Гэри РАЙТ

ДОРОГА НА ЗАПАД


Полли, другу и жене, которая помогала мне советами в
написании этой книги. Одна ее фраза так воодушевляла меня,
что она заслуживает быть полностью приведенной в этом
посвящении: "Ради Бога, любимый, просто сделай это!"

Персонажи этой книжки настолько реальны, насколько
реальными их удалось изобразить автору. Не было сделано ни
малейшей попытки защитить невинных, так как невинные и так
находятся под защитой Божией. Кроме того, возникает
несколько вопросов относительно того, кто на самом деле
является невинным младенцем.



ПРОЛОГ

Рукопись Экклейна, Мага Вейлского, повествующая о Кевине из
Кингсенда, начинается с осени 1340 года Века Исследований:
"Я набросал эти записки со слов Мага Латонии Корлеона, Сантона из
Королевской военной академии и других заслуживающих доверия людей,
непосредственно причастных к событиям.
Не знаю, для чего я делаю это. Быть может, мною движет некое больное
любопытство, поскольку сам я еще ни разу не встречал юношу, о котором
пишу. Хочу процитировать Фонду, легендарного волшебника прошлого:
"Вглядываясь в озеро собственного разума, что еще можно рассмотреть, кроме
собственного удивленного лица, хмурящегося в ответ? Призраки сменяют друг
друга без всякого смысла и, как бы я ни старался, мне не удается
проникнуть в глубину. Там что-то есть, что-то, чего я не могу распознать,
и оно сердится на меня".
Должно быть, именно так и обстоит дело с молодым человеком. Зовут его
Кевин.
Он родился на борту торгового судна, принадлежавшего его отцу. Суша
была для него лишь странной и враждебной границей его водного мира. Их
родным портом было поселение, известное как Кингсенд, расположенное далеко
на западе на побережье Внутреннего моря в Королевстве Венца.
То, что он видел на суше, мало его трогало: вульгарные и грубые люди
в вульгарных и грубых портах, постоянно насмехавшиеся над зеленым гонцом,
не видевшим в жизни ничего, кроме моря. В его невинных глазах суша
представала уродливой и жестокой. Отец Кевина часто повторял: "Все самое
плохое, что есть на суше, все злое и грязное - все стекает на побережье и
скапливается в этих гнусных портовых городах, как в помойных ямах".
Кевин и сам видел, как меняется его отец в порту: он становился
грубым и жестоким, он мог переорать и перебранить любого из тех, кто
встречался им в порту, и часто ему удавалось одержать над ними верх, хотя
для этого ему самому приходилось становиться одним из них. Кевин еще долго
помнил свое первое ощущение жгучей обиды, когда отец вдруг повел себя
подобным образом; помнил он и то, как мать старалась не покидать их
крошечной каюты на корабле, пряча в глазах боль и растерянность.
Его мир, большой, как море, и утлый, как их шхуна, закончился в порту
Латонии, и конец этот был совсем не счастливым.
Ему было тогда всего пятнадцать лет, он был еще по-юношески тонок, но
закален работой. Его отец называл Кевина "старший по грузу", но вовсе не в
насмешку - он никогда не смеялся над сыном. Он всегда поручал ему столько
дел сразу, со сколькими он только мог справиться. Кевин относился к
обязанностям серьезно, добродушно воспринимая их естественную
необходимость. Точно так же серьезно относилась к Кевину и небольшая
команда из трех человек. Все трое знали его очень хорошо - они все
помогали растить его с тех пор, как он ползал по палубе крошечным
младенцем, они присматривали за ним и водили на прогулки на берег -
поэтому они тоже были для него членами семьи. Один из них - Эдгар, старый,
грубо сколоченный угловатый, похожий на небольшого лысого медведя. Когда
он широко улыбался, то видны были три оставшиеся желтых зуба, а длинные
мускулистые руки свисали почти до колен.
"Посмотри на меня, Кевин, сынок, что с человеком делает тяжелая
работа, - говорил он. - Когда-то я был высок и статен, и умом не обижен, а
теперь посмотри, как работа высушила мой ум, как она отняла мою юность,
так что у меня остались одни только руки. И хотя я по-прежнему щедр и
совсем здоров, но я ничего не знаю, кроме как поднимать, тащить и
складывать. Теперь-то я не против силы - понимаешь, о чем я? Она помогает
мне время от времени, но если бы у меня был выбор, я бы выбрал ум, как
твой отец, например. Что касается соображения, то он - самый умный человек
из всех, что я встречал. Потому, сынок, держи свои мозги в голове, это для
них самое подходящее место".
Говорят, что Кевин обладал замечательной способностью к подражанию.
Когда он говорил об Эдгаре, его зубы сами собой оскаливались, плечи
начинали сутулиться, руки повисали, как трехпалые якоря, а голос
становился низким, скрипучим и приобретал явные интонации, свойственные
уроженцам Внутреннего приморья. И на несколько мгновений Кевин становился
невероятно похож на того, о ком он говорил.
Был на шхуне и тихоня Тук, человек с холодным взглядом больших темных
глаз, который знал абсолютно все о движении звезд, об изгибах течений, о
повадках приливов и отливов. Ему было известно все о бесчисленном
количестве побережий, о мысах и фьордах, о тех местах, где скрывались под
водой острые зубы коварных скал. "Может быть, это просто волшебство", -
говаривал он, улыбаясь и подмигивая, но Кевин видел, как принюхивается он
к ветру, как тщательно наблюдает за пляской волн, как пристально
вглядывается сквозь клочья тумана в неясные очертания низких берегов, а
затем с точностью до полулиги сообщает им о местонахождении шхуны. И он
всегда оказывался прав. И этот самый Тук, который, казалось, умел
разговаривать с птицами и знал все их птичьи сказки; который умел
предсказывать погоду просто по цвету моря, по направлению ветра и оттенкам
небесной голубизны; который по вкусу воды мог определить место, где
впадает в море невидимая речка; Тук, который разговаривал очень мало,
рассказал юному Кевину целые тома разных премудростей и историй. Кое-кто
подозревает, что именно морские эльфы заставили его познакомить Кевина с
миром фей в таком юном возрасте.
И был еще малыш Том, который медленно соображал, но зато всегда готов
был радостно рассмеяться, на лице которого всегда царило выражение,
близкое то к радости, то к восхищению. Он выглядел так, словно маленький
мальчик прячется в теле взрослого мужчины. Иными словами, он был из тех
людей, которых, несмотря на возраст, всегда называют Малыш Том.
Однажды на берегу кто-то из портовых бродяг принялся подначивать
Кевина: "Эй, юнга, похоже, что твой щенок-переросток опять обделался". Тут
же раздался смех оказавшихся поблизости других бродяг и бездельников, но,
несмотря на это, Малыш Том безошибочно угадал задиру и яростно бросился на
него, рыча от гнева и неумело размахивая сжатыми кулаками. В конце концов
четверым здорово перепало, в том числе и Тому с Кевином, который не медля
бросился в самую гущу сражения на помощь другу. Кевин был в относительном
порядке, а вот Том был избит совершенно зверским образом, и все же, не
обращая внимания на резкую боль, он беспокойно двигал своими большими,
широко открытыми глазами, стараясь еще раз удостовериться, что с Кевином
все в порядке. Он-то решил, что бродяга насмехается именно над мальчиком.
Итак, их маленький корабль "Кресчер", трое человек команды, родители
и море - вот и весь мир Кевина. Я слыхал, что, когда в разговоре внезапно
упоминаются слова "мать", "отец", "друг", Кевин резко сворачивает на
другие темы, словно корабль, уклоняющийся от коварных подводных рифов.
Похоже, он пытается не обращать внимания на боль, которая терзает его
изнутри и которая управляет им в большей степени, чем ему кажется.
Пятеро проникли на шхуну ночью. Одному богу известно, что они
надеялись найти, чем поживиться на судне. Возможно, хоть что-нибудь.
"Кресчер" был аккуратным, ладным судном, но он едва ли представлял собой
подходящий объект для грабежа. Уже потом, припоминая предшествующие
события, Кевин вспомнил, что за какой-то груз отцу заплатили два золотых,
и хотя впоследствии эти деньги были истрачены на приобретение других
товаров, возможно, что именно блеск золота приманил ночных разбойников.
Старый Эдгар, должно быть, заснул на посту. Его скорчившееся тело
