если дашь ему немножко покрасоваться?
– Очень надеюсь, что не убудет, – пробормотал Герман, поднимая глаза на Леру.
Ответом ему был укоризненный взгляд, но тут же девичьи губы раздвинулись в улыбке. Да еще какой! Той, от которой мгновенно забываешь все на свете.
Мери превзошла все ожидания. Она оказалась еще краше, чем ее описывал Гарун. Высокая, стройная кобылка олицетворяла собой сплав изящества и силы. Даже Герман, с тревогой ожидавший встречи с норовистыми горными лошадьми, ахнул от восхищения.
– Не зря в авиации говорят, что только красивые самолеты летают, – проговорил он.
– Какая прелесть, – выдохнула Валерия. – Господи, я влюбилась!
– Я же говорил, что моей Мери нет равных! – Гордый за свою Мери, которая произвела такое впечатление на гостей, Гарун ласково прижался к лошадиной морде. – Мери, красавица моя! Знали бы вы, какая она умница! Иногда кажется, что она в некоторых вещах умнее меня!
Как и было обещано, Мери досталась Валерии. Гарун оседлал гнедого горячего Карая, а Александрову предложили стареющего, но все еще быстрого и выносливого метиса, носящего гордое имя Маркс. Герман, узнав, что ему предстоит оседлать коня, который носит имя деятеля, запустившего по Европе призрак коммунизма, даже приосанился и проникся чувством собственной значимости. Еще бы! Скажи кому, что поднимал на дыбы самого Маркса… никто не поверит. И правильно сделает, по правде говоря. Чего больше всего опасался майор запаса, так это как бы его конь не начал брыкаться да становиться на дыбы. Случись такое, он непременно свалится. Вот будет позор!
– Герман, не спи! – крикнула Лера и легким движением колен послала Мери вперед. Умное животное мгновенно отреагировало на команду и рвануло с места. Гарун без видимых усилий мгновенно оказался рядом с девушкой.
Пока Герман собирался приказать своему жеребцу трогаться, тот сам, не дожидаясь, пока всадник наконец соберется с духом, рванул вдогонку за более молодым соперником. Ревность свойственна не только людям, но и лошадям.
Лера не хотела огорчать Загидат и заставлять себя ждать, а потому решила подняться на небольшую возвышенность, на склоне которой находилось селение, и, сделав круг, вернуться назад. Дав поводьями направление, она пустила Мери в легкий галоп. Однако норовистой кобылке этого было мало. Ей хотелось размяться, и, чувствуя, что всадница не против, Мери перешла на более быстрый аллюр. Карай не отставал, Маркс, к сожалению Германа, тоже. Он уже отчаянно жалел, что ввязался в эту авантюру, но не мог же он отпустить Леру одну? Да еще с молодым парнем. И пусть он, может быть, выглядит смешно, но отстать он ни за что не отстанет!
Между тем Валерия, легко взлетев на вершину, остановила лошадь и, зачарованно оглядев величественную панораму, замерла в восхищении. С холма открывался воистину потрясающий вид. Всюду, куда ни кинь взгляд, были горы. Далекие и близкие, большие и… очень большие, они величественными монументами возвышались совсем рядом, подальше, еще дальше… повсюду. Переливаясь различными оттенками зеленого внизу, выше они становились красновато-коричневыми и желтовато-серыми, их вершины вздымались вверх на такую высоту, что казалось, если стать там, на вершине, то увидишь, как облака проплывают прямо под твоими ногами. Найдется ли что-либо равное горам по величию и красоте?
– Нравится?
Лера вздрогнула и обернулась. Рядом с ней был Гарун. То, что произвело на девушку такое впечатление, он видел изо дня в день и почти не замечал. Он спешил, ему хотелось показать ей еще одно местечко, которое, как он думал, ей понравится. Но Лера не двигалась с места, а ее спутник так тот вообще еще только взбирался на вершину. Его конь явно нервничал. Метису не нравилось, что выскочка Карай позволяет себе становиться так близко к Мери. Мало того, этот наглец еще и трогает своими губами морду кобылицы! Стерпеть такое было выше его сил. Маркс готов был разорвать соперника, растоптать его, но что поделаешь с этим рохлей, который мешком подпрыгивает на спине и не дает ему ходу.
