и соседи расцвели, как два куста герани.
С названиями блюд я определился, но в винах по-прежнему мало что смыслил. К счастью, Маша взяла инициативу на себя. В тот день я узнал массу нового: маринованное мясо – «карпаччо», посыпанное пармезаном, горечь салата с заправкой из лимона, мягкое сухое вино с привкусом свежего винограда, пикантный сыр «горгониола», подаваемый к десертному вину, восхитительные трубочки «канноли», фруктовый шербет…
Итальянский антураж зажег в ней настоящее пламя. Макс и здесь оказался прав. Говорить мне много не пришлось: Маша с горящим взором рассказывала о времени, проведенном в Италии. Затем последовала длинная история о том, как ее героическая итальянская бабушка познакомилась с не менее героическим русским дедушкой. И так далее… всего не упомнишь.
Я делал вид, что внимательно слушаю, наблюдая за ее лицом, улыбкой, удивительными глазами с их поистине гипнотической силой. Не верилось, что все это для меня…
Без четверти одиннадцать материализовался наш труженик Сергей. Поскольку «Росси» закрывался, он повел нас в смежное заведение под названием «Икорный бар», где мы в полной мере насладились рыбными деликатесами, красной и черной икрой. Эти вкусности мы запивали мягкой анисовой водкой родом из Финляндии. Правда, пили в меру: Маша равнодушна к алкоголю, а я пьянел и без допинга. К счастью, за все время нашего рандеву мы не коснулись темы Макса. Ни слова, ни намека на то, почему мы здесь оказались.
Сергей снова материализовался в начале второго ночи, проводил нас до апартаментов. Прежде чем пожелать хорошего отдыха, он вкратце ознакомил с удобствами.
– Имеется спутниковое и кабельное телевидение. Мини-бар в вашем полном распоряжении, в шкафу вы найдете все необходимое…
Меня это мало интересовало. С замиранием сердца я жаждал узнать, есть ли у Маши пути к отступлению, – одна или две кровати в номере.
– Желаю приятно провести время…
Маша отправилась в ванную комнату, я метнулся в спальню, которую отделяла от комнаты небольшая перегородка. Йес! Огромная двухспальная кровать – одна на двоих!
В номере все дышало уютом и тем особым комфортом, какой могут дать высоченные потолки, украшенные старинной лепниной, добротная мебель, ковры на полу. Я принялся изучать содержимое мини-бара и выбрал бутылку сухого вина.
Маша отсутствовала довольно долго, зато вознаградила меня в полной мере. На ней остался голубой махровый халат, волосы рассыпались по плечам. Комнату заполнил аромат очень нежных шлейфовых духов. Мы расположились в двух глубоких удобных креслах, между нами был лакированный столик с фруктами, цветами в плетеной корзине и бутылкой вина. Мы просто сидели и говорили ни о чем. Беседа плавно перетекала с одной темы на другую – кроме одной-единственной, запрещенной для нас обоих… Та ночь принадлежала только мне. Я это видел и упивался каждым мгновением.
Она отпила глоток вина, призывно глядя мне в глаза. Коварство хорошего вина в том, что незаметно можно выпить лишнего и поддаться эротической магии напитка. Именно это и произошло с моей девушкой. «Меньше болтовни – больше дела», – вспомнил я инструктаж Макса, отодвинул кресло, опустился перед ней на колени, прижался губами к ее руке.
Маша вздрогнула, глубоко вздохнула, ее ладонь зарылась в моих волосах. Наклонившись поближе, она прошептала:
– Сбегай в ванную и побыстрей возвращайся…
Когда я вернулся, спальню окутал полумрак. Отраженный свет падал от торшера в смежной комнате. Ее глаза блестели, волосы рассыпались по подушке. Ее грудь, упругая и горячая, вздымалась и опадала под моими губами. Наши руки беспорядочно блуждали, изучая друг друга. Я покрывал поцелуями шею, плечи, живот, пьянея от запаха бархатистой кожи. Наконец я приник к губам, о которых так долго грезил, – мягкие, полные, чарующе чувственные, совсем как в моих эротических снах. Она целовалась нежно, почти застенчиво, скользя языком во рту. Мои пальцы скользили вокруг ее набухших сосков, тело, наэлектризованное возбуждением, стремилось слиться с моей ожившей мечтой, но я понимал: спешить нельзя, иначе можно все испортить. Она сама подала знак, и я сделал все очень нежно. Мы закружились в ритме страсти. Тела покрылись испариной, она что-то бессвязно шептала. В предвкушении кульминации Маша вся устремилась навстречу, я усилил мощь натиска и почти пригвоздил ее к постели. В какой-то момент мне показалось, что мы с ней единое целое. Это длилось всего мгновение, потом я услышал ее стон, потом – ослепительная вспышка…
Она заснула почти сразу – как маленький ребенок, свернулась калачиком, повернувшись ко мне спиной. И это все? Так мало?! Я не мог заснуть, я чувствовал себя изголодавшимся гурманом, которого покормили с ложечки. Ну ничего, проснется, наверстаю. До вечера не выпущу ее из постели…
С этой мыслью я нырнул в небытие, а когда проснулся, постель пустовала.
Маша, выходи скорее, котенок, я по тебе безумно соскучился…
Тишина.
Нет, только не это!
Одеяло отлетело в сторону, я бегом пересек комнату, рванулся в ванную. Халатик, женские тапочки с пушистыми мышками и сакраментальная надпись на зеркале, выведенная губной помадой: «Прости меня, Влад!»
Могла бы и не писать. Сделала только больнее. Ушла бы по-английски, без банально пафосных надписей.
Я вернулся в комнату. На глаза попался буклет с перечнем услуг, предлагаемых отелем. В конце концов, у меня еще целый день. Глупо торчать в номере и напиваться в гордом одиночестве. Еще глупее тащиться в свою коммуналку и проливать слезы по разбитому сердцу. Столик оплачен, будем пировать. Настоящий мужик снял бы какую-нибудь куклу, но на это не хватит пороха…
Я обнаружил в шкафу спортивный костюм. Потом качался в тренажерном зале, потел в сауне, плавал в бассейне, кряхтел под сильными руками массажистки и вдруг поймал себя на мысли, что это всего лишь мое тело. Душа тянулась к Маше, но не могла найти.
Сергей больше не появлялся, за что ему низкий поклон. Похоже, он владел полной информацией, а потому из чувства такта обо всем договорился и вовремя исчез. На исходе второго дня я собрался домой, попросив у консьержки аккуратно упаковать парадную одежду в коробку.
Я не хотел оттуда уходить, чувствовал себя ребенком, которого волокут домой из Диснейленда, Золушкой в мужском обличье, без всяких шансов на будущее. Когда за мной закрылись двери пятизвездочного отеля, а швейцар даже не улыбнулся на прощание, захотелось завыть от тоски – больше никаких лимузинов, никаких ангелов-хранителей, никаких волшебных ночей… Здравствуй, привычная шкура повседневности.
Когда женщинам больно, они поплачут, и на душе станет легче. У мужиков есть алкоголь, великий и убийственный утешитель.
Тачку ловить я не стал. После «Линкольна» любая покажется тарантасом. Домой добрался на метро, купил бутылку водки, нехитрой закуски и напился в хлам. Тяжко снимать смокинг баловня судьбы и влезать в дубленую шкуру молодого российского эскулапа. Одно утешало: я все-таки увидел свой «Париж» и теперь могу спокойно умереть.

Глава 6

Мобильник у Маши, естественно, не отзывался. Пришлось звонить на домашний номер.
Мне ответил голос Снежной королевы, резкий и громкий:
– Маши нет дома!
– Тамара Михайловна, это Влад. Позовите ее, пожалуйста, буквально на два слова.
Молчание – пятнадцать секунд, двадцать. Наконец трубку взяла Маша:
– Привет…
Голос абсолютно чужой. Правильно, всего один раз переспали. Секс – не повод для знакомства.
– Мы увидимся?..
– Владислав, не надо. Не заставляй меня сожалеть о том, что я сделала. Это как наваждение какое-то…
Мы помолчали, после чего она произнесла ненавистную мне фразу:
– Давай останемся друзьями.
Где-то я это уже слышал… Каждый мужик, если он, конечно, не Брэд Питт, слышал ее хотя бы раз в своей жизни.
– Конечно. Как скажешь. Сделаем вид, что ничего не случилось, со временем будем дружить семьями, а в старческом маразме сожалеть об упущенных возможностях. Я ведь многого не прошу. Может, в двух словах объяснишь, что произошло?
– Ты прекрасно понимаешь, в чем дело. Или ты внезапно получил наследство?!
– При чем тут это? Я люблю тебя!
Опять молчание. Да что же это такое!..
– Именно поэтому я и ушла.
Вот оно, величие женской логики! Я сделал попытку выйти из разговора так, чтобы оставить щелочку надежды:
– Ладно, Маша, согласен, нам нужно сделать тайм-аут, разобраться в своих чувствах. Но, согласись, было здорово, правда?
– Да… Извини, маме нужен телефон.
– Хорошо, целую.
Ну что, пора на электрический стул. Следующий звонок – виновнику торжества:
– Твой трон уже под током?