нашли потом между кувшинов с маслом, на лице его застыла гримаса ужаса, а
горло было перерезано от уха до уха. Затем грабители прокрались к каюте
команды.
Тук пал у люка, зажав в руке нож, которым так и не успел
воспользоваться. На него явно напали сзади, в то время как он, повинуясь
неясному предчувствию, пытался выбраться на палубу. Малыш Том был зарезан
так же, как старина Эдгар. Три человеческих жизни обогатили убийц лишь на
несколько медяков, которые они обнаружили в карманах убитых матросов, в то
время как для Кевина это означало смерть его старших братьев.
Что-то - приглушенный звук или необычный крен палубы - разбудило отца
Кевина, и он вышел на палубу из их семейной каюты на корме. Он бился с
ними изо всех сил, но их было пятеро - ветеранов ночных убийств, и они
были вооружены шпагами, а у него была в руках всего-навсего старая
абордажная сабля, и он был один - хотя и сильно разгневанный.
Они зарубили его. Кевин выбрался на палубу как раз в тот момент,
когда его отец нескладной тенью скользнул вниз и исчез во мраке. Кевин
бросился на бандитов, схватив первое, что попало ему под руку - это был
кусок дубового флагштока чуть больше двух локтей в длину, служивший в
качестве подпорки борта. В результате его первого неожиданного нападения
двое бандитов упали с раздробленными черепами. Оставшиеся трое поначалу
осторожно маневрировали, но затем, разглядев, что их атакует всего лишь
мальчишка с куском дерева в руках, они принялись насмехаться и дразнить
его.
Будь они в знакомой обстановке или обращайся они со шпагами, как с
оружием, а не просто как с символами собственной удали, вполне возможно,
что им удалось бы справиться с ним без труда. Но, как я говорил, в Кевине
есть нечто, словно неясная туманная тень. Я чувствую в нем нечто такое,
что отличает его: это относится как к его внешности, так и к истории его
жизни.
Кевин чувствовал себя на палубе, как дома, на протяжении своих
пятнадцати лет он ничего другого и не видел. Он бил, отступал, снова бил и
снова исчезал в темноте, прячась за рангоутами и штабелями груза. Он
скользил в ночи босиком, подобно безжалостному демону, и поражал врагов.
Он нападал из засады, он внезапно оказывался позади них, он вдруг
выскакивал с одной стороны, в то время как бандиты прислушивались к
шороху, донесшемуся со стороны противоположной. Он парировал их выпады и
неловкие удары сплеча, и каждый раз его дубинка задевала колено, руку или
голову его противника. Он и сам был ранен, но он не чувствовал этих
небольших порезов. Между тем с причала раздались крики, тревожные сигналы,
эхом отразившиеся от каменных построек порта, но никто не пришел Кевину на
помощь. Он же сумел одним яростным, крушащим ребра ударом опрокинуть на
палубу третьего бандита, и он остался лежать навзничь, задыхаясь от кашля,
в то время как жизнь оставляла его вместе с обильной кровавой пеной,
выступившей на губах. Кевин заплатил за это глубокой раной поперек спины
после коварного удара одного из оставшихся в живых негодяев. Кевин
вспоминал потом, что ему трудно было удержать в руках флагшток, но тогда
он не понял, что дерево стало скользким от его собственной крови.
Навсегда в его мозгу запечатлелась страшная картина, когда на палубе
вдруг показалась его мать. С фонарем в одной руке и с изогнутым кинжалом в
другой она атаковала одну из темных фигур. Грабитель по-кошачьи ловко
увернулся, в свете фонаря сверкнуло лезвие шпаги. Мать Кевина упала,
звякнуло разбитое стекло, и тут же запылало разлившееся масло. Кевин
попытался прорваться к телу матери и получил еще одну рану.
Очевидцы рассказывали, как в мгновение ока Кевин превратился в
вопящего, беснующегося безумца, который ринулся на врагов, освещенный
языками пламени. Они рассказывали, как он выбил шпаги из их рук, как он
раздробил им головы своей дубиной. Они рассказывают, как потом Кевин
голыми руками сражался с огнем, охватившим корабль, как тушил пламя при
помощи паруса и наконец, победил его.
Когда наконец прибыла городская стража, обожженный и истекающий
кровью Кевин как раз переносил в каюту тело матери. Устрашившись его
окровавленной дубинки и дикой угрозы в остановившихся глазах, стражи не
решились приблизиться и встали в стороне. А Кевин уже пытался приподнять
тело отца. В последний миг отец Кевина открыл глаза и, приподняв голову,
посмотрел на свой корабль, на изменившееся лицо сына, словно затем, чтобы
навсегда запечатлеть их в своей памяти, прежде чем отправиться в свое
последнее путешествие. Затем он умер.
Только после того, как он убедился, что огонь полностью потушен, что
Эдгар, Тук и Том больше не нуждаются ни в его, ни в чьей-либо еще заботе,
и что он больше не может ничего сделать дня членов своей семьи и для
своего дома, Кевин позволил кому-то заняться своими собственными ранами.
Да и потом он сидел в каюте на корме, ничего не замечая вокруг, кроме тел
матери и отца.
Мне известно, что Кевин никогда никому не рассказывал о событиях той
ночи и что отдельные подробности открывались им в те моменты, когда он с
трудом сдерживался, вне себя от ярости. Вся история ночного нападения
восстановлена по частям на основании свидетельств стражников и трусливых
наблюдателей, которые толпились на причале достаточно близко для того,
чтобы глазеть на происходящее, но и достаточно далеко, чтобы не
подвергнуть себя опасности.
Затем для юноши наступило время полного хаоса. Офицеры городской
стражи, представители магистрата, лекари, покупатели товара и охотники
приобрести его шхуну... Советы и беспорядок, суматоха и отсутствие
ощущения реальности. Слишком много посторонних людей, людей суши...
Кевину невероятно повезло, что именно в это время судьба свела его с
гостеприимным и милосердным сержантом городской стражи Рейлоном Уотлингом.
В жестоких и равнодушных городах такие люди редки, как прекрасные
изумруды. В момент, когда юноша больше всего нуждался в поддержке, она
появилась. И нам, и всем милостивым богам известно, насколько это нечасто
случается.
Рейлон Уотлинг приютил оказавшегося на берегу морского волчонка и
проследил за тем, чтобы его не обманули при продаже шхуны и груза товаров.
Подобно отцу, гордящемуся своим сыном, сержант неустанно повторял историю
о том, как юноша, вооруженный одной лишь дубовой палкой, уложил в могилу
пятерых вооруженных мужчин. От его пересказов эта история ничего не
потеряла и даже привлекла к Кевину внимание капитана городской стражи
Даннела Лейка, который счел, что юноше будет полезно обучиться обращению с
оружием в рядах городских стражей.
Он делал поразительные успехи, продемонстрировав удивительную для
своих пятнадцати лет силу, ловкость и быстроту. История о его ночной битве
с пятью бандитами обрела неожиданное подтверждение, когда при свете дня он
демонстрировал отменную реакцию, такую же великолепную, как у кота. Шпага,
казалось, стала естественным продолжением его руки, которой управлял
теперь такой огонь, который не должен бы быть известен ни одному
пятнадцатилетнему юноше.
Его способность к обучению наряду со страстным желанием учиться,
которое отличало его от многих туповатых увальней, которых могла заставить
учиться лишь хорошая порция розги, восхищали его инструкторов. Он закончил
курс обучения полностью подготовленным для ведения боя тяжелым вооружением
в конном строю, но по причине своего нежного возраста он не мог еще
поступить на службу в городскую стражу. К этому времени слух о его
способностях достиг ушей мастера боевых искусств Королевской военной
академии, и Кевин согласился подписать контракт с Королевской армией, за
что ему могла быть предоставлена возможность обучения в академии. Он пошел
на это скорее из логики, нежели из веры. Вера во что-либо, похоже, больше
не принадлежала к числу его добродетелей. Первые кирпичи в стену недоверия
были заложены на море, а ночь крови и шпаг только укрепила ее.
Его жизнь, которая началась в академии, была далеко не мирной. Мастер
боевых искусств академии Раскер славился как искусный боец и
преподаватель, но он же был очень требовательным наставником, который
особенно пристрастно относился как раз к тем, кто подавал большие надежды.