А Карай, ободренный поведением Мери, которая, словно бы понимая, что ее всадница – хрупкая женщина, держалась очень смирно, стал еще более настойчив. Пользуясь тем, что Гарун увлеченно смотрит на гостью и ничего вокруг не замечает, Карай, победно заржав, подошел к кобыле вплотную и нежно куснул ее за шею. Мери вздрогнула и попыталась отойти в сторону, но жеребец, ободренный полным попустительством людей, совсем потерял контроль над собой. Он еще дальше вытянул шею и сильнее сжал зубы. Умница Мери, словно бы понимая, что на большее он все равно не решится, а ее бурная реакция может повредить всаднице, стерпела и это.
Но зато Маркс уже не смог сдержаться. Горячая кровь ударила в голову жеребцу, и он одним могучим прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от наглеца.
Герман, не ожидавший такого маневра, удержался в седле просто чудом. Конь вышел из повиновения. Намертво вцепившись в его холку, Герман как будто со стороны наблюдал, как тот вновь поднимается на задние ноги и всей тяжестью своего тела бьет Карая.
Не ожидавший этого молодой конь едва устоял на ногах. Он шарахнулся в сторону и от боли сильно куснул нежную шею Мери.
Снести такое гордая кобыла уже не могла. Гневно заржав, она стала раздавать укусы и удары копытами обоим неудавшимся ухажерам. Испуганная внезапным приступом ярости, Лера попыталась было утихомирить лошадь, но Мери уже никого не слушалась, она была ослеплена злобой. Гарун же, вместо того чтобы успокоить возбужденных животных, взбесился сам и, выхватив плеть, стал изо всей силы хлестать Карая.
Для Карая, оскорбленного нападением метиса и обиженного ударами Мери, наказание плетью послужило той самой соломинкой, что, говорят, сломала спину верблюда. Конь так резко встал на дыбы, что чуть не потерял равновесия, и, пытаясь устоять на задних ногах, отчаянно замахал передними. Тяжелые копыта со свистом рассекали воздух, но бесполезно-гнедой все больше и больше заваливался набок, и вот уже его падение стало неизбежным. Карай стал стремительно падать.
Гарун еле успел выпрыгнуть из седла и откатился в сторону, чтобы не оказаться под конским крупом. Карай упал, но в самый последний момент успел ударить копытом ревнивого соперника. Удар пришелся метису в голову и был такой силы, что тот лишь чудом устоял на ногах. Последствия удара были ужасны. Временно ослепнув и потеряв ориентацию, Маркс в панике громко заржал.
Только напрасно он напомнил Мери о своем присутствии. Разгневанная кобыла принялась вымещать свою обиду на несчастном метисе, кусая и ударяя его копытами. Ничего не видя, не понимая, что происходит и куда отскочить, чтобы избавиться от напасти, конь замотал головой и стал шарахаться из стороны в сторону. Один только Бог ведает, что стоило Герману удержаться в седле. Да, как ни удивительно, он все еще держался! Поводья давно уже выпали у него из рук, побелевшие пальцы судорожно вцепились в луку седла, колени вдавились до боли в суставах в конские бока, но он держался, ничего не видя перед собой и ничего не соображая, движимый одним лишь чувством самосохранения.
Долго ли это все продолжалось, неизвестно. Наконец Гарун, затеявший эту прогулку, бросился останавливать ослепшего коня, беспорядочно прыгавшего из стороны в сторону. Стоя на земле, он попытался поймать поводья Маркса и упустил из виду Мери. А та, в очередной раз куснув метиса, нечаянно наступила молодому горцу на ногу.
