. За боями мы как-то не спрыснули это дело. Поздравляю всех награжденных, пусть ваши награды носятся и множатся.
Ольга шепчет мне:
— Я только сейчас заметила, поздравляю!
Я небрежно машу рукой: мол, подумаешь, важность какая, у нас это не в диковинку.
Кто-то приносит гитару, и Сергей говорит мне:
— Спой, Андрей, про нас с тобой. Она сейчас как раз к месту.
Я задумываюсь, стоит ли? Но Ольга смотрит на меня ожидающе, в ее глазах я читаю: “Давай!”
И я запеваю:
— Их восемь, нас двое. Расклад перед боем — не наш, но мы будем играть. Сережа, держись! Нам не светит с тобою, но козыри надо равнять!
Волков просит:
— Еще что-нибудь про нас есть у тебя?
— Конечно, есть, — отвечаю я, оборачиваюсь к своему “Яку” и запеваю: — Я — “Як”, истребитель. Мотор мой звенит. Небо — моя обитель…
И снова молча слушают летчики, а я рисую жуткую картину воздушного боя от имени израненного, готового взбунтоваться истребителя.
“Вот сзади заходит ко мне “Мессершмит”, уйду! Я устал от ран! Но тот, который во мне сидит, я вижу, решил на таран…”
Летчики слушают и смотрят куда-то перед собой. Я понимаю, что перед их глазами сейчас мелькают тени “мессеров”, перекрещиваются огненные трассы. А бой подходит к концу.
“Терпенью машины бывает предел, но время его истекло, и тот, который во мне сидел, вдруг ткнулся лицом в стекло”.
Концовка “мир вашему дому” прозвучала реквиемом в честь Ивана Баранова.
— Налей, Сережа, — распоряжается Волков.
— Может быть, и меня угостит вторая? — слышим мы голос комиссара. — В честь чего застолье?
— Да здесь все сразу: и Баранова поминаем, и победы отмечаем, и ордена обмываем, и гостей привечаем.
— Дело хорошее. Кстати о гостях, ты с гостем о деле-то договорился?
— О каком еще деле? — не понимает Волков.
— Я еще не заводил об этом разговора, успеется, — говорит Гучкин.
— Правильно, успеется. Еще грамм по сто пятьдесят — двести, и завтра со своими делами будешь сам справляться. Надо, Волков, помочь завтра госпиталь эвакуировать. К обеду прилетит пара “Ли-2”, грузовики нам выделили. После обеда поможешь в Больших Журавлях погрузить хозяйство и здесь перевалить на самолеты.
— Нет вопросов, сделаем, если полетов не будет.
— Это моя забота. После обеда я вашу эскадрилью из боевого расписания исключу. Надо помочь соседям.
— Значит, отступаем? — спрашивает кто-то.
— Отступаем, — подтверждает комиссар. — Вот только 39-я из окружения выйдет, и сразу отходим.
— Что, и Минск оставим, и Бобруйск?
— А что делать? Если мы здесь еще на два-три дня задержимся, нас немцы в мешок захлопнут. На полтора месяца мы их здесь задержали, и то ладно. Да не унывайте, хлопцы, будет и на нашей улице праздник, да не один. Давай, Андрей, спой лучше что-нибудь.
Я знал, конечно, что близкое отступление неминуемо, но слова комиссара добавили в настрой такого минора, что, кроме “Аистов”, я сейчас ничего спеть не могу.
— Небо этого дня ясное, но теперь в нем гремит, лязгает, а по нашей земле гул стоит, и деревья в смоле, грустно им…
Водка кончилась, в дело пошла канистра спирта. Уже стемнело, и небо заблестело звездами. А мы все сидим за “столом”, ребята слушают песни, которые должны зазвучать лет через тридцать-сорок. В двух шагах — война, которая для меня давно кончилась. Рядом сидит женщина, которая вполне могла бы стать моей мамой, а сейчас — моя жена. И над всем этим — звездное небо. Вот оно, как было пятьдесят лет назад, таким и будет через пятьдесят лет.
Гучкин смотрит на часы.
— Дорогие гости, — обращается он к Ольге, — не надоели ли вам хозяева?
Ольга недоуменно смотрит на него.
— Я имею в виду, Ольга Ивановна, нам не пора до дому?
Ольга, вздохнув, поднимается с места.
— Приходите еще, — приглашает Волков, — всегда рады вас принять.
— С удовольствием! — отвечает Гучкин. — Куда только!
— Тьфу, черт! Забыл. Вы же завтра улетаете,