Для тех, кто начинал приближаться к уровню его собственного мастерства,
Раскер был настоящим тираном. "Чем ближе к вершине, тем круче склон" - это
выражение, превратившееся в пословицу, принадлежало именно Раскеру.
Множество талантов увяло, столкнувшись с таким неожиданно жестким
отношением, ибо ожидали для себя исключительно похвал вместо жестокой
критики малейших упущений и ошибок. То, что Кевин сумел за этим фасадом
разглядеть истинное лицо этого человека и понять причины этого
необъяснимого поведения, свидетельствует о его незаурядной
проницательности. И в то время, как другие ворчали, Кевин никогда не
жаловался на несправедливое обращение.
Он тем не менее не был образцовым учеником. Его первый год
ознаменовался грубостью, враждебностью без малейшего намека на понимание
юмора, раздражающей мрачностью, вызывающей независимостью и непреодолимым
стремлением разрешать все разногласия с другими учащимися путем устранения
самого несогласного. Буквально на третий день его пребывания в академии
один второкурсник, мозги которого явно не соответствовали размерам его
огромного тела, принялся подшучивать над Кевином:
- А-а... так это ты тот самый знаменитый сиротка, который убивает
взрослых фехтовальщиков прутиком! - басил он. - Смотрю я на тебя и думаю,
что это, наверное, какая-то ошибка. Мне кажется, твоя мать отказалась от
тебя, когда уходила из публичного дома, и...
В следующее мгновение невежа уже лежал на земле с дюжиной
повреждений, два из которых и повлекли за собой его отчисление из
академии: левая коленная чашечка была повреждена и никак не хотела
становиться на место, а запястье правой руки внезапно утратило способность
выдерживать что-либо тяжелее, чем кружка эля. И хотя общее мнение было
таково, что подонок заслуживал наказания за свои слова, однако суровость
этого наказания заставляла сомневаться в способности Кевина подчиниться
строгой академической дисциплине.
- Я не верю в то, что Кевин ищет приключений на свою голову, - заявил
Раскер, - но когда эти приключения с ним случаются, он оказывается готов к
ним.
А приключения, казалось, отыскивали Кевина довольно часто, или он их
отыскивал.
Все тот же безмозглый осел, оскорбивший Кевина, решил посчитаться с
ним за свое изгнание из академии и тем хоть немного подсластить свое
горькое счастье. Всегда находится кто-то, кто оказывается неспособным
усвоить полезные уроки. Он напал на Кевина ночью и попытался нанести ему
страшный удар шестом. Видимо, ему удалось каким-то чудом задеть Кевина по
касательной. Его подобрали с земли все еще бесчувственного, причем к его
прежним увечьям прибавилось несколько новых: его здоровое запястье было
сломано, несколько зубов куда-то исчезли, а поврежденное ранее колено ныне
сгибалось под новым, весьма любопытным углом.
Однажды ночью в городе произошел еще один случай. Кевин, как обычно,
прогуливавшийся в одиночестве, был освистан группой из четырех молодых
людей, которые, безусловно, избрали его академическую тунику в качестве
объекта для своих не слишком тонких шуток. Каковы были их истинные
намерения, до сих пор остается невыясненным; Кевин, по крайней мере,
настаивал, что они намеревались раздеть и ограбить его, так как, по
общепринятому мнению, все курсанты академии должны быть довольно богатыми.
Короче говоря, Кевин серьезно поранил кинжалом двоих, сломал руку в локте
третьему, а затем стал преследовать четвертого, а настигнув, опрокинул на
землю и намеренно и очень жестоко исполосовал ему обе ладони.
И снова он предстал перед Раскером и Сантоном, еще одним
преподавателем академии. В то время как Раскер отвечал за обучение
владению оружием и тренировку тела, Сэнтон занимался психологической
подготовкой. И снова оба допрашивали Кевина по поводу его стремления
превышать пределы необходимой самообороны.
Его единственным ответом было равнодушное: "Они это заслужили".
Кевина снова перевели на положение стажера академии и запретили
покидать ее территорию на протяжении трех месяцев. В первый же вечер,
после того как срок наказания истек, Кевин сильно избил двух взрослых
мужчин, пытавшихся его ограбить. Поскольку ему еще не разрешалось носить
оружие в городе, средством защиты ему послужил стальной кубок, который он
схватил с лотка торговца. И хотя в этом случае Кевина ни в чем не обвинили
- это была чистая самозащита, - Сэнтон все же высказал предположение, что
Кевин намеренно разгуливает в сумерки по улицам городка, чтобы
провоцировать подобные нападения, и что все подобные инциденты в будущем
должны быть отнесены к разряду спровоцированных Кевином.
И хотя с тех пор Кевин ни разу не был замечен ни в чем подобном,
Сэнтон обратил внимание на то, что количество случаев с нанесением увечий
представителям городского дна сильно увеличилось, особенно в окрестностях
академии. Городская стража не очень этим интересовалась. Рейлон Уотлинг,
которого Сэнтон вызвал к себе как сержанта городской стражи, с одной
стороны, и как неофициального опекуна Кевина, с другой стороны, сказал,
широко улыбаясь:
- Да наверняка все эти вонючие крысы сами нарывались на хорошую
трепку. Страже от этого только лучше, не надо беспокоиться и не надо
слишком часто посещать ваш район.
Сэнтон между тем опасался, что природные физические данные,
непреодолимая воля к победе и жгучая ненависть по отношению к ночным ворам
и убийцам могут в совокупности породить человека, склонного к нанесению
тяжких увечий.
Кое-кто может решить, что это просто одинокий морской волчонок
пытается показать себя среди чужих ему жителей побережья. Можно сказать
также, что пятеро воров, поднявшихся ночью на борт "Кресчера", выпустили
на свободу демона мести. Как-то раз в беседе с Сэнтоном Кевин сказал:
- Мой отец говорил о море, что человек может выжить только в том
случае, если досконально понимает море и умеет проделывать его штучки
лучше, чем само море. Мне кажется, что то же самое относится и к суше.
- Станешь ли ты охотиться на акул просто потому, что они живут в
море? - спросил Сэнтон. - Мне кажется, что разумный человек должен
воспринимать акул как часть своего мира и рассматривать подобную охоту за
ними как детскую трату сил и энергии.
Кевин нахмурился так, словно это Сэнтон нуждался в объяснениях.
- У акул нет выбора, - сказал он. - Она не знает ничего лучшего,
кроме как быть акулой. У человека есть выбор.
Они вызывали даже мага Корлеона из Латонии, чтобы он немного
поколдовал и выявил в юноше хоть какие-то злые намерения, но и он ничего
не обнаружил. Корлеон был уверен, что юноша совершенно не виноват, что он
не должен нести никакой ответственности за свои действия, так как не
сделал ничего дурного.
С тех пор Кевину удавалось в основном оставаться "чистым", что в
переводе с языка курсантов на язык человеческий означает лишь то, что он
больше ни на чем не попадался.
Единственный инцидент, который наделал много шума, произошел с
Раскером, а точнее - с его личной шпагой, чье иззубренное в сражениях
лезвие было так дорого его хозяину, что даже когда Раскер ложился спать,
шпага всегда находилась поблизости. И вот однажды, мрачным и бурным утром,
эта шпага была обнаружена на высоте двадцати саженей от земли, привязанной
к флагштоку сторожевой башни над входом в академию. Сначала, разумеется,
Раскер рвал и метал, тем более, что гнев его подогревался
многозначительными ухмылками восьми рабочих, которые прибыли с лебедкой и
канатами, чтобы снимать с шеста имущество Раскера. Однако впоследствии в
его высказываниях на эту тему сквозили гордость и уважение к тому, кто
сумел скрытно проделать такую шутку, которая и в хорошую погоду требовала
немалой физической силы и сноровки.
- Кто бы ни был этот негодяй, - признавался он Сэнтону, - это
прекрасный курсант, который может служить гордостью для всей академии. Но
если я когда-нибудь узнаю, кто это сделал - тот может завещать Господу
все, что останется от его задницы!
Удивленные ночные часовые ничего не слышали. Ни один человек не
входил ночью в их караульное помещение. Следовательно, все было проделано
снаружи - сначала десять саженей мокрой вертикальной стены, сложенной из
камня, а потом еще десять саженей флагштока.