– Не думал, что ты так скоро…
– В смысле, на тот свет не торопятся? Спасибо за все. Вечер удался. Теперь я готов вступить в партию потустороннего. Партбилеты уже напечатал?
– Будешь почетным вторым номером.
– Надеюсь, нас увековечат в бронзе.
– Знал, что ты меня не подведешь.
– Надеюсь, ты помнишь, что семья у меня малообеспеченная, живет на самом Дальнем Востоке, так что назначаю тебя спонсором и распорядителем моих похорон. Если не трудно, по христианскому обычаю.
– Чудак. Какие похороны?! Риск не больше, чем в прыжке с парашютом.
– Понятно. Когда стартуем?
– В пятницу вечером.
– Кстати, ты Маше звонил?
– Да брось ты. Очередной приступ вины. У девушек это быстро проходит.
– Так звонил или нет?..
– Звонил. Сказала, что ненавидит нас обоих, а себя больше всех.
– Так я и думал.
– Не переживай, все под контролем.
Тогда до меня не дошел смысл этой фразы.

В четверг я пошел в церковь. Накупил свечей, поставил за здравие родных и близких. Постоял перед иконой Спасителя, прочел единственную известную мне молитву. Под куполом царило спокойствие и умиротворение, и все же я чувствовал некоторую неловкость за свои скудные познания в области религии. Надо бы с батюшкой посоветоваться, но ни одного не видно. Куда они все исчезают? А если человеку плохо?! Посадили бы дежурного, что ли… Одни служительницы юбками шуршат.
Однажды я захотел исповедаться, причаститься, даже приготовился к этому событию, но как подумал, сколько грехов накопил за всю сознательную жизнь, тошно стало. Вкратце священнику не расскажешь, в тетрадке подносить как-то нелепо, а сзади поджимает очередь таких же страждущих. Господи, куда ни ткни – везде очереди, только кресло Макса свободно. Никто не жаждет надеть петлю на шею. Если покопаться в себе, наверное, в тот момент я просто струсил.
На этот раз я добирался до фазенды своим ходом. Макс провел меня в гостиную, оформленную в охотничьем стиле. На стене висело с десяток несчастных птичек и зверушек и как апофеоз – голова огромного кабана. В маленьких стеклянных глазках, которые пристально глядели на зрителя, сосредоточилось столько ненависти к двуногим тварям, умертвившим его во цвете лет, что хотелось поскорей отвернуться к чучелу спиной. Что я и сделал.
В гостиной меня ожидал первый сюрприз: на сцене появился еще один персонаж.
– Знакомьтесь. Серж, это Влад. Влад, это Серж.
– Очень приятно, – солгал я.
Новый знакомец лгать не стал. В кресле сидел долговязый молодой человек с вытянутым лицом, длинными темными волосами и карими глазами немного навыкате. Мне никогда не нравился такой разрез глаз, в нем есть что-то агрессивное. Он вяло пожал мою протянутую руку и произнес, обращаясь больше к самому себе:
– Вообще, не знаю, как мы обойдемся без резервного источника питания.
Серж обладал странной способностью начинать почти каждую фразу где-то с середины предложения. Начало звучало только в его голове. Приходилось постоянно напрягаться, чтобы держать нить. Понятно, что общение с таким собеседником быстро утомляло. Бог ты мой, и этот человек будет наблюдать за моими конвульсиями! Меня слегка передернуло. Как оказалось позже, не просто наблюдать.
Макс мерил шагами гостиную.
– Все будет тип-топ. В сети бесперебойник, небольшое падение напряжения – не проблема.
Вот так: легко и непринужденно, словно два средневековых палача, рассуждали о добротности виселицы. Хотелось сорваться и убежать от этих экспериментаторов куда-нибудь в леса Амазонки.
Макс снизошел до комментария:
– Перед тобой компьютерный гений, создатель уникальной программы, контролирующей и моделирующий процесс синхронизации терминального состояния.
– Синхро… чего?
Макс терпеливо объяснил:
– Мы не доходим до состояния клинической смерти.
– И на том спасибо, значит, впереди у меня «овощная» перспектива.
– Не перебивай. Помнишь, я тебе рассказывал про изменение сознания при гипервентиляции? Это почти то же самое, только при гиповентиляции. Синхронизировать работу мозга и компьютерную программу по управлению биопроцессами – невероятно сложная задача.
Я вяло отозвался:
– Снимаю перед Сержем шляпу.
Парень расцвел. Гений-то падок на комплименты, не иначе в детстве недохвалили. Макс завелся:
– Тебе, наверное, известно о влиянии коры головного мозга на степень насыщения кислородом?
– Что-то слышал.
– В очень упрощенной форме – это то, чем мы занимаемся.
– Ребята, а может, вначале на крысах?
– Крыса не может рассказать о своих ощущениях. Именно это нас интересует больше всего. И вообще, мне казалось, что этот вопрос закрыт.
Я пробубнил:
– Это понятно.
Вспомнив итальянскую кухню, потянулся к бутербродам. Серж, до этой минуты не пошевеливший ни одним мускулом, молниеносно наклонился вперед и перехватил мою руку. Строго говоря, движение от меня ускользнуло, внезапно появилось ощущение холодных костлявых пальцев на запястье.
– Испортите одежду…
– В смысле?..
Странный парень откинулся на спинку кресла – видимо, решил, что сказанного вполне достаточно. На помощь пришел главный по полетам:
– На данном этапе трипы проводятся натощак, иначе может стошнить.
– Каким образом? Там не то что всякая дрянь, лишний глоток воздуха не проскочит.
– Никто тебя душить не собирается. Это пройденный этап.
– Это что-то новое. Я-то надеялся, что перед смертью хотя бы оргазм получу.
Макс усмехнулся:
– Свой оргазм ты уже получил.
Свою реплику подал новый знакомец:
– До начала осталось девять минут.
Я усмехнулся:
– Мы что, куда-то торопимся?
Серж выдал вполне законченный перл:
– Все надо делать вовремя, в таких делах расхлябанность недопустима.
В его тоне слышались терпеливо-усталые интонации – точь-в-точь, как у моей школьной учительницы математики, объяснявшей мне, полному дауну в точных науках, что такое квадратный трехчлен.
Парень педант, а по внешнему виду не скажешь.
Семь из девяти минут мы провели в молчании. Макс курил, развалившись в кресле, компьютерный гений изучал какие-то бумаги, я думал о Маше. В последние минуты всегда вспоминаешь что-то хорошее.

Ровно в шестнадцать ноль-ноль я переступил порог лаборатории. Ну что же, здравствуй, кресло. Клеопатра, ночь любви остались позади, впереди пропасть, и кто знает, что в ней окажется: тело или душа.
В устройстве многое изменилось. Стул для потусторонних трипов остался почти таким же, но количество проводов уменьшилось, а захваты на липучках исчезли. И самое главное: куда-то исчезла душительная лента. Ее заменила резиновая маска, похожая на маску для хирургического наркоза. Но все равно в этой кажущейся простоте мерещился призрак чего-то очень мерзкого. Во рту появился медный привкус, в коленках дрожь, лицо, наверное, побледнело, но убедиться в этом я не имел возможности – зеркала в лаборатории отсутствовали.
Я заставил себя сесть на трон – ноги уперлись в подставки. Стараясь не показывать панического страха, я произнес.
– Похоже, привязывать и душить при помощи удавки вы меня не собираетесь. Просто умертвите в этом противогазе? И потом, где спецодежда?..
– В этом нет необходимости. – Макс что-то там готовил на лабораторном столе. – Маска, скорее, регулятор процесса. Теперь мы достигаем эффекта кислородного голодания при помощи специального подбора препаратов и их дозировки. В дальнейшем мы собираемся отказаться и от этого. Ты почти ничего не почувствуешь…
Меня слегка передернуло:
– Надеюсь, «овощем» не проснусь?
– Не переживай, – успокоил компьютерный гений, – вся наша жизнь укладывается в отрезок между двумя номерочками: первый – в родильном отделении, второй – в морге.
– Умеешь ты подбодрить в трудную минуту… Завещай похоронить себя с ноутбуком в ногах.
– Я бы так и сделал, но меня кремируют.
– Не вопрос. Пусть будет, как в Древней Элладе, – куча компьютеров, большой костер, тело пылает, мониторы пылают и уносятся с тобой в загробный мир…
– Железо не горит.
– Это я образно. Ты вот что: если поймешь, что, твой комп ошибся, а мой мозг умер, убей меня. Очень тебя прошу!
Макс пресек мой юмор висельника:
– Влад, запомни: если вдруг почувствуешь что-то необычное, никаких экскурсий за пределы лаборатории. В противном случае у нас могут возникнуть проблемы.
– Каких экскурсий? – удивился я.
– Неважно. Потом поймешь. Главное – оставайся рядом. Обещаешь?
– Как скажешь, док.
Макс отрегулировал подголовник, закрепил на моей голове маску, электроды, ведущие к электроэнцефалографу, потом занялся измерительной аппаратурой. Серж целиком погрузился в свои компьютеры. Как опытный хакер, он презирал мышь, работая только с клавиатурой.