Гарун в ярости взмахнул плетью, но в последний момент пожалел кобылу и ударил Маркса. Плеть оказалась последним испытанием для психики жеребца. Бешено тараща невидящие глаза, метис метнулся в сторону, оказавшись, не желая того, в пределах досягаемости разгневанной Мери, и вновь почувствовал на своем крупе ее зубы. Бедного Маркса уже ничто не могло удержать. Спасаясь от преследующих его ударов и укусов, несчастный конь закусил удила и сломя голову рванул, не видя ни дороги, ни белого света…
И, что самое неприятное, Герман так и остался в седле. Неуправляемая живая торпеда, неся на себе человека, понеслась навстречу беде…
– Что-то долго нет наших гуляк! – Панама, изнывая от скуки, терзаемый внезапно возникшим беспокойством, вышел на высокое каменное крыльцо.
Чертов швед, и чего он не учит русский? Раз снимаешь здесь фильм, так язык осваивай! Было бы с кем поговорить. А так сиди, кукуй в одиночку. Ребята катаются, Загидат с дочкой на кухне, вот-вот начнет стол накрывать. Ее муж, глава семьи Курбан, задержался в райцентре. Если б узнал, что в доме гости, небось вернулся бы раньше.
Геннадий бросил взгляд на ворота. Нет, не показываются. Загуляли любители конных прогулок, ох загуляли! Могли бы и подумать, между прочим, что некрасиво вот так хозяев оставлять. Обед-то готов, капитан это уже по запаху чувствует. Особенно пахучей оказалась чесночная приправа. От ее аромата можно с ума сойти. Будь ты хоть трижды сыт, услышав ее призыв, не устоишь и сядешь за стол. Да и баранина весьма кстати. Черт, и почему у этой простой женщины все так вкусно пахнет? Обычно Панама терпеть не мог баранину… любую, и вареную и жареную, но сейчас аромат был такой, что он даже удивился, почему раньше с таким пренебрежением к ней относился. Секрет Загидат, что ли, какой знает? Или в этих местах овечья порода такая? Нужно будет спросить…
О! Вот, кажется, и хозяин дома появился! Отлично, будет с кем поговорить. Заодно и секретом приготовления горной баранины поинтересоваться.
Пришедший действительно оказался Курбаном. Высокий, широкоплечий усач, он успел одним взглядом охватить серый от налипшей пыли «додж», стоящего на крыльце Геннадия и вышедшую ему навстречу здоровенную кавказскую овчарку. Панама растерянно застыл на месте. Вот это да! Знал бы он, что в доме есть такое чудовище, да еще не привязанное, из автобуса бы не стал вылезать! Это же пострашнее любого холодного оружия будет. Одна башка чего стоит.
– Ну, наконец-то! – раздался голос Загидат, и из флигеля вышла хозяйка. Она произнесла несколько фраз на незнакомом капитану гортанном языке и вновь перешла на русский: – Курбан у нас председатель сельсовета, – с гордостью произнесла женщина. – Высшее образование имеет. Так что он вам скучать не даст. А я, наверное, начну уже накрывать. Ваши друзья должны вот-вот подойти… Гарун, бездельник, я же просила его не опаздывать. Ну ничего, я столько чуду напекла, столько хинкала сделала, что всем хватит и еще останется! Давайте, садитесь…
– Э, Загидат, иди, занимайся своим делом, – прервал жену Курбан. – А мы с…
– Геннадий. Меня Геннадием зовут, – представился Пономарев. – Можно просто Гена.
– Вот мы с Геной сами познакомимся! – Глава семьи жестом пригласил гостя вернуться в дом. Увидев дремлющего в кресле Мартина, усмехнулся. – Вот как вас здесь принимают! Голодными держат, да еще отдохнуть не дают. Нет чтобы дать поспать человеку…
– Курбан, ну как ты можешь! – Загидат поставила на стол поднос с кусками вареной баранины и сердито посмотрела на мужа. – Да я давно бы накормила всех, но Гарун затеял эти катания…
– Ладно-ладно, не шуми, – отмахнулся Курбан. – Я говорю не о том, что ты могла или не могла, а о том, что вижу. Давай, неси все, что есть!
Горец повернулся к Панаме и вновь сделал приглашающий жест.
– Садись, дорогой, садись! Ты же у меня в доме, а значит, должен чувствовать себя, как в твоем собственном. – Глаза главы дома встретились с глазами Геннадия, и он только теперь заметил в них веселую хитрецу. – Сейчас мы с тобой, – от взгляда Курбана не укрылось, что Свенсон проснулся, и он поправил сам себя, – с вами выпьем, закусим, а там, глядишь, и ваши друзья вернутся.