Нарушитель спокойствия так и не отыскался. Что более всего любопытно,
так это то, что и среди курсантов о нем ничего не было известно. Слухи,
передававшиеся из уст в уста, склонны были приписывать эту честь Кевину, а
сам он только улыбался, слушая, как Раскер объясняет аудитории все
трудности, которые грозят смельчаку, решившемуся взобраться в шторм на
такой высокий флагшток.
Сам Раскер ни капли не сомневался в виновности Кевина, но у него не
было ни признания виновника, ни неопровержимых доказательств его вины, и
поэтому он не мог настаивать на наказании. Этот случай никогда не
рассматривался непосредственно. Лишь десять дней спустя Раскер прикоснулся
к нему почти вплотную, когда выбрал Кевина, чтобы тот продемонстрировал
новичкам, как нужно без помощи рук взобраться на высокую стену.
- Вы, козлята, думаете, что это действительно так легко, как кажется?
Особенно, когда это проделывает умница Кевин? Но попробуйте проделать то
же самое, да еще ночью, во время шторма, да еще когда у вас в зубах шпага!
Кое-кто в нашей академии однажды проделал это.
Он замолчал, предоставив новобранцам проникнуться благоговейным
трепетом при мысли об этом, а сам, хмурясь, наблюдал, как Кевин
карабкается на вертикальную каменную стену. Затем он нахмурился еще
сильнее и громко добавил, глядя вверх:
- Да, однажды!
Как и ожидалось, Кевин достиг совершенства в обращении с оружием, а
также в наиболее опасных разновидностях рукопашного боя. Раскер однажды
проговорился, что едва ли будет преувеличением сказать, что безоружный
Кевин гораздо опаснее, чем большинство фехтовальщиков при оружии. Кевин
очень быстро понял, что любая разновидность смертоносной науки держится в
равной степени на физической подготовке и на дисциплине ума. Многие же
оказались не способны постичь эту связь и потому остались простыми
солдатами с весьма ограниченными способностями.
Его обучали также языкам, истории и философии, и во всем этом он
показал себя столь же способным и блестящим учеником, как и в атлетике, и
в военной подготовке. Он изучал науку выживания в пустыне, учился
незаметно подкрадываться, прятаться и маскироваться, он изучал ловушки и
секретные сигналы и коды. Он обучался искусству верховой езды и постиг все
тайны взаимоотношений между всадником и конем. И всеми этими науками он
овладел в совершенстве, словно он родился не в море, а на суше.
Тем не менее все это время он оставался в стороне от тех отношений
товарищества, которые обычно возникают среди молодых людей, живущих
нелегкой жизнью военного лагеря. Эта его равнодушная сдержанность
приводила к тому, что кое-кто называл его за глаза "холодным ублюдком". Но
даже когда подобные эпитеты достигали его слуха, Кевин нисколько не
беспокоился.
Накануне выпуска из академии Сэнтон сказал ему:
- Ты хорошо учился, Кевин... Быть может, слишком хорошо. Ты -
серьезный молодой человек, и это хорошо, потому что мы занимаемся
серьезным делом, но мне бы хотелось, чтобы ты научился смеяться, чтобы ты
научился видеть смешное вокруг себя и в себе самом. К сожалению, этому
нельзя научить, но смех может оказаться самым действенным оружием в самые
тяжелые минуты.
Незадолго до своего восемнадцатилетия Кевин получил высшую
квалификацию, какую только мог получить выпускник академии, он стал
Королевским Рейнджером.
Дело в том, что очень большое количество кандидатов не могут вообще
закончить академию. Из сотни поступивших в нее шансы закончить обучение
имеют только человек тридцать. Квалификации Королевского Рейнджера
удостаивается всего один из пятидесяти таких выпускников. Таким образом
как бы признается, что в искусстве владения оружием, в знаниях и
искусствах лучшего человека не сыскать. Однако в случае с Кевином решение
вовсе не было единодушным. Хотя по результатам экзаменов Сэнтон и
проголосовал за присвоение Кевину столь высокой квалификации, однако он
сделал оговорку, что, возможно, Кевину не удастся мудро распорядиться
своим умением, находясь на службе.
Сэнтон пишет по этому поводу: "Хотя Кевин, вероятно, не согласился бы
с этим, но глубоко внутри него продолжает жить огромное чувство вины за
гибель родителей и товарищей. В одну из минут откровенности он однажды
посетовал: "Если я так хорош, то почему я ничего не смог сделать, чтобы
спасти их?" Таким образом, Экклейн, очень может быть, что мы выпустили в
мир отлично тренированного и обученного демона и, боюсь, этот мир придется
ему по вкусу".
Все сходятся на мысли, что на первый взгляд Кевин вовсе не бросается
в глаза. Кто-то однажды сказал, что Кевин может затеряться в толпе из трех
человек. Но стоит только обратить внимание на его глаза, и ваше внимание
будет полностью поглощено ими. Глаза у него глубокого сине-зеленого цвета,
каким бывает море на глубине, за волноломами, и кажется, что Кевин
наблюдает за человечеством именно с такой, дальней дистанции; не с мрачной
усмешкой, как было раньше, и не с подозрением, а с холодным вниманием и
тщательностью. Ощущение этого только усиливается легкой морщинкой, словно
он пытается все время разглядеть что-то на горизонте. Многим
представляется, что Кевин постоянно насторожен, каждую ночь ожидая нового
нападения убийц; во всяком случае, на лице его постоянно отражается
какая-то мрачная тяжесть, которая не должна бы обременять юношу в таком
возрасте - а тогда ему было девятнадцать.
Мать часто шутила, что его волосы цветом напоминают поджаренную
пеньку якорного каната и что они такие же непокорные. Кевин стрижет их
короче, чем принято, и они выглядят неровными, словно хозяин сам подрезает
их ножом, что, собственно, Кевин и делает. Одевается он по-прежнему
скромно, хотя и мог бы позволить себе что-то покрасивее на деньги,
вырученные от продажи шхуны и груза.
На расстоянии он производит впечатление человека всего на два пальца
выше среднего роста и атлетического сложения, хотя ничего особо
выдающегося не бросается в глаза, но стоит только подойти поближе, увидеть
мощные запястья рук и ширину плеч, и сразу его истинные размеры и
подлинная сила становятся очевидны. В его редких словах или во внезапном
движении сквозит такой мощный потенциал, такая страшная угроза, что
кажется, что если возникнет какая-то внезапная опасность, он отреагирует
на нее подобно огромному дикому коту. Да и в походке его не чувствуется
излишней твердости, Кевин движется с мягкой кошачьей грацией и
осторожностью, словно каждую минуту ожидает того, что земля вдруг уйдет
из-под ног. Издалека эта его постоянная морщина на лбу и манера двигаться,
наклонившись к убегающей вперед дороге, делает его похожим на юношу,
стремящегося к важной цели, полным непреодолимой решимости этой важной
цели достичь. Если воспользоваться цветистым выражением Раскера, то "он
выглядит так, словно увидел с десяток медведей, выходящих из леса".
В своей вере он прямолинеен и честен, он поклоняется Маррину -
грозному божеству моря, однако весьма скептически относится к чарам и
волшебству, держась, впрочем, от них на почтительном расстоянии. И хотя он
спокойно переносит небольшие заклинания и чудеса, но истинная природа
более сложных сверхъестественных явлений остается для него той областью,
которую он предпочитает не замечать.
На те деньги, что выручил за шхуну и товар Рейлон Уотлинг, Кевин
выкупил свой контракт на королевской службе и посвятил свою верность и
честь служению закону и добру. Прошлой весной он уехал прочь из Латонии,
направляясь по пустоши Северо-восточного царства, в Норденор, но в
последнее время появились слухи о том, что он направился вниз по реке. Он
часто высказывал желание возвратиться в Кингсенд, поэтому логично было бы
предположить, что, когда после весенней распутицы дороги снова станут
проходимыми, он тронется по Большому Западному торговому пути. И, может
быть, по дороге он столкнется с тем безмозглым злом, что в последнее время
превратилось в настоящее проклятие всех дорог, и поучит его хорошим
манерам.
Этот Кевин из Кингсенда очень важен. Я чувствую в нем присутствие
чего-то значительного, хотя и не могу определить его сути, естества.
"Там что-то есть, что-то, чего я не могу распознать, и оно сердится
на меня".