До этой минуты происходящее меня не очень беспокоило. Я еще надеялся, что все это игра, дорогостоящий прикол, псевдонаучный кураж. Но когда Макс подсоединил к вене капельницу, мне стало не по себе. Страх заполонил меня, проник в кожу, кровь, нутро, кости, мозг захлестнула волна древней памяти, но захватила не полностью, оставив тонкую полоску кристально четкой ясности, что с этой минуты я стою на грани того, что отделяет жизнь от смерти. Наверное, те же чувства испытывает самоубийца, прежде чем шагнуть с тринадцатого этажа. Макс начал обратный отсчет. Двадцать пять, двадцать четыре… Кажется, на цифре «двенадцать» я провалился в темноту.
Сознание включилось внезапно, словно повернули выключатель. Окружающее воспринималось как в тумане. Сначала ничего не чувствовал – полное отчуждение от себя. Дальше навалились отвратительные ощущения: сочетание нехватки кислорода и дикой слабости. Тело проваливалось в бездну, казалось, еще немного, и меня скрутит судорога. Хотелось кричать от ужаса, сердце набрало такие бешеные обороты, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В тот момент я не понимал, где я, что со мной, время потеряло смысл.
К счастью, через какое-то время паника поутихла. Дурман в голове исчез, зато я очень четко почувствовал грань между моим «я» и той физической оболочкой, что сидела в кресле.
Все это происходило на фоне неприятного гула – вероятно, так воспринималась рабочая беседа экспериментаторов. Ощущения продолжали существовать, но как бы со стороны, как будто я сидел в кинотеатре и наблюдал фильм о самом себе. Я не удивился, когда покинул тело и воспарил к потолку. Это произошло спонтанно и настолько естественно, что момент перехода остался за кадром. Тело сидело в кресле, экспериментаторы о чем-то разговаривали. Постепенно бессвязный гул оформился в конкретные слова – немного приглушенные, но вполне различимые.
Обмен репликами напоминал разговор двух инженеров, которые сидели в центре управления полетами и следили за стартом космической ракеты.
– …давление упало.
– Нормально…
– Типичные бета-волны… Синхронные разряды групп нейронов. Активность коры падает…
– Оксигемограмма?
– Амплитудно… Похоже на «феномен маски».
– Время?
– Шесть ноль девять.
– Все пишется?
– Обижаешь…
С детства я пытался представить, что чувствует человек в состоянии невесомости, но то, что мне довелось испытать во время выхода из тела, не шло ни в какое сравнение. Поражали абсолютная легкость и свобода передвижения. При этом эмоции оставались, несмотря на то что их биологическая субстанция покоилась на подголовнике в двух метрах подо мной. Очень похоже на сон, но это не сон. Хотелось полетать, ведь препятствий больше не существовало, но мешало ощущение тревоги, неуверенности… Наверное, так чувствует себя человек после тяжелой болезни, на годы приковавшей его к кровати.
– …Еще минута – и начнется коллапс. Мы можем его потерять.
Макс склонился над моим телом и ввел в вену инъекцию какого-то препарата – скорее всего, смесь аналептиков и еще чего-то, что позволило вернуться на бренную землю. Комната начала меняться, поплыла рябью… Я увидел, как возвращаюсь в свою физическую оболочку, но ощущение целостности испытать не успел – сознание снова погасло.
Я открыл глаза: встревоженное лицо Макса, напряженная спина его помощника – команда экзекуторов в сборе. Никакой радости при возвращении на землю я не испытал. Напротив, такое ощущение, что лежишь под тяжелой бетонной плитой.
Макс наклонился почти вплотную.
– Как ты себя чувствуешь? Ты можешь говорить?!
Слабость еще осталась, но она меня не волновала. То, что я увидел, затмило все неприятные моменты, которые мне пришлось испытать.
– Нормально…
– Влад, это очень важно! Процесс забывания может пойти в геометрической прогрессии. Расскажи, что ты видел. Постарайся вспомнить все, как можно подробней воспроизвести все свои ощущения и визуальные образы!
Я рассказал все, он записывал текст на диктофон. Лицо Макса светилось. Похоже, эксперимент прошел удачно. Надиктовав послание человечеству, я спросил:
– Кстати, ты что-то говорил про сумасшедший оргазм и все такое. Ну и где он?!
Вместо ответа он бросил мне на колени толстый журнал для записей.
– Почитай, пока. Заодно сфокусируешься.
«…таким образом, подтверждается „принцип функциональной автономии”, согласно которому инструментальные действия, порожденные биологическими потребностями, могут в дальнейшем мотивироваться уже независимо от этих потребностей. Действия, служившие ранее для достижения подчиненных целей, могут отщепляться от первоначальной (ведущей) мотивации. И эти цели приобретают свойство полноценного (ведущего) мотива… .»
Я перечел текст раз пять и ничего не понял.
– Бредятина какая-то… Слушай, давай по-русски.
– Все очень просто. У нас имелась биологическая потребность: достичь потрясного оргазма при помощи технически и фармацевтически модифицированной асфиксии.
– У вас, а не у нас.
– Не суть.
– Я удовлетворил биологическую потребность, доказал, что сексуальная разрядка гораздо мощнее, но при этом оргазм перестал являться самоценностью. Появился новый мотив – достичь управляемого выхода из тела. Судя по всему, эксперимент прошел удачно.

Глава 7

Любопытная метаморфоза происходит с человеческими отношениями. Взять, к примеру, мужскую дружбу (о женской даже рассуждать не хочется, ибо это миф). Казалось бы, люди годами знают друг друга, абсолютно уверены, что во имя дружбы простят любую обиду.
Но вот между ними пробежала черная кошка – для истинной дружбы вроде бы пустяки, но мысли, словно по команде, выстраиваются в боевые порядки. Вчерашний лучший друг кажется двуличным лгуном, а воображение занято тем, что накладывает черные мазки на тот самый портрет, который столько лет казался таким светлым и совершенным. Демон раздора уже пробрался в душу недавних неразлучных друзей и методично принялся разрушать то, что строилось годами.
Памятный эксперимент стал лазейкой для этого самого демона. Я не желал становиться подопытной крысой, даже ради прогресса всего человечества. А еще этот прыщ Серж, который дико меня раздражал. В глубине души я понимал, что ревную его к Максу, но все эти понималки не стоили голубиного помета на подоконнике…
По условиям нашего договора, Макс арендовал мое тело на четыре трипа. Осталось целых три, и этот факт, честно говоря, сильно угнетал. Меня одолевал страх. Вдруг этот заплечных дел компьютерщик что-нибудь напутает, я застряну в астрале и не смогу вернуться обратно. Или, что еще хуже, мое тело превратится в тепличное растение.
Эта тема терзала мой мозг бессонными ночами. Хотелось плюнуть на все и улететь на родину, в Приморье, подальше от этого безумия.
Случилось чудо. До Макса, видимо, дошло, что роль лабораторной крысы мне не в подъем. Возможно, он не хотел разрушать нашу дружбу, может быть, анализы не сошлись. Я гнал от себя мысль, что весь дальнейший ход событий – всего-навсего часть хорошо продуманного плана. Слишком это походило на паранойю.
Он так и не позвонил. Исчез, испарился – ни звонков, ни сообщений по аське. Прошел месяц. Я стал похож на смертника, который не знает, помиловали его или казнь отложена на неопределенное время. Тягостное ожидание стало невыносимым. Неизвестность угнетала больше, чем страх.
Все попытки обнаружить друга закончились неудачей. Домашний телефон работал как автоответчик, на даче – никого (правда, съездил всего один раз). В общем-то, я особенно и не старался его найти. Ведь это означало вновь отправиться в потустороннее с совершенно непредсказуемыми последствиями.
Наконец я получил весточку. Всего одно смс-слово: «Расслабься». Это означало, что меня помиловали. Во всяком случае, пока.
Эксперимент что-то изменил в моей психике. Ощущения при выходе из тела намертво впечатались в память. Это как в первый раз прыгнуть с парашютом – запомнишь на всю жизнь. Но сомнения, конечно, оставались. Эффект астрального тела мог стать следствием трансового или гипнотического состояния, то есть мозг сам воссоздал картинку, а я в нее поверил. Однако слишком многое не сходилось…
Лежа с закрытыми глазами, я отчетливо видел движения экспериментаторов, показания приборов, кривые на мониторе, причем именно в том ракурсе, в котором завис над ними. Чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что Макс изобрел свой собственный рецепт «атомной бомбы», ибо подобными исследованиями занимаются только в закрытых институтах, курируемых компетентными органами.