1

Поехал как-то раз герой, и дерзкий, и отважный,
Дозором пустошь обойти -
участок очень важный,
Он - молодой герой, но встретится со старым,
На мир глаза его глядят с отвагой небывалой.

И под цветущим деревом, как будто невзначай,
Он выследил дракона, который пил там чай.
- Ба! Что я вижу, черт возьми,
опять дракон попался!
- Да это вовсе и не я, - дракон ему поклялся.
Из народной песни древних веков
"Уолтер отправился в первый поход".

Двое оборванных мужчин сидели, сутулясь от холода и прижимаясь
спинами друг к другу, на высоком скальном обнажении, которое вздымалось
над деревьями на гребне холма. Один из них уставился взглядом в одном
направлении, вдоль дороги, которая поднималась и спускалась по склонам
заросших лесом холмов и терялась в туманной дали. Второй глядел вдоль той
же грязной дороги в противоположном направлении. Оба были грязны и
промокли до нитки. Один из них, которого звали Истен, рассказывал анекдот:
"Так вот, этот возница, ему нужна была помощь, чтобы починить колесо.
Вот он и говорит этому парню из Верхнего Вейла, который там стоял:
- Эй, парень, сходи, позови отца.
- А я не знаю, где он, - отвечает парень.
- Он что, работает? - спрашивает возница.
- А я не знаю, - снова отвечает парень.
- Ну хорошо, значит, он дома?
- А я не знаю, - говорит парень.
- Ну, а как ты думаешь, он вообще-то в деревне? - спрашивает возница,
начиная сердиться.
- А я и этого не знаю, - снова говорит парень.
Тогда возница посмотрел этак, посмотрел на него, ты понимаешь как, и
говорит:
- А ты, олух, хоть что-нибудь знаешь?
- Ага, - говорит эта деревенщина, - я знаю, кто моя мать".
С этими словами рассказчик громко расхохотался, хлопая себя по бедрам
в полном восторге. Его товарищ продолжал хмуриться.
- Это не смешно, Истен. Я сам не знал своей матери.
- Ну ладно, - Истен почесал под мышкой, - тогда отгадай мне загадку.
Что такое: когда поймаю - отпускаю, а когда не поймаю, при себе оставляю?
- Это вши. Я знал эту загадку сто лет назад.
- Отлично. А вот такую загадку: за горой поле, большая часть
вспахана, меньшая - засажена, а по краям огороды. Это что будет?
- Ради всего святого, Истен. Я еще мочился в штаны, когда впервые
услышал эту загадку. И перестань, пожалуйста, надо мной смеяться. Я тебе
еще раз говорю - мне все это надоело. Мы просто впустую тратим время, сидя
на этом камне, как две облезлых вороны.
С этими словами он плюнул с обрыва вниз и некоторое время наблюдал,
как плевок исчезает в густом переплетении черных ветвей внизу.
- Слишком рано для того, чтобы по этой проклятой дороге проехало
что-нибудь стоящее, - продолжал он. - Это не дорога, а болото. Два дня мы
тут ждем, и за все это время мимо нас проехала всего одна повозка с
кожами, да еще по лесу промчалось что-то огромное, которое сопело и
фыркало... - Он бросил опасливый взгляд на темную стену мрачного елового
леса, росшего по гребню холма. - Я тебе точно говорю, Истен, мне ни капли
тут не нравится. Это дремучий лес, и мне даже думать не хочется, что тут
может водиться.
Истен с отвращением хрюкнул:
- Ты что же, хочешь вернуться в город, чтобы нас опять отметелили за
то, что мы попытались наложить лапу на тот никчемный кошелек? Мне что-то
неохота, - он выругался и тоже плюнул вниз. - Чтобы нас раздели и
выпороли! Этого оскорбления я вовек не забуду.
- Ты можешь злиться по этому поводу сколько тебе угодно, но только
тебе все равно не стать настоящим разбойником с большой дороги, таким,
какие обитают неподалеку отсюда, в дальнем лесу. Может быть, ты, Истен, и
не замечаешь этого, но мы совсем не такие, как они - настоящие кровожадные
бандиты с Западных холмов, с их ужасными зверями и всем прочим. Да они нас
на обед сожрут и не поперхнутся.
- Ну вот, Норли, ты все пытаешься возразить мне. Мне кажется, что ты
не будешь доволен до тех пор, пока тебе не предоставится возможность
постоянно спорить со мной. Но сейчас я... - Он внезапно замолчал, поднялся
на ноги и уставился вдаль. - Сюда прется какая-то лошадь. Она там, на
востоке.
Норли тоже встал и стал пристально всматриваться в том направлении,
куда указывал Истен.
- Но я ничего не вижу, - возразил он.
- Конечно же нет. Ты слеп как крот. Большая черная лошадь и человек,
который идет рядом с ней.
- Один человек?
- Да, всего один.
Норли нахмурился:
- Мне все это не нравится, Истен. Человек, который отважился
отправиться в путь в одиночку, наверняка сможет о себе позаботиться. Будет
лучше, если мы дадим ему пройти мимо.
- Нет! - Истен подтягивал обрывок веревки, на котором держались его
брюки. - Мы же не зря влезли в это дело. Нас двое, а он один, и это
повышает наши шансы, если только мы станем действовать так, как я задумал.
А ты, если думаешь, что я здесь расселся для того, чтобы просто смотреть,
как этот подарок проедет мимо, напевая "Благословенна будь, Синяя
птица...", то ты такой же простак, как кот сапожника.
Норли покачал головой:
- Все равно мне это не нравится. Ты сказал, у него очень большая
лошадь? Наверняка это кто-то из военных. Мне что-то не хочется грабить
никаких военных.
- А вдруг это торговец лошадьми? Низкорослый, одноглазый, да еще
хромой на одну ногу? Тебе бы это больше понравилось? - Истен улыбался
широкой, беззубой улыбкой.
- Ну... - он шмыгнул носом и утер тыльной стороной ладони. -
Действуй, как договорились. Я пойду дальше по дороге со своим мечом и
спрячусь вон в тех камнях. - Истен вытащил заржавленный, иззубренный
клинок, рукоять которого была слегка обломана у конца. - А когда я выскочу
на него, ты начинай целиться в него из лука, прямо отсюда. И поторопись,
чтобы не получилось так, что я стану указывать ему наверх, где должен
стоять ты, а тебя вдруг не окажется. И ради всех богов, Норли, не знаю,
сколько их есть, пять или шесть, поосторожней с луком! Я знаю, что ты не
видишь дальше наконечника стрелы, но все же постарайся не приближаться ко
мне, когда будешь стрелять. Я не хочу, чтобы ты проткнул мне зад своей
стрелой.
- Мне кажется, тетива чересчур отсырела, - пробормотал Норли.
- Норли... - воскликнул Истен, но Норли продолжал хмуриться.
- Все-таки мне все это не нравится.