Интуиция подсказывала: мне еще придется полетать вне собственного тела. Но пока даже мысли на эту тему вгоняли меня в уныние. Я вдруг обнаружил в себе странные изменения. Где-то раз в месяц мозг начинал давать сбои, словно в программу его работы проник компьютерный вирус, активизирующийся по расписанию. Внезапно мысли начинали ускоряться и беспорядочно роиться, словно потревоженные пчелы. Они наскакивали одна на другую, крутились в бешеном темпе, а потом на пике беспорядочной активности все обрывалось, как будто кто-то накрывал весь улей черным колпаком, и лишь несколько пчел в недоумение летали в поисках своих собратьев. Сознание срывалось в бездонную пропасть, и я на несколько минут выпадал из реальности, точнее, переносился в какую-то серую пелену, где вокруг меня мелькали тени. Разглядеть их очертания не удавалось. Кажется, у психиатров эта хрень называется малым эпилептическим припадком, но больные ничего не помнили, а я помнил все…
Конечно, можно было списать эти странности на повысившуюся судорожную активность мозга как результат неизвестного воздействия на подкорковые зоны. Я прочел все, что с этим связано, но мой случай явно не вписывался в клиническую картину. Дело в том, что после таких улетов в голове прояснялось, а чувства обострялись настолько, что каким-то образом я мог воспринимать пространственно-временной континуум, видеть прошлое, настоящее и будущее одновременно. Память становилась просто феноменальной. При желании я мог воспроизвести любую страницу из учебника или книги, которую когда-либо прочитал. Именно после этих приступов Влад Каюров из студента-середнячка превращался в отличника-зубрилу. Правда, ненадолго. Просветление в мозгах длилось дней пять, после чего все возвращалось в исходное состояние. Продлись оно, к примеру, месяц, я успел бы написать диссертацию и получить вдобавок какой-нибудь солидный заграничный грант.
Впервые нечто подобное произошло спустя три недели после памятного эксперимента. Я вышел из вагона метро, нацелился в людской поток и вдруг мне на глаза попался маленький серый зайчик с горящими глазами. Игрушка забавно подпрыгивала, издавая жалобный писк, в котором совершенно отчетливо слышалась осмысленная речь. Зайчик на что-то жаловался, кого-то обвинял, с кем-то обещал крупно поговорить. Он говорил все быстрее, как будто до конца завода осталась одна минута и за это время надо успеть сказать тысячу слов…
– …А так вроде не скажешь…
Я обернулся: женщина лет сорока стояла рядом, разглядывая забавную игрушку.
– Простите, что вы сказали?
– Нет, это вы сказали, а я ответила.
– Что сказал?
– Похоже, крыша потекла.
– У кого?
– Наверное, у вас. Не я же это произнесла…
Она обиженно поджала губы и показала мне спину. Надо бы догнать и расспросить. Черт с ней… Я машинально взглянул на часы. Две минуты просто выпали из моей жизни. Зато потом!.. В течение последующих четырех часов я сдал три зачета подряд – небывалое достижение. Изумленные экзаменаторы гоняли меня по всем вопросам, выходили за рамки программы, но я знал все, я знал лучше их, ответы просто возникали у меня в голове. Ребята испытали настоящий шок. Оболтус и крепкий троечник внезапно превратился в ходячий учебник. Ученые мужи пристально вглядывались в мои зрачки, пытаясь отыскать следы неведомого психостимулятора. Тщетно, я их сделал!..
Увы, периоды озарений повторялись все реже, так что в следующем семестре отличник во мне умирал и возрождался троечник-разгильдяй.
А жизнь между тем шла своим чередом. Я жил в двухкомнатной перспективной коммуналке, с хорошими шансами на размен и убитым человеческим фактором. Отсек в конце коридора занимала соседка с экстравагантным именем Павлина – шестидесятипятилетняя вальцовщица на пенсии, схоронившая троих мужей и задавшаяся целью во что бы то ни стало пережить последнего соседа, то бишь меня. Приватизировать площадь, меняться с доплатой она не желала, хотя я предлагал взять все расходы на себя. Отказывалась она из вредности, типа «я всю жизнь прожила в коммуналке, а какой-то сопляк получит за мой счет квартиру». А еще она вынашивала идею фикс: если я исчезну, то вся площадь достанется ей и отвратной сестре – тощей глупой старухе, похожей на засохшую стрекозу.
Наши взаимоотношения варьировались от умеренно неприязненных до «холодной войны», когда Павлина устраивала форменные демарши. Однажды мне это надоело, и я подсыпал ей в суп слабительного. День триумфа, а затем… Такие как она умеют ненавидеть. Отныне она варила свои похлебки, ни на секунду не отлучаясь с кухни.
Не буду перечислять бесконечные мелкие каверзы, которые отравляли мне жизнь. Благодаря стараниям соседки общественное мнение в лице местных пенсионерок считало меня чем-то средним между лидером бандитской группировки санитаров и затаившимся маньяком. Я занял отстраненно-философскую позицию. Действительно, какой смысл что-то доказывать, метать бисер, говорить умные вещи, если живешь в коммуналке? Сразу возникает ощущение нестыковки по принципу: «Если ты такой умный, то почему такой бедный, и более того, строем не ходишь».
Короче говоря, в черном списке неблагонадежных жителей подъезда я занимал почетное второе место после тихо спивавшейся соседки Зины Портновой и ее дочери-подростка, связавшейся с плохой компанией. В знак протеста мы установили с Зиной хорошие отношения: я иногда ссужал ей денег на дешевый убойный портвейн, а она оказывала мелкие услуги по хозяйству.
Настал великий день. Институт остался позади. Госэкзамены, клятва Гиппократа, диплом, грандиозная пьянка – в общем, ничего интересного. Что дальше? Конечно, можно податься в ординатуру, но учеба так утомила, что еще два года я бы не потянул.
Итак, дипломированный специалист Влад Каюров отправился искать себе теплое местечко. Причем с улицы. Будь рядом Макс – никаких проблем. При его возможностях я мог бы попасть на заграничную стажировку, но, как я уже говорил, он куда-то исчез. Да и не стал бы я его просить – за мной и так должок.
Больницы, поликлиники отпадали сразу – тоска зеленая, рост нулевой. Карьерный потолок – завотделением к сорока годам. В прежние времена более опытные врачи всегда уделяли молодому пополнению много внимания. Когда волна судьбы смыла меня на просторы медицины, интерны напоминали пятое колесо. Это понятно, кому нужна обуза, когда нужно деньги зарабатывать. Да и подготовить врача общей практики за год – задача почти нереальная.
В конце концов я устроился в реабилитационный центр в качестве интерна. Меня прикрепили к Зое Авдеевой, покладистой тетке с четвертым размером груди, о которую я не раз терся плечиком, но дальше этого дело не шло. Тридцать пять, двое детей и не в моем вкусе…
Отделением заведовала некая Камилла Кабилян. Мягко выражаясь, мы не понравились друг другу сразу и бесповоротно, и чем дольше приходилось общаться, тем меньше нам обоим этого хотелось.
Я считаю, что двуличная женщина – это в порядке вещей, особенно в медицине. Но когда это качество расцветает на фоне комплекса провинциалки, феминистической идеи, личной неустроенности и несносного характера – согласитесь, это уже перебор. Добавим сюда тщеславие при скудной компетентности и почти патологическую любовь к деньгам.
Мысленно я дал ей кличку Коба (на ум просилось другое погоняло, но я не желал превращаться в законченного пошляка). Мадам обожала собрания коллектива, где как нигде проявлялась возможность почувствовать себя начальницей. При этом говорила она громко, слегка нараспев, поигрывая обертонами, словно наслаждалась звуками собственного голоса. По большей части она молола чушь, но делала это всегда вдохновенно. На отделениях реабилитации клинические разборы в принципе ни к чему. Она их устраивала чуть не каждую неделю, напуская на себя важный вид, словно какой-нибудь мировой светила. Причем делала это строго по понедельникам, видимо, в мою честь. Присутствие всех – обязательное условие, в противном случае начинались санкции. Как сейчас вижу себя на этих кабиляновских посиделках – не знаю, от чего меня больше тошнило – похмелья и бессонной ночи или бреда, который она молола с умным видом.
Настроение Кобы смахивало на флюгер, готовый развернуться в другую сторону от малейшего дуновения ветра: чья-то неудачная реплика, звонок начальства, «просто устала» – десятки явных и неявных причин. Она умела использовать людские слабости и любила «держать руку на пульсе». Особо гибкие сотрудники быстро уловили эту особенность – периодически ходили в кабинет, где велись долгие конфиденциальные беседы «за жизнь». В сущности, я понимал: Кабилян – это даже не отдельная личность, а явление. Как можно обижаться на плохую погоду? Она просто есть, и все.
Однажды, сидя на очередном собрании коллектива, где крикливая провинциальная тетка давала традиционный моноспектакль, я вспомнил очень любопытный опыт из зоопсихологии, где по условиям эксперимента крысы, посаженные в клетки и вынужденные отчаянно бороться за корм, быстро распределяли роли. Появлялись эксплуататор, свита, эксплуатируемые и один или несколько козлов отпущения. Существовала еще одна категория – автономы. Эти в одиночку отстаивали свое право на труднодоступные зерна. В ходе эксперимента эксплуататор старался поскорей избавиться от этой категории, ибо их существование – угроза авторитету.
Я чувствовал себя таким вот «автономом». Должность интерна ставила меня в дурацкое положение – этакий почти дипломированный врач – делай себе выписки из истории болезни, наблюдай пациентов, но отвечает за них по-настоящему твой куратор. Коба не упускала случая напомнить, что мне «надо многому поучиться». Это у нее-то!.. Для меня не являлось секретом, что простодушная Зойка, к которой меня прикрепили, – «глаза и уши» ненавистной начальницы. Я подумывал, а не трахнуть ли разок свою кураторшу: тогда стукач мог превратиться в двойного агента. Однако опыт предыдущих поколений учил: временная выгода может превратиться в серьезную проблему. Не хочешь оказаться в дурацком положении – никогда не заводи служебных романов…
После душной рабочей атмосферы захотелось глотка свежего воздуха. И я его нашел. В моей жизни появилась Кристи – девушка-загадка, страстная поклонница всего готического. После пяти минут общения с этим созданием я напрочь забывал о работе, Кобе и обо всем, что с этим связано.
Познакомились мы довольно оригинально. Однажды мне в руки попал таблоид, посвященный тяжелому року (одна из моих слабостей). Прочитав журнал от корки до корки, я добрался до последней страницы, где читатели демонстрировали свое фото и снабжали его различными комментариями. На одном из снимков была девушка лет восемнадцати, может, чуть больше, с распущенными по плечам черными локонами и громадным крестом на груди. Бросилось в глаза ее лицо – одухотворенное, с огромными, подведенными тушью глазами. Во всем ее облике читались беззащитность пополам с безрассудством человека, который точно знает дату своей смерти.
Она назвала себя Золушкой тьмы, но, в отличие от множества других девиц, выбиравших подобные прозвища, действительно напоминала причудливый сказочный персонаж – по крайней мере по фотографии.
Кристи перечислила парочку групп, к которым я относился с большой симпатией, упомянула несколько писателей типа Эдгара По, Кафки, Густава Майринка, Селина, Чарльза Буковского, близких мне по духу, и написала, что ищет настоящего друга. Я тоже его искал. Макс исчез полгода назад, а остальные значились в колонке «приятели».
Я изложил в е-мейле свою богатую биографию, скинул самое лучшее свое фото. Особо ни на что не надеялся. Девочка красивая, предложений, наверное, море. Но она ответила почти сразу. Написала, что хочет встретиться и просто поболтать. Ее непосредственность обезоруживала. Никакой дурацкой переписки, никаких предварительных условий – просто встретимся и поболтаем. Место – самое подходящее: пивной бар «Черный бархат».
Я увидел девушку с выбеленным лицом, черными как смоль локонами. На шее – кожаный «ошейник» с привязанными к нему маленькими серебряными крестиками. Огромные беззащитные глаза, веки, тонированные алым мейк-апом, рядом с правой бровью выведен крохотный иероглиф. Фигурка и рост точь-в-точь как у Маши, только вместо слишком женственных округлостей – подростковая угловатость. С ходу на «ты» и никаких заморочек. Потрясно!
– Можно я буду звать тебя Док?
– Нужно.
– О'кей, Док, давай выпьем за наше знакомство.
Кристи приняла меня сразу, со всей душой и детской непосредственностью, ведь если медик, значит, ты должен копаться во внутренностях, близок к смерти, а к этой мрачной даме она испытывала особый мистический интерес.
Мы насосались пива, и она повела меня в свою готическую каморку – однокомнатную хрущобу, доставшуюся ей от бабушки.
Как только мы переступили порог ее квартирки, Кристи встала на цыпочки, обвила мою шею руками и прильнула к губам. Черная помада со вкусом вишни! Фантастика! Наше знакомство длилось всего шесть часов. Она знала, что я хочу ее, она хотела меня и безо всяких выкрутасов дала это понять. Спустя несколько минут она уже скинула с себя все, кроме черных ботинок на толстой подошве и такого же цвета чулок в крупную сетку. Потом она забралась на стиральную машину и, притянув меня к себе, смело ухватилась за молнию на моих брюках.
После умопомрачительного секса, во время которого мы так орали, что, наверное, перебудили весь этаж, она стыдливо потупила глазки и произнесла:
– Извини, у меня уже полгода не было парня.
Через пару дней я переселился к ней, взяв на себя расходы по оплате провизии и квартиры. Домой я заглядывал раз в три дня, главным образом для того, чтобы соседка не расслаблялась.
Свобода пьянила. Как мало надо для счастья! Я просыпался рядом с красивым юным, несомненно талантливым созданием, не видел вечно недовольной физиономии соседки, не слышал ее шаркающих шагов, каждое утро раздававшихся из ванной (по утрам Павлина имела привычку по двадцать раз громко сплевывать в раковину зубную пасту).
После знакомства с Кристиной я снова почувствовал вкус к клубной жизни. Она резко выделялась среди орды тамошних девушек, косящих одним глазом на себя любимую, а другим – в сторону конкуренток в погоне за богатеньким буратино.
Кристи ненавидела гламурненьких барышень и самопровозглашенных «авторитетов», именующих себя «звездами». Ее очень мало интересовали деньги, все внимание – темной стороне души. Готик-герл работала в музыкальном магазине, питалась как птичка, а заработанные рублики тратила почти исключительно на одежду. Мне и в голову не приходило, что истинный готический прикид стоит так дорого…
Отношения устраивали нас обоих. Моя герлфренд мучительно искала смысл собственного существования, сочиняла стихи, рассказы, учила латынь (по ее мнению, самый готический язык), читала маргинальную литературу, писала странные картины, тянулась ко всему редкому, непонятному, эпатажному. Именно Кристи возродила во мне веру в таинственное и прекрасное женское начало и помогла немного забыть о своей несчастной любви. Сидя на очередном разборе и слушая, как Коба громко швыряла свою ахинею в уши нелепого собрания людей, которое она с придыханием называла «наш коллектив», я либо засыпал, либо давился от смеха, воображая, как Камилла входит в жилище своего сотрудника и обнаруживает на ночном столике сатанистскую библию Ла-Вея, а над ложем любви – плеть и наручники.
Не представляю, каким образом я заинтересовал Кристи. Похоже, она разглядела во мне то, о чем я сам только догадывался. До знакомства с этим очаровательным созданием Влад Каюров и не подозревал, что носил унизительное звание «мутирующего кролика, страдающего кастрацией мозга», или, к примеру, «кунсткамерного Нуля». Все эти определения, взятые из ее стихов, относились к тем «несчастным», что жили обыденной жизнью: ели, пили, трахались, работали, копили деньги, приобретали барахло и умирали, наплодив потомков с таким же мозговым дефицитом.
Кристина рано лишилась отца, а мать, если кого и любила, то сводного брата – «полного придурка от второго брака». Дефицит отцовской любви сказывался на выборе партнера. Ее тянуло к мужчинам, готовым играть роль доброго папика и при этом безоговорочно принимать все ее прибамбасы.
Оденьте ее на обыденный манер, превратите ее в человека толпы, смойте нелепый грим с лица и души, и она превратилась бы в очаровательную девушку с добрым сердцем и покладистым нравом. Но все ее усилия концентрировались на том, чтобы окружающие этого не заметили.
В сексе Кристи раскрывалась, как прекрасная черная лилия, чтобы потом захлопнуться, словно стыдясь мгновений предельной обнаженности. Наверное, так любили древние восточные женщины – страстно и стыдливо, мистически сокровенно и кричаще бесстыдно. Кристи научила меня пить текилу по-мексикански. Напиток наливался в ее пупок, по кругу две дорожки: лимонного сока и соли. Закусывал лаймом (сорт лимона), который она держала в губах. Экзотика, да и только.
Я прекрасно сознавал, что она маленькая, почти ребенок, что у нас так мало общего, но при виде этой девушки член приказывал мозгу заткнуться, и тот стыдливо умолкал. Кто там ругал старика Дарвина с его теорией происхождения человека? А кто против Фрейда с его приматом энергии либидо? Я, дипломированный врач, превратился в примата, готового трахаться до потери пульса, чем мы с ней, в общем-то, и занимались, порой в совершенно невообразимых местах.
Видимо, эта девушка запахом своего тела, звуком голоса, особой манерой слегка растягивать гласные угодила в какую-то неведомую мне матрицу, в зону бессознательных энергий, где бурлили недоступные разуму страсти из этой и прошлых жизней. Что-то древнее, варварское дремало на дне ее души, и эта необузданная стихия расшатывала краеугольные камни, на которых держался мой душный прагматизм.
Меня бесило бессилие перед животной природой, этот механицизм сексуальной зависимости. Именно поэтому я сделал попытку подтянуть Кристи до своего уровня, чтобы хоть как-то оправдать наши похотливые случки. Она честно пыталась принести жертву: мы ходили в театр, на выставки. Единственное, на что она оказалась неспособной, так это снять с себя готическую униформу. На нас оборачивались, кто-то ухмылялся, одному хохмачу я чуть не въехал в пятак – со стороны мы действительно выглядели странно, а потом мне стало все равно.
Сидя на очередном спектакле, она откровенно скучала, героически подавляя зевоту, а я думал о том, как бы поскорей добраться домой и заняться любовью. В конце концов я плюнул на это дело и заявил:
– Отныне мы ходим туда, где тебе интересно.
Надо было видеть, как она обрадовалась.
Довольно скоро Кристине удалось мягко, по-кошачьи, без всякого нажима втянуть меня в свою систему координат. Я начал проникаться зловещей символикой готов. Это довольно разношерстная публика в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти (бывают постарше, но эти смахивают на мастодонтов). Еще в девяностые появилось целое поколение людей, называющих себя готами. Они тянутся к мистике, романтике, философии, сатанизму, блуждают в мире внутренних изысканий. Но в большинстве своем они нарциссы и жалкие подражатели.