Кевин начал разговаривать со своим конем с того самого дня, когда он
купил его.
- Эй, лошадка, ты, пожалуй, изумительная штучка, не так ли?
Конь наклонял свою крупную голову и рассматривал Кевина своими
мрачными карими глазами, размерами немного уступающими донышку пивных
кружек. Торговец же оглядывал Кевина, рассматривая его одежды и пытаясь
оценить его повадку.
- Это очень хороший, большой конь, сэр. Как раз для вас, как мне
кажется. Большой и страшный конь, если он захочет, то въедет с вами прямо
на стену замка; только для того, чтобы набить ему подкову, вам понадобится
десять или двенадцать здоровых мужчин.
Кевин полюбил лошадей с самого начала, с тех пор как в академии он
познакомился с некоторыми приемами конного боя.
- Клянусь всеми богами, - сказал он коню, - ты - король лошадей!
Конь не возразил, и с тех пор эта односторонняя беседа продолжалась и
продолжалась. Кевин считал, что это совершенно безвредная привычка. В
городе ему приходилось встречать людей, которые беседовали с пустым местом
и умудрялись при этом получать ответы. Поскольку Кевин путешествовал в
одиночку, то и советовался он только с самим собой; в любом случае он не
стал бы вступать в разговоры с первым встречным. Конь же обладал тем
преимуществом, что не перебивал, не возражал и не бормотал себе под нос,
как помешанный. Это действительно был очень хороший слушатель. Он следовал
чуть сзади, согласно кивал при каждом шаге, а его массивные копыта
расплескивали грязь во все стороны. Голова его была опущена, глаза
полузакрыты, и казалось, что стоит Кевину остановиться, и конь либо заснет
на полушаге, либо налетит на него.
Но это был не просто чудовищно большой конь: это была настоящая
боевая машина. Ноги коня напоминали колоды, а голова была такого размера,
что может привидеться только в кошмарном сне. Спина этого огромного
животного находилась на две ладони выше человеческой головы, поэтому очень
многим казалось, что к коню такого размера непременно должна прилагаться и
лестница, чтобы взбираться по ней наверх.
Конь этот в полном боевом облачении, чувствуя на спине вооруженного
всадника и видя перед собой врага, превращался в сеющее ужас создание. Ни
дремоты, ни тупого безразличия, ни полуприкрытых глаз. Вместо всего этого
конь приобретал демоническую внешность. На одной из тренировок этот конь в
щепы разбил семь манекенов за время, за которое не успел бы упасть на
землю подброшенный камень. Головы двух из этих манекенов отыскали потом
шагов за двадцать от того места, где произошло показательное сражение.
Но теперь это была просто большая и грязная лошадь, которая плюхала и
булькала в грязных колеях долгой-долгой дороги. Поводья небрежно свисали с
седла. На коне была надета только широкая нагрудная пластина, а все
остальное снаряжение и экипировка, в том числе и имущество всадника, было
приторочено к седлу или размещено в седельных сумках, так что щит тоненько
звякал о стальные пластины сбруи при каждом шаге.
"Лигу проходи пешком, лигу проезжай верхом", - гласило старинное
правило; этого правила следовало придерживаться, если нужно было в долгом
пути сберечь коня и одновременно размять ноги. Но теперь, оглядываясь
назад, Кевин думал, что это дюжее животное вполне могло бы нести на себе
целого быка в течение дня, а под вечер еще и сразиться с дюжиной раненых
медведей.
Он шагал на некотором расстоянии, чтобы та грязь, которую
разбрызгивали могучие копыта, не попадала на него. Сам он навьючил на себя
то, что в академии называлось "снаряжением и оружием первой необходимости"
и которое проще было надеть на себя, нежели нести в руках. Тонкая
подпоясанная кольчуга длиной до середины бедра свисала из-под простого
нагрудника. Широкий меч в ничем не украшенных ножнах был укреплен за
спиной, рядом с колчаном стрел, так что и то и другое можно было без труда
достать через правое плечо. В левой руке Кевин держал ненатянутый длинный
лук и одну стрелу, хотя из-за сырости тетива лука ни на что не годилась. С
пояса свисал на бедро старый кривой нож в побитом чехле. Притороченный к
седлу щит был простой ромбической формы и также не нес на себе никаких
украшений, кроме круглых заклепок, которые крепили усиливающие конструкции
щита. Углы его острыми кончиками торчали вперед.
Теперь, когда снова выглянуло солнце, темный капюшон его бурого
дорожного плаща был откинут на плечи. Темные шерстяные гамаши были
заправлены в высокие кожаные ботинки, доходящие почти до колена. Спереди к
ботинкам были прикреплены клепанные металлические поножи, защищающие ногу
от голени до колен. И весь он почти до пояса был забрызган дорожной жирной
грязью.
Несмотря на то, что последний, внезапно начавшийся дождь так же
внезапно прекратился и спрятался где-то между холмами, это почти ничего не
меняло. Резкие, внезапные порывы ветра низвергали с деревьев настоящие
водопады сверкающей холодной воды. "Ну, да, - думал Кевин, - извечные
жалобы путешественников: холодные ноги и промокшая задница". Теперь ему
придется снова чистить оружие и амуницию, чтобы не дать ему заржаветь.
Если бы он мог также отчистить те грязные пятна, которые, как ему
думалось, пятнают его изнутри...
Кевин с любопытством наблюдал за повадками ветра, царствующего в этих
холмах. Они сильно отличались от тех, к каким Кевин привык на море, словно
их раздували совсем другие духи. Подобно легендарным лесным котам, они,
казалось, подолгу лежали в ожидании, прячась за грядами холмов, чтобы
оттуда внезапно броситься на неосторожного путника, обрушиться на него с
крутых склонов шаловливым дуновением или дождем, а затем юркнуть куда-то в
лощину между холмами, и тогда яркое солнце снова сверкало в небе. Стоял
как раз месяц Майор - месяц Цветущей Луны, как его называли некоторые, и
раннее теплое лето уже бушевало в нижних землях. Кевин проходил по этим
землям, где ласковые ветры ерошили кудри юной листвы и где небеса
светились такой невероятной голубизной, что казалось, стоит чуть задеть
их, и они зазвонят, словно огромные колокола, в которые, бьют где-то за
горизонтом. Но по мере того, как невысокие холмы горбатились все выше и
выше, по мере того, как все круче уходила вверх дорога, казалось, что
Кевин путешествует навстречу времени. Низкие, быстрые облака все чаще
разражались дождем, холодным потоком стекающим затем по темным и голым
откосам, а на дальних вершинах, когда на краткое время рассеивался туман,
Кевину случалось увидеть сверкающие покровы нерастаявшего снега.
- Да, короткая нам выпала весна, - говорил Кевин, обращаясь к коню. -
Мы снова возвратились к зиме.
Мимолетная улыбка тронула губы Кевина, он припомнил жилистого и
беззубого старика - вышедшего в отставку после тридцати или более лет
королевской службы ветерана, который занимался в академии вооружением и
экипировкой.
- Не важно, куда вы стремитесь, парни, вы там будете! - говаривал он.
- Нет смысла возвращаться назад, там вы уже побывали.
Курсанты смеялись и повторяли эту фразу друг другу до тех пор, пока
она не стала частью фольклора академии.
- Не важно, куда мы стремимся, - сказал Кевин коню, - мы все равно
туда попадем!
И вот теперь он шел навстречу крутым холмам и ветрам.
Точного места назначения он пока не имел. Однажды у него уже было
место, которое называлось домом. Он знал, что это место находится на
западе, но оно далеко. На запад, к морю, которое называлось Внешним
Пределом, а затем, кажется, на юг. Если он туда попадет, он сразу узнает
эти места. По временам ему казалось, что он отступает от чего-то в большей
степени, чем от своей цели. Целыми днями он, бывало, мрачно хмурился,
глядя вперед, где дорога совершала все новые и новые повороты, двигаясь
внимательно и осторожно, но не ожидая за этими поворотами ничего
особенного. Ему говорили, что дорога опасна для одинокого путешественника,
но он лишь улыбался в ответ на предостережения. Он зашел уже в такую даль,
а единственной серьезной опасностью, с которой он столкнулся, была
опасность подвернуть ногу в глинистой колее. Со времен академии он прошел
очень длинный путь, часть которого пролегала через Северо-восточное
королевство и которую он постарается забыть как можно скорее - если
сможет.
Но кое-что шрамами осталось в памяти. И все, что человек в силах
сделать с этими глубокими ранами, это посмотреть в другую сторону и
постараться забыть о боли. Но все равно Кевин часто замечал за собой
беспричинную злость или раздражение. Словно какой-то невидимый демон
путешествовал вместе с ним, сидя на плече, и лишь только он начинал
чувствовать себя слишком комфортно, этот демон принимался нашептывать в
ухо: "Помни!.."
Именно это он шептал Кевину сейчас.
- А ну тихо! - громко сказал Кевин и нахмурился сильнее.
Как это прекрасно! Здесь он мог спорить с самим собой, повышать голос
на самого себя, разговаривать с самим собой, словно нищие уличные
попрошайки в городе.
- Добрый день, Кевин из Кингсенда, - произнес он с сарказмом в
голосе. - Как ты себя чувствуешь в такой прекрасный день?
- Спасибо, Кевин, - отвечал он себе. - А как твои дела?
- Все в порядке, Кевин. Спасибо за то, что беспокоишься обо мне. С
твоей стороны это весьма любезно.
- Ну что ты, мне это ничего не стоит. Единственное, что меня
тревожит, так это те воспоминания, маленький кусочек смерти, который
заставляет тебя быть таким сердитым.
- Сердитым? Да с чего бы мне быть сердитым? Просто от того, что я
потерял... - Кевин прервал диалог и криво улыбнулся. Если кто-то когда-то
заметит этакое его необычное поведение, то он всегда может сказать: "Не
обращайте на меня внимания. Это демон, сидящий на моем плече - видите его?
- и мы все время с ним разговариваем".
Дальше он шел, крепко сжав челюсти.
Он неслышно молился хоть какому-нибудь богу, который услышал бы его в
этой пустынной местности: "Пожалуйста... дай мне покоя".
Некоторое время назад он пытался вести дневник. Из всей литературы,
которая хранилась в библиотеке академии, дневниковые записки бывших
выпускников были наиболее интересным чтением, однако, пока он скитался по
северо-востоку, с ним не произошло ничего интересного и поэтому, по мере
того как дни и пройденные лиги пути оставались далеко позади и начинали
перепутываться друг с другом, достойных тем для записи оставалось все
меньше. Последняя запись в его дневнике гласила:
"В этот унылый день, точная дата мне неизвестна, и в этом унылом
месте, точное месторасположение которого меня не интересует, не произошло
абсолютно ничего".
Временами ему казалось, что он тяжело топчется на месте, в то время
как пейзаж медленно дрейфует мимо. Однажды, когда он чуть было не задремал
на ходу, он выхватил свой меч и оставил три глубокие насечки на гладком
стволе придорожного бука. При этом он подумал, что кто-то когда-нибудь
увидит эти насечки и заинтересуется, что бы это могло значить. Затем он
продолжил свой путь, гадая, будет ли это единственный след, который он
оставит после себя на земле.
Часто ему попадались следы старых дорог, ответвляющиеся по сторонам и
теряющиеся в лесу, едва различимые из-за поднявшихся в полный рост
деревьев. Изредка попадались разрушенные, наполовину скрытые
растительностью руины старинных построек или каменные стены, исчезающие
вдали, обозначающие границы заброшенных полей, ныне поглощенных лесом.
Когда-то здесь жили люди, была иная культура - плод иного времени, на
которой взросло время нынешнее. И Кевину было любопытно только одно - была
ли и тогда весна столь дождливым временем года.
Сама дорога, по которой медленно двигался Кевин в сопровождении
своего гигантского коня, явно была наезженной и наверняка была более
оживленной в сухое время года. Теперь же она больше напоминала ручей,
нежели проезжий тракт, и ни один путник не встретился Кевину. Прорезанная
глубокими колеями, она прихотливо следовала изгибам рельефа, в точности
следуя всем изгибам и коленам грязной, илистой реки, текущей по левую
сторону и петляя между лесистыми холмами. Иногда по сторонам этой дороги
показывались приземистые каменные строения или заброшенные приусадебные
участки крошечного размера, но Кевин не замечал их. Только один раз его
приближение было отмечено хриплым лаем одинокой собаки, которая облаивала
проходящего мимо Кевина из безопасного укрытия под рухнувшей каменной
плитой.
- Это, должно быть, Великая Западная торговая дорога, - сказал себе
Кевин. - Мосты здесь сложены из камня или из толстых бревен. Навряд ли
такие мосты станут строить лишь для того, чтобы раз в году проехать из
Верхнего Грюнта в Нижнюю Падь и обратно.
Затем ему довелось исследовать свежие следы, появившиеся на дороге.
Тяжелая трехколесная повозка вывернула с бокового проселка и повернула на
запад в том направлении, куда двигался и Кевин.
- Тяжелый груз, - определил Кевин. - А в упряжке неподкованная лошадь
или мул. Скорее всего, мул. Два человека, мужчина и подросток.
- Эй, коняга, возрадуйся! - обратился он к своему коню. - Мы не
одиноки. Теперь я ясно вижу, что в этой Великой Западной пустыне есть-таки
какая-то жизнь!
И он запел песню времен академии, чтобы скоротать путь:

Закрыта вратами проклятий и чар,
К Семи Адам идет,
Истоптана воинами, кто бежал,
Кто ночь в своем сердце несет.

Проклятие тем, кто в праздности жил,
Кто жаден, покорен и зол.
Проклятие тем, кто выбрал свой ад -
Остался здесь, не ушел.

- Какая гримаса судьбы, коняга. Не мы ли сами выбрали себе этот ад? -
вопросил Кевин.
Конь захлюпал грязью и закивал. Кевин засвистел мотив и стал смотреть
вперед, где дорога переваливала через вершину холма.


Норли посмотрел вниз на дорогу, где Истен делал ему яростные знаки,
чтобы он исчез из вида. Теперь и он слышал приближающийся топот конских
копыт. Судя по звуку, лошадь была довольно тяжелой, так как земля слегка
тряслась; к тому же в промежутках между ударами копыт до слуха Норли
доносилось какое-то едва различимое позвякивание. Норли нахмурился и
отступил назад от края утеса, откуда он мог видеть дорогу внизу.
- Никогда не приходилось слышать, чтобы сбруя так позвякивала, -
пробормотал он себе под нос. - Не нравится мне это.
Истен шмыгнул за кучу камней, которая окаймляла дорогу прямо под
утесом.
Наконец, размеренно бредущий конь с низко опущенной головой показался
из-за поворота дороги. Рядом с ним никого не было, и Норли непроизвольно
вытянул шею, чтобы лучше видеть. Истен тоже выглянул из-за своего
каменного укрытия, тщетно вглядываясь в то место, где дорога поворачивала
и пропадала из вида. Затем он повернулся к Норли и пожал плечами. Норли
пожал плечами в ответ.
- Должно быть, хозяин присел облегчиться, - прошептал он хрипло. - А
лошадь просто...
Но Истен яростно замахал ему рукой, чтобы он замолчал и отошел от
края обрыва.
- Да, может быть, и так, - пробормотал Норли, делая шаг назад.
Внезапно он застыл на месте: - Что за...
- Не поворачиваться. Тихо.
Голос был тихим и спокойным, почти как во время беседы. Норли
осторожно шагнул назад, потом сделал еще один маленький шажок. У него не
вызвало не малейшего сомнения, что тонкое острие, внезапно упершееся ему в
спину, означает какое-то острое оружие. Он осмелился слегка глянуть через
плечо и тут же пожалел об этом: оружие оказалось длинным сверкающим мечом.
Рукоять меча держал в руке молодой человек с холодным взглядом
сине-зеленых спокойных глаз, который изучал Норли пристально, слегка хмуря
брови. Норли попытался улыбнуться, желая дать понять, что он никому не
собирается причинить вреда.
- Хорошо, хорошо, - повторял он.
Молодой человек прижал к губам указательный палец свободной руки,
затем указал им на лук Норли. Норли послушно протянул оружие незнакомцу, и
тот легким движением прикоснулся лезвием меча к тетиве. Тетива лопнула с
тихим хлопком. Норли снова заулыбался и принялся кивать, давая тем самым
понять, что он осознает, насколько остер меч. Молодой человек тем временем
указал ему на тропинку, по которой можно было спуститься вниз на дорогу.
Меч сделал нетерпеливое движение, заставившее Норли поторопиться. Норли
быстро-быстро затряс головой и пошел вперед. И хотя острие меча больше не
касалось его спины, Норли продолжало казаться, что он все еще чувствует
его холодное прикосновение.
Наконец, Норли обогнул последний куст и вышел на дорогу. Молодой
человек подтолкнул его по направлению к камням, среди которых укрылся
Истен. Огромный конь мирно пасся возле дороги, там, где пробивалась сочная
молодая трава. На мгновение он поднял задумчивую голову с выражением
величайшей скуки в своих огромных глазах. Когда Норли приблизился, Истен
осторожно выглянул из-за валуна. Указывая на коня и на снаряжение, он
нахмурился и завертел головой.
- У нас могут быть проблемы, дружище, - прошептал он. - Хотел бы я
знать, где его хозяин.
Норли жалобно улыбнулся в ответ и ткнул пальцем себе за плечо.
- Он здесь, - сказал он, невесело усмехнувшись.
Молодой человек указал на Истена кончиком меча:
- Выходи-ка на дорогу.
Истен облизал губы и попытался улыбнуться.
- Мы просто прятались, сэр, - объяснил он, выходя на открытое
пространство. Его меча с ним не было. - Вы могли оказаться не столь
любезны, сэр. Прошел слух, что на этой дороге можно встретиться со
страшными разбойниками.
Юноша кивнул:
- Разумеется. И если я убью вас двоих, то двумя разбойниками будет
меньше.
- Ни в коем случае, сэр... - Норли повернулся лицом к страшному
лезвию. - Мы не бандиты, сэр. Мы с Истеном просто...
- Бедные путешественники, - закончил за него Истен. - Присели у
дороги, чтобы дать отдохнуть нашим стертым ногам.
Казалось, что в глазах молодого человека промелькнула тень улыбки.
- В этом случае мне придется убить вас еще и за то, что вы лжете, -
лезвие меча совершило легкое движение. Оба воришки отшатнулись.
- Вы слишком круты с нами, сэр, - промолвил Истен, несмотря на то,
что у него как-то стиснуло горло. - Ну, мы, может быть, и подобрали
кое-что, так, разное барахло, которое было потеряно кем-то у дороги. Но мы
ни разу никому не причинили вреда. Вот Норли - он из своего лука и в слона
с трех шагов не попадет. А что до меня, то как раз в прошлом году какой-то
мальчишка наставил на меня нож, так что я бежал без оглядки до самого
Нижнего Переката... - тут он снова облизнул губы. - Мы вовсе не такие, как
все остальные разбойники в этих краях.
Норли быстро кивал, подтверждая эти слова.
- Да, сэр, это истинная правда. Как грабители мы совершенно
безвредны.
- Зато я не такой, - сказал молодой человек, наклонившись к ним с
жестокой улыбкой. Грабители обменялись удивленными взглядами.
- Раздевайтесь. Снимайте ботинки и все прочее.
- Но мы...
- К тому же мне придется отрубить вам правые руки.
При этих словах Истен и Норли посерели. Норли попытался сделать шаг
назад, но колени его подгибались от ужаса.
- Нет, нет, вы не сделаете этого... - воскликнул Истен. - Что бы мы
не натворили, но мы не заслуживаем такого наказания. Честное слово, вы не
должны поступать с нами таким образом.
- Должен. Королевские дороги буквально кишат грабителями и
разбойниками.
- Мы оставим это занятие, - в подтверждение своих слов Истен снова
принялся истово кивать головой. - Прямо сейчас, сэр. Сию же минуту.
Пойдем, Норли... - и Истен попытался повернуться.
- Стоять!
Оба замерли на месте. Молодой человек, казалось, раздумывал.
- Очень хорошо, - сказал он наконец. - Руки я вам оставлю. Но ваша
одежда и обувь... ну-ка, снимите их и положите внутрь побольше камней.
Потом мы пойдем к обрыву, и вы бросите все это в реку.
- Но это же... - попытался возмутиться Истен.
- Прекрасная идея, - поспешно перебил его Норли. - Это будет весьма
справедливо.
- Но нам придется очень долго возвращаться в Риверсайд, а погода
стоит холодная, - не сдавался Истен, хотя это возражение и прозвучало
очень слабо.
Молодой человек твердо кивнул:
- Да, дорога трудна и холодна, и вы устанете и продрогнете, но все же
вы будете благодарны за то, что остались живы и в состоянии ощущать
усталость и холод. А теперь принесите сюда этот жалкий меч и смешной лук и
сломайте и то и другое пополам. Я не желаю, чтобы вы, два олуха, пытались
пригрозить ими кому-то еще. И предупреждаю вас: я буду частенько проезжать
по этой дороге, я буду заезжать в окрестные деревни, и если я еще раз
застану вас, занятых делом, которое мне может не понравиться, или если я
хотя бы услышу об этом, я разыщу вас и отрежу вам и правые, и левые руки,
а заодно и ноги. Поэтому считайте, что вам крупно повезло, что вы
оказались такими безмозглыми дураками и доставили мне немного
удовольствия, в котором я нуждался, ибо путешествие по этой жалкой дороге
заставляет меня изрядно скучать. А теперь - пошевеливайтесь!
И им пришлось пошевеливаться. Снова начался дождь, серая холодная
морось; ежась под этим дождем, они разделись догола и сбросили одежду в
реку.
- Говорил я тебе, что мне это не нравится, - шепнул Норли. - Это же
была твоя грандиозная идея - стать разбойниками. А ты еще говорил, что
быть выпоротым - это для тебя жуткое оскорбление! Как же ты это-то
переживешь?
- Доберемся до Риверсайда и украдем какую-нибудь одежду... -
прошептал в ответ Истен.
- Тихо ты! - перебил его Норли, и оба испуганно оглянулись на
молодого человека.
На губах его появилась тонкая улыбка.