Готические девушки так же неоднородны, как и юноши: от депрессивных, невротичных, зацикленных на себе созданий до утонченных эстеток, способных на столь редкие качества, как преданность и даже самопожертвование. Пожалуй, Кристи относилась именно к этой категории. Беда в том, что объект любви у готик-герлз – величина переменная.
В этом движении масса заимствований из других областей. Появился некий сборный образ гота. Если вдумчивый исследователь попытается обозначить, что же такое готическая субкультура, то найдет здесь массу соответствий. С другой стороны, если кто-то чувствует себя готом, переполняется всей темой, то для него все кажется очень органично. Что касается меня, то я считал себя сочувствующим, не более…
А еще мне казалось, что весь тот опыт, получаемый благодаря знакомству с Кристи, – есть логическое продолжение экспериментов моего друга. Иногда доходило до параноидальных конструкций: якобы Кристи – проводник Макса, что мы познакомились благодаря его усилиям.
Пищи для подобных размышлений имелось предостаточно. Взять хотя бы театрализованное представление на кладбище, на которое притащила меня Кристи. Какой-то дурацкий ночной ритуал, явно срисованный из сатанистской литературы. А ее странный интерес к суицидной тематике?
Иногда мне становилось по-настоящему страшно. Оказалось, что она блестяще ориентируется в токсикологии, во всяком случае, в той ее части, что касается легкого ухода из жизни. Нет, на тот свет она вроде бы не торопилась, но я ни секунды не сомневался: появись такая возможность, и она с большим энтузиазмом усядется в то креслице, где мне довелось побывать…

Глава 8

Порой моя жизнь виделась, как сюжет моего любимого полотна Иеронима Босха «Корабль дураков». Погрязшее в грехах человечество плывет на борту ореховой скорлупки, предается удовольствиям и неминуемо движется к своему концу. Не суть, что Макс лицезрел шедевр в Лувре, а я всего лишь на репродукции. Оба мы присутствовали на этом полотне. Он – в виде человека, который держал в правой руке толстую ветку и пытался разглядеть безумным взором великую истину в темных водах Вечности. Я сидел верхом на этой ветке – с чашей в руке и с таким счастливым видом, словно истина действительно находилась в вине, а в другой руке держал посох с нелепым набалдашником, символизирующим несбывшиеся надежды.
Побывав вне собственного тела, я испытал внутреннее озарение (инсайт, если хотите). Все эти комплексы неполноценности просто потеряли смысл. А тут еще Кристи с ее компанией, которые научили меня не то чтобы абсолютной раскованности, но какому-то отрешенному взгляду на мир и собственные проблемы. Тогда я не задумывался, хорошо это или плохо, – скорее плохо, ибо тот диковатый случай как нельзя лучше описывает состояние абсолютного пофигизма того периода моей жизни.
В те времена мне болезненно не хватало денег. Готическая девушка стоила недорого, но и не то чтобы бесплатно. Для работы на «скорой» я еще не созрел. Однако у меня открылся иной талант – игрока в покер. Он обнаружился совершенно случайно и явился очень приятным сюрпризом. Это как внезапно открывшийся талант к живописи у человека, который всю жизнь занимался ремонтом раздолбанных сельских комбайнов.
Никто, ни один человек, не мог угадать по моей физиономии, какие у меня карты. Мы играли в тесном кругу, в основном по мелочи. Иногда я проигрывал, но чаще выигрывал. Мои традиционные партнеры: Антон, студент четвертого курса университета профсоюзов, который не столько учился, сколько просаживал папочкины деньги; Кирилл, редактор какого-то эротического таблоида (название я так и не запомнил); Зиновий, зубной техник с явными признаками игровой зависимости. Иногда в нашей компании происходила незначительная ротация: появлялись и исчезали один-два новых игрока, но костяк оставался неизменным. Собирались обычно четыре раза в месяц по выходным в холостяцкой квартире Кирилла.
В общем, сидим мы как-то в нашем классическом составе – конец апреля, покерная пятница, играем на рубли, в непосредственной близости – бочонок с голландским пивом.
– Сотня и двести сверху.
– Пас.
– Второй.
В игре только я с Кириллом. Он метнул в банк триста рублей:
– Раскрываюсь.
Мой оппонент выложил на стол три дамы и два короля. Я с абсолютно нулевой физиономией – медленно, очень медленно, играя на нервах Кирилла, – одну за другой открыл карты.
– Стрит…
Две тысячи рублей перекочевали в мою сторону, где уже собралась внушительная стопка купюр. Антон достал портмоне, задумчиво поглядел на последние пятьдесят долларов – я разменял баксы на рубли.
Кирилл мрачно проследил за денежной операцией, потянулся за бочонком, нацедил себе последний стакан:
– Следующий круг без меня. Пойду на поиски «огненной воды».
Грузный редактор таблоида опрокинул стакан, тяжело поднялся со стула и отправился на кухню ворожить с выпивкой и закуской.
В игре остались трое.
Раздали карты. Антон прикупил две, Зиновий одну, я оставил свои карты. Если бы в этот момент в комнате появился сторонний наблюдатель, он увидел бы трех молодых мужчин с невозмутимым выражением на лицах. Ни одного лишнего движения, ресницы опущены, чтобы противник не смог по блеску глаз догадаться о серьезности карт (темные очки запрещались).
На самом деле в душе у каждого бушевала буря чувств, и даже я, единственный, кто в тот вечер подружился с Фортуной, прекрасно понимал, что она может отвернуться в любой момент.
Банк быстро вырос. Антон уже не мог ответить деньгами и раздраженно бросил карты. Зиновий продолжал, но что-то мне подсказывало, что он блефовал. Вот он, талант, особая интуиция, которую профессионалы вырабатывают годами. А может, эта способность появилась у меня после памятного эксперимента? Вполне возможно.
Я произнес без намека на волнение:
– Пять сотен сверху.
Зиновий занервничал. Он понимал, что это последняя игра. Либо он вылетает, как Антон, либо срывает банк. Он посмотрел на мое невозмутимое лицо, но ничего там не прочел, зато я увидел его неуверенность и роковой азарт.
И тут Зиновий сделал ошибку. Раскройся он в тот момент, я имел бы очень бледный вид, но карточный партнер решил поднять банк. Он поднял банк на тысячу триста.
Я отсчитал три тысячи.
– Отвечаю и шестьсот сверху.
Зиновий опешил. Он рассчитывал, что я раскроюсь, а вместо этого… Зубной техник попался в ловушку. Я просто задушил его деньгами, и он ничего не мог с этим поделать. По правилам игры, чтобы раскрыться, надо поставить на кон последнюю заявленную соперником сумму, а до нее не хватало совсем чуть-чуть.
Он в который раз пересчитал наличность:
– Антон, одолжи триста.
– Все ушло.
Я сообразил, почему ушел Кирилл.
Зиновий обратил ко мне взгляд, полный мольбы:
– Влад?.. Завтра отдам!
Я отрезал:
– Нет.
Страдалец бросил на стол зажигалку «Зиппо». Я покачал головой:
– Ты знаешь правила. Играем только на наличные.
Зиновий обреченно выдохнул:
– Ушел…
Мои карты легли на стол. Два голых короля и больше ничего. У оппонента вытянулась физиономия. Ради таких минут стоит играть в покер. Я блефовал, но делал это не совсем честно.
Нервы проигравшего не выдержали. Он грязно выругался. Мат меня всегда коробил. Укладывая деньги в аккуратную стопочку, я спокойно заметил:
– Глицинчик надо пить, а не коньячок, тогда будешь спокоен, как мамонт.
– Сам ты мамонт хренов! Бабками душишь!
– Корову, что ли, проиграл?! – не выдержал я. – Ты за день столько зарабатываешь.
Тут появился Кирилл с упаковкой пива. Зиновий жадно выхватил банку и одолел ее в несколько глотков. Напиток подействовал, он слегка успокоился:
– Вот ты из себя тут Клинта Иствуда корчишь – этакий крутой парень с каменным лицом. А я знаю игру, в которой все твое спокойствие псу под хвост полетит.
– Я весь внимание.
Зиновий начал объяснять правила:
– Идея принадлежит панкам, по молодости я им очень сочувствовал.
Я не смог сдержать улыбки:
– Круто! Панкующий зубной техник!
Он пропустил мои слова мимо ушей.
– Итак, стартовый капитал у всех одинаковый. В ходе игры у кого-то заканчиваются деньги, соответственно, у другого их много. И вот тут в игре появляется новый персонаж.
Кирилл оторвался от жестянки с пивом:
– Не понял…
– Девушка.
– Для поднятия боевого духа?
– Вот именно, для поднятия – только не духа, а твоего шланга.
– Почему только его шланга? – оживился Антон.
– Не волнуйся, всем достанется поровну. Начинаем новый круг. Фишка в том, что, если кто-либо из игроков догадается, кому девочка под столом делает минет – по лицу или по непроизвольным движениям, неважно, – тот показывает на него пальцем и говорит «чоп». Угадал – забирает банк. Не угадал – должен всю сумму.
– При чем тут покер? – спросил я. – Зачем карты метать?
– В этом весь цимес!
Антон задал вопрос по существу:
– Минуточку, а что будет ставить тот, у кого деньги закончились?
– Будет просто называть ставку. Безденежный не может класть сверху больше десяти процентов, остальные участники – по кошельку.
– А как безденежный будет раскрываться?
– Никак. Он может либо уйти в пас, либо попытаться угадать, кого ублажает девица под столом. Так что даже без денег есть шанс сорвать банк. Кстати, труды девушки оплачиваем до игры и в складчину. В таком покере деньгами не задушишь.
Кирилл задумчиво почесал затылок:
– В этом что-то есть… А что, есть такие дамы, которые на это соглашаются?
– Раком до Москвы не переставишь!.. По пятьсот с носа – и я десяток приведу. У меня в соседнем подъезде бордель на выезде.
Антон задал резонный вопрос:
– А если кто-нибудь начнет имитировать?
– В том-то весь и кайф! Угадаешь – получишь бабки, нет – заплатишь сам.
– Так у нас опять в долг получается.
– Мы же не первый год знакомы! Здесь джентльмены собрались, как я понимаю. Кидалово не проходит. Кроме того, не хочешь – не играй, уходи в пас.
Уточнив детали, все согласились попробовать.
– Во всяком случае, это прикольно, – подытожил студент.

Мы собрались ровно через неделю. В тот день мы играли на квартире у автора идеи. Все шло как обычно. За исключением напряжения, которое буквально висело над карточным столом.
На этот раз мы пили не пиво, а виски, правда, потихоньку, чтобы не сильно захмелеть.
Мне всю игру перла поганая карта. Наверное, сказалась перемена места. В конце концов я не выдержал, пару раз рискнул и… остался без денег. Над столом повисла угрюмая тишина.
Зиновий достал мобильник:
– Ритусь? Ну, мы тебя ждем…
Он оглядел партнеров веселым взглядом:
– Ну что, мужики, прервемся пока.
Спустя минут десять в квартире раздался звонок.
– Проходи, не стесняйся. – Зиновий подтолкнул вперед молодую темноволосую девушку лет двадцати трех. – Прошу любить и жаловать: Рита!
Антон плотоядно взглянул на ее ножки:
– Маргарита, можно я буду вашим мастером.
Зиновий резко пресек попытку флирта:
– Фломастер ты, а не мастер… Отстань от девушки, видишь, она стесняется.
У меня такого впечатления не сложилось. Путана вела себя довольно свободно, похоже, она уже не раз побывала в этой квартире.
Зиновий что-то шепнул девушке, и та ушла на кухню.
– Так, мужчины, прошу освободить чресла от брюк и прочего и спрятать свое хозяйство под скатертью.
Он направился к выходу.
– Эй, хозяин, не мухлевать там! – предупредил Антон. – Зайду проверю!
– Обижаешь…
Зиновий вернулся через пять минут. Щеки у Марго горели, а глаза блестели, на губах играла хмельная улыбка. Я заметил, что она сняла чулки и стояла на ковре босыми ногами. Зубной техник усложнил задачу: приглушил свет, увеличил звук в музыкальном центре – при этих мерах предосторожности уловить по звуку, где под столом находится девушка, практически невозможно; по вибрации – теоретически, да, но только не после двух стаканов виски.
Банк вырос мгновенно, но самое поганое, что мне впервые пришла отличная карта. Увы, по условиям игры я мог либо сброситься, либо сказать это дурацкое слово.
Кирилл раскрываться не торопился, Антон решил играть до конца – в буквальном и переносном смысле слова. Надо сказать, Рита знала предмет блестяще. На каждого ровно по пять минут.
В банке скопилось около семисот долларов, трое игроков превратились в мумии, на мгновение разлеплявшие губы, чтобы объявить ставку. Лица напряглись, нервы натянулись, как струна, мы наблюдали больше за собой, чем за игрой и партнерами. Марго, подогретая алкоголем, вошла во вкус, переползая под столом от одного к другому в совершенно хаотическом порядке. Видела бы меня в тот момент Маша! Как мало общего было в этом полупьяном уроде с тем шикарным молодым человеком в смокинге. О Кристи в тот момент я даже не вспомнил.
В какой-то момент я чуть не сорвался. Я сумел сдержать оргазм в каких-то миллиметрах от финиша. Один взгляд на мою физиономию – и можно сушить весла. К счастью, соперники в тот момент отвлеклись. И тогда я решил, что пора действовать. В полумраке я заметил, как лицо Антона непроизвольно дернулось. Движение еле заметное, но этого оказалось достаточно.
– Чоп!
Я вскочил со стула.
Почти одновременно то же самое проделал Кирилл.
Антон остался сидеть на месте. Он проиграл.
От общей суммы мне досталось семьсот долларов. Да уж, действительно: простые удовольствия – последнее прибежище сложных натур.
Пошлая карточная партия не только не сплотила нашу компанию осознанием общей порочности, а наоборот – развела. Так часто бывает с теми, кого объединило что-то неправильное, в чем стыдно признаться даже себе. После покерной оргии наши встречи стали происходить все реже, пока совсем не сошли на нет. Зато я смог купить подержанный «Фольксваген-гольф».

Я не очень любил готические вечеринки, но после той карточной партии испытывал перед своей девушкой чувство вины, которое стремился как-то загладить. Кристи, конечно, обрадовалась и с упоением погрузилась в подборку нового дресс-кода. Дважды в одной и той же одежде она в клубах не появлялась.
На этот раз она выбрала наряд в стиле «сексуальная готическая Дюймовочка»: высокая подошва с каблуком, прозрачная широкая юбка, сквозь которую все желающие могли любоваться черными трусиками, средневековый корсет на шнуровке, выпирающий кожаный бюстгальтер, полупрозрачная накидка, гетры, на шее – БДСМ-ошейник с маленькими изящными шипчиками. Добавьте к этому образу черные ногти, серебряные перстни на всех пальцах, темно-красную помаду, обведенную черным карандашом, и сложный мейк-ап вокруг глаз, над которым она трудилась больше часа.
Я ограничился грубыми ботинками, словно созданными для ходьбы по пересеченной местности, черными штанами и короткой кожаной курткой. Прицепив к поясу массивную металлическую цепочку, я решил, что этого вполне достаточно, чтобы не выглядеть белой вороной.
Теперь, когда появилась тачка, поход в ночной клуб значительно упростился. Мы подрулили к полуночи. Нижний танцпол, на первом этаже, отдали под готик-пати. Пространство зала заполнили молодые люди в черном. Устроители вечеринки учли покупательную способность клиентуры и сделали скидку на «зеленку», самый популярный напиток сезона.
Музыкальной атмосферой рулили ди-джеи. Мы заранее договорились с Кристи, что будем держаться вместе. Я тенью ходил за моей девицей, которая порхала от одной кучки готов к другой, пожимал чьи-то руки, заглядывал за слишком открытые корсеты – в общем, развлекался, насколько позволяла обстановка.
Неожиданно за спиной раздался хриплый тенорок:
– Кристи.
Моя девушка обернулась – слишком поспешно, как мне показалось.
– Я готею, Дэн!
Рядом с нами материализовался высокий молодой человек, который при помощи обуви довел свой рост до баскетбольной отметки. Про себя я тут же окрестил его «черная струя». Еще бы, при таком росте он обладал почти модельной худобой, был облачен в бархатные брюки, корсет на шнуровке и юбку, спускающуюся до самых икр. Обладатель узкого лица выбрил брови, подрисовал к глазам огромные стрелки, покрасил губы черной помадой, выбелил лицо и залил длинные космы лаком. Огромный серебряный петлеобразный крест на груди делал его похожим на жреца какого-то зловещего культа.
Моя девушка расцвела. Похоже, ее общение с этим типом компьютерной аськой не ограничивалось. Она кивнула в мою сторону:
– Это Док.
Он поглядел на меня сверху вниз:
– Привет…
Руки не протянул. Хрен с ним, не очень-то и хотелось. С места в карьер он пришпилил меня вопросом:
– Ты хирург?
– В смысле?..
– Операции делаешь?
– Ежедневно. Люблю это дело, знаешь ли.
Дэн (или Дэна?) удовлетворенно кивнул. Я понял, что его интересует не столько моя медицинская специальность, сколько то, копаюсь я в человеческих внутренностях или нет.
Кристи не дала повиснуть паузе:
– Ты где пропал?
– Ангстел у готелки.
Это выражение я знал. Кристи частенько ангстела, то есть погружалась в тоску или мрачное настроение.
– А что, вполне чепэшая туса. Кстати, сегодня готелки в программе. Ты пойдешь?
– Неа… Влом.
Отрывистые слова произносились с огромной скоростью. Я с трудом понимал этот птичий язык. Парень шпарил на готическом сленге, периодически вставляя немецкие слова и латинские фразы типа «Кредо куиа абсурдум» или «карпэ диэм». В конце концов мне надоело играть роль пустого места.
Я кивнул на его нательный фетиш:
– Симпатичный крестик.