Дорога уходила все дальше, по горам и по долинам, через леса и через
поля, в точности повторяя все повороты реки. Кевин вспоминал слова,
высеченные на каменном парапете на главном плацу академии: "Мужество.
Милосердие. Сила духа. Самоуважение. Благородство. Мудрость. Честь".
Затем он припомнил этих горе-разбойников. Да, похоже, он действовал в
соответствии с двумя, пожалуй, даже с тремя из этих принципов.
- Ах, эта никогда не кончающаяся битва со Злом! - саркастически
хмыкнул Кевин. - Самая большая опасность на дороге, похоже, вот-вот заснет
и брякнется на землю, да еще что-нибудь себе сломает...
Тем временем облака снова разошлись, уползли в холмы мокрыми
клочьями, и Кевин увидел в крутом горном кряже впереди широкий разрыв,
словно часть горной цепи была вырублена гигантским топором какого-нибудь
из богов. Река неслась через этот разрыв, прыгая с порога на порог, а
дорога, для которой река не оставила никакого пространства, принялась
взбираться наверх по вертикальной стене, чтобы высоко вверху отыскать
узкий уступ, по которому только и можно было пройти между отвесными
скалами и бурлящей рекой. Эти утесы означали конец скалистой горной
страны, которая вздымалась все выше и выше по направлению к северу,
укутанная туманной дымкой. Дорога шла через густой лес, который вскоре
сменился каменным распадком; все выше и выше, к самой высокой точке
перевала. Здесь неясно вырисовывающийся в тумане над тропой, огромный и
грубый гранитный блок заслонял буквально полнеба. Именно здесь Кевин
сделал остановку, чтобы дать коню передохнуть. "Как будто это ему на самом
деле необходимо", - подумал он лениво.
С левой стороны, под обрывом, виднелись вершины нескольких деревьев,
которым чудом удалось прилепиться к круче. Глубоко внизу бормотала река.
Глядя вперед с этого возвышенного места, Кевин увидел местность, снова
напомнившую ему о том, что где-то начинается лето. На западе его взгляду
открывалась уютная долина, по которой протекала блестящая под солнцем
река, а дальше вновь дыбились горы, опоясанные редкими облаками,
сверкающие своими снежными вершинами.
"Великая, иззубренная стена серого гранита, могучие горы Макааб,
напоминающие поднявшихся на дыбы драконов или ограду вокруг
преисподней..."
Эти строки неожиданно всплыли в памяти, их он прочел еще в академии,
в каком-то учебнике. Однако теперь он нашел, что те мрачные краски,
которые употребил дня описания этой горной страны автор тех забытых строк,
не совсем соответствуют тому, что теперь он видел перед собой, если это
действительно были прославленные горы Макааб. Внезапно его внимание
привлекло поведение коня. Он внезапно занервничал, поднял свою голову,
всхрапнул и настороженно уставился в одну точку, тревожно прядя ушами.
Острые скалы, громоздящиеся справа от дороги, внезапно стали похожими
на какое-то необычное, но правильное лицо. На естественном гранитном
основании были уложены гладкие обтесанные камни, которые образовывали
стену, выходящую прямо на дорогу. Целый ряд темных отверстий на верху ее
глядели на дорогу, словно злые и неподвижные глаза. Еще выше виднелась
полуразрушенная, искрошенная башня. Оглядывая эти заросшие руины, Кевин
нахмурился. Вокруг царила тревожная тишина, характерная для древних
развалин. Во многих местах стена выкрошилась и осыпалась, уступая напору
скрюченных древесных корней. Дикий виноград и мхи покрывали большинство
каменных блоков, подобно савану, а толстый слой гуано указывал, что теперь
в этих развалинах живут только птицы. Однако Кевин привычным движением
натянул на лук тетиву и подергал отсыревшую жилу. Дважды ему послышался
какой-то звук, донесшийся из глубины этого кладбища камней. Конечно, это
мог быть голос каменной куропатки, но конь Кевина продолжал подозрительно
шевелить ушами. Очевидно, он так не думал. Тогда Кевин положил стрелу на
тетиву лука, чтобы придать ей более удобное положение. Руины подчас
оказывались не настолько безлюдным местом, каким им следовало быть. Этому
Кевин научился в Северо-западном королевстве. И вообще он научился в тех
краях слишком многому.
Дорога огибала один из углов древней стены. За этим поворотом Кевин
обнаружил накренившуюся на бок нагруженную повозку. Тяжелое колесо со
спицами отвалилось в глубокой колее. Неподалеку унылый мул тупо
рассматривал свои собственные следы, а двое - мальчик и мужчина -
подсовывали под накренившуюся повозку увесистые камни, складывая их
горкой. Тут же на дороге валялась свежевырубленная слега. Оба застыли,
каждый на своем месте, глядя широко открытыми глазами на Кевина и на его
коня.
Кевин приблизился, направил лук в землю и поднял в приветственном
жесте свою правую руку.
- Доброго дня тебе, путешественник, - произнес он традиционное
приветствие.
Человек у повозки напрягся, быстро глянул через плечо и снова
посмотрел на Кевина.
- Мое имя - Кевин из Кингсенда, - это тоже было традицией и формулой
вежливости - назвать себя.
Мужчина снова посмотрел в сторону, тревожно оглядел дорогу за спиной
Кевина и зубчатый край стены, нависающий над ними.
- Тогда вы правильно держите путь... Мое имя Пратт. Это мой сын.
И снова его взгляд уперся в старинную каменную кладку. Подросток же
продолжал разглядывать Кевина, временами вздрагивая