Он снисходительно посмотрел на врача-недоумка и терпеливо объяснил:
– Этот крест называют узлом Исиды. Он напоминает, что достижение реальной или желаемой божественности осуществляется посредством «освобождения от узлов» души. Во время похоронных церемоний этот крест держали за дужку и считали ключом, открывающим путь к вечной жизни и закрывающим зоны, запретные для непосвященных. Тот, кто познал секреты потустороннего мира, не должен открывать их никому, иначе он их забудет…
Так, опять потустороннее. Похоже, оно гналось за мной по пятам. Я понял, эта тирада – знак особого расположения. Не будь я «хирургом», он и словом бы меня не удостоил. Не знаю, как там насчет развязывания, но мне показалось, что этот парень – сам большой и запутанный узел.
Он бесцеремонно отвел Кристи в сторонку, что меня окончательно взбесило. Я досчитал до пятидесяти, потом до нуля. Понятно, что приличий для этой парочки не существует, но выглядеть шутом не хотелось. Я направился к готам, захваченным беседой.
– Кристи, можно тебя на пару слов… Оттащив ее от Дэна, я прошипел:
– Может, мне испариться? Мы же договаривались: тусуемся вместе… Заканчивай с этим чуваком.
– Ладно, не парься.
Она направилась к длинному и что-то сказала вполголоса. Тот поглядел на меня, как на кусок собачьего дерьма: смесь омерзения и безразличия.
– Хайдук… – процедил он сквозь зубы и удалился.
Я повернулся к Кристи:
– Что он там прокукарекал? Какой такой гайдук?
– Ничего… Забей. Просто он считает тебя готником.
– Правда? А я и не знал.
– Ну, это что-то типа позера, примеряющего на себя готические стереотипы.
– Да плевать я хотел, кем этот клоун меня считает! Чего он нарядился как баба?!
– Это андрогинный гот.
– В смысле двуполый?
– Влад, кончай эту байду. Мы сюда не ссориться пришли. Пойдем лучше на гот-перформанс.
– Перформанс так перформанс…
Перпендикулярно сцене установили узкую платформу, нацелившуюся прямо в зал. Получилось нечто вроде импровизированного подиума. Ди-джей сурового вида, с единственной прядью волос на бритом черепе, объявил конкурсы: «лучший готический имидж» и «готическая принцесса». Я сообразил, что сейчас появятся готелки, о которых упоминал Дэн.
И они появились во всем своем мрачном великолепии. Зрелище меня захватило. Очень юные создания, числом тринадцать, выходили на подиум не столько для того, чтобы получить звание или приз, – эти юные эксгибиционистки жаждали насладиться всеобщим вниманием и полюбоваться собой в готическом интерьере.
С каждым выходом одежды на них становилось все меньше, пока дело не дошло до откровенного стриптиза, если, конечно, не считать одеждой живописные тату по всему телу или сетки в крупную клетку, которые визуально больше оголяли, чем скрывали обнаженное тело.
Парни в черном сдержанно любовались шоу. Одна блондиночка мне особенно понравилась. Великолепная фигура, ангельское личико, струйка стилизованной крови в левом уголке губ и огромный, вышитый бисером паук – аккурат в центре груди, между двух идеальных бугорков. Особое уважение заслуживали головные уборы: одна девица несла на голове небольшое «дерево», окружавшее ее лицо водопадом рыжих корней, другая гордо красовалась в цилиндре, больше похожем на огромный столбообразный кокон.
Когда все девушки оголились, наступил момент голосования. По результатам опроса призы поделили «моя блондинка» и девица с деревом на голове. Первая, понятно, «принцесса», вторая – «готический имидж». Все-таки красота и женственность в любом обличье трогают больше, чем все эти сумрачные навороты.
Участницы конкурса, не занявшие первые места, получили утешительные призы в виде флаерсов нескольких готических коллективов и билетов на ближайшую гот-тусовку. Далее в повестке вечеринки следовала мужская готическая часть, где, как шепнула мне Кристи, я смог бы опять лицезреть Дэна.
– Кристи, пошли баиньки. Я устал.
– Хочешь взбодриться?
– Мечтаю.
Она сунула мне в ладонь таблетку.
– Я так понимаю, химия от этого раздолбая Дэна, короля готической красоты?
– Влад, не будь занудой.
– Ладно.
Я подумал: отдать концы на готической вечеринке – в этом есть что-то романтическое. Дэн о таком счастье и не мечтал. Я проглотил таблетку, запив ее «зеленкой».
Помню, как обострилось зрение, я стал различать мелкие детали предметов окружающей среды, которые не замечал раньше, и они казались безумно интересными. Окружающий мир стал кристально четким, краски засияли новым глянцевым цветом, мысли, чувства, движения ускорились в пространстве и времени. Появилось ощущение абсолютной свободы, власти над тем миром, который я наблюдал как бы со стороны, словно на экране стереоскопического кинотеатра. Слух обострился, звуки звучали как будто внутри головы, словно кто-то засунул мою голову в колонку. Не помню только, что происходило потом и как мы добрались домой.

Прошла неделя. В воскресенье мы до полудня нежились в постели. После очередного сеанса любви я в изнеможении целовал пальчики ее ног, поднимаясь по щиколотке до татушки в виде черной розы, роняющей капли алой крови.
– Расскажи мне о Максе.
Меня словно дернуло током:
– О каком Максе?
– Твоем друге, который устроил тебе трип в запредельное.
Убей, не помню, чтобы я о нем говорил.
– Откуда ты?..
Она приложила пальчик к моим губам:
– Ты сам о нем рассказал… После… В общем, когда мы с тобой расслабились.
– Что я тебе рассказывал?
– Про трип в другой мир.
Вот этого я боялся больше всего. Похоже, гребаный «спид» сделал свое подлое дело. Если такая девушка, как Кристи, встретится с Максом, то не только пропадет сама, но и потянет туда всю свою суицидную тусовку, с которой она постоянно общалась на форуме, – ума или безумия у этой публики хватит…
Внезапно в моей голове произошло короткое замыкание. Перед моим мысленным взором словно развернули экран, на котором прокручивался видеоролик.
Я находился в какой-то убогой комнатенке. Судя по железному сейфу и пытливому лицу мужчины, сидевшего напротив, мне демонстрировали кабинет следователя. Следак выудил из папки фотографию моей девушки и произнес таким тоном, словно я только что прикончил его любимого пса:
– Вы узнаете эту девушку?!
Внутренний экран погас.
– Эй, Док, очнись! Ты где?..
Кристи трясла меня за плечо.
– Я тут.
– Ты сейчас смахивал на зависший компьютер. И глаза были такие пустые, как у моего знакомого Дрэга – большого любителя циклодола.
– Не обращай внимания. Иногда система глючит…
Я потянулся к пачке сигарет.
– Давно ты его видел?
– Кого?
– Макса.
Я неохотно произнес:
– Где-то около года.
– Расскажи, что ты чувствовал.
– В смысле?
– Ну, тогда, в кресле.
– А что я тебе рассказывал?
Она прижалась еще тесней, подключая к беседе самый убойный женский аргумент.
– Говорил, что выходил из тела, видел себя со стороны и мог свободно передвигаться в астрале. Что Макс твой друг и единственный гений, который зачем-то пробрался в твою жизнь.
Похоже, про Машу я не проболтался.
– И что же ты хочешь?
Этот словесный пинг-понг напомнил игру в кошки-мышки, но ее шаловливая ручонка пробралась под одеяло, нежно ломая мое сопротивление.
– У тебя есть его координаты. Я хочу с ним познакомиться…
– Кристи, малыш, давай закроем эту тему. Макс всегда появляется только тогда, когда сам решит, что это ему необходимо. Обещай, что ты не будешь его разыскивать.
Она промолчала. На языке моей девушки это означало: «Ничего не обещаю, ибо я совершенно свободна». Я решил сменить тему, и мы снова занялись любовью. Однако осадок в душе остался. На первый взгляд, все эти мрачные рыцари суицидального образа, к которым тянулась Кристи, могли бы казаться детишками, получившими в подарок величайшую ценность бытия и не понимавшими, что с этим делать. Однако, приглядевшись, я понял, что они забавляются всерьез. Мои догадки подтвердили следы от порезов на венах (они демонстрировали их, как боевые раны), разговоры и сайты о том, как быстро и легко уйти из жизни, кумиры, добровольно отправившиеся на тот свет в совсем молодом возрасте. Иногда вопрос даже не стоял – уходить или оставаться на этом свете. Речь шла только о форме исполнения.
Я чувствовал, что все эти заигрывания со смертью ничем хорошим не закончатся, но даже не пытался этому воспрепятствовать. Бессмысленно. Попробуйте убедить футбольного фаната, что его любимая команда – полный отстой. В лучшем случае он затаит обиду… Я решил, что наилучшей тактикой будет молчание.
Увы, не получилось.

Моя жизнь превратилась в тотальный кастинг идиотизма, закручиваясь в жуткую спираль странных, порой нелепых ситуаций. Жуткая воронка медленно, но неотвратимо втягивала меня в пучину безумия. Одно событие нанизывалось на другое, как куски сырой баранины на шампур перед тем, как поджариться на огне, – с той лишь разницей, что вместо мяса, насыщенного уксусным раствором, это были отрывки жизни, пропитанные грехом, разложением, увяданием. Кристи с ее фетишем смерти стала символом этого периода жизни.
Меня периодически преследовал призрак посторонних