Пока Курбан говорил, медленно, неторопливо, четко проговаривая каждое слово, чтобы как можно меньше проявлялся акцент, Загидат и ее дочь Сакинат успели раза по два зайти на застекленную веранду, и каждый раз в их руках были большие подносы с незнакомой Геннадию снедью.
– Ты что будешь пить: водку или коньяк? – спросил горец.
Панаме вопрос понравился. А главное, его постановка! Курбан не спрашивал, будет ли гость пить, он интересовался только тем, что он, Геннадий, предпочтет.
– Водку! – решил капитан. Он понимал, что одной рюмкой не обойдешься, а в таких случаях коньяк противопоказан. Вино же он не любил с ранней молодости, когда познакомился со знаменитым «Солнцедаром».
– Если хочешь чего-то другого, скажи, пошлем Загидат в магазин, там у нее чего только нет! Все, что захочешь!
– Курбан, спасибо… и мне, право, неудобно, что мы доставляем вам столько хлопот, – начал было Геннадий, но хозяин дома движением руки прервал его сбивчивую речь.
– Прекрати эти разговоры! Вы мои гости, а потому не нужно лишних слов. А… вот и твой товарищ к нам присоединился. – Горец, заметив, что Свенсон проснулся и открыл глаза, воспользовался возможностью переключиться на другую тему. – Вот и отлично! Теперь нас будет трое! Как тебя зовут, уважаемый?
– Курбан, он швед и по-русски не знает ни слова, – поспешил объяснить Панама. – Его зовут Мартин… и он ученый.
Швед, услышав свое имя, догадался, что речь идет о нем, и, встав, торжественно протянул руку.
– Свенсон! Мартин Свенсон! – представился он. А затем произнес несколько фраз, которых не поняли ни Геннадий, ни тем более хозяин дома, отвечающий на рукопожатие.
– Курбан Алиев! – не менее торжественно ответил горец. – Рад приветствовать вас в своем доме. Это большой почет – принимать гостя из такой далекой страны. Слава Аллаху, времена изменились, теперь и к нам могут приезжать люди из разных стран. Больше гостей, больше друзей.
Курбан жестом пригласил Мартина сесть за стол, уставленный яствами. Видно было, что ему очень хочется узнать, что привело ученого из далекой Швеции в маленький высокогорный аул. Но традиции не позволяли приступать к расспросам, прежде не накормив гостя.
– Ну что, возблагодарим Всевышнего за то, что он нам послал эту еду, и приступим? Или будем ждать ваших друзей? – Теперь, когда Курбан узнал, что среди приезжих есть иностранец, он не осмеливался самостоятельно решать за отсутствующих членов группы.
– Сам не знаю. – Панама пожал широкими плечами. – Я по-шведски ни бельмеса, а переводчица и наш водитель катаются с вашим сыном… Мы ведь приехали фильм снимать о ваших горах.
– Фильм? – опешил хозяин дома. Искреннее удивление и радостная надежда, что так оно и будет, мгновенно отразились на его мужественном лице. – Шутишь?
– Да нет, серьезно. – Пономарев показал в сторону «доджа». – Камера и оборудование там, в автобусе. Завтра и начнем. Мартин чего ребят послал, он хотел, чтобы те местность посмотрели, наметили, откуда начинать.
– О, да у нас есть столько мест дивных, столько ущелий… да у вас пленки не хватит, чтобы все заснять! – Глаза Курбана пылали огнем. – Здесь такие чудеса показать можно, что как увидишь, так обомлеешь! Одним словом, если попадешь туда, все! Никуда не уедешь!
– Заблудишься, что ли? – шутливо предположил Геннадий.
– Какой заблудишься, в джунглях, что ли? – Указательный палец горца возмущенно взлетел вверх. – Сам уезжать не захочешь! Такие красоты где увидишь? Что ваша Швейцария, что Америка… тьфу, мелочовка! Вот у нас здесь смотри, какие горы, какой воздух, какой простор! А реки, вода? Где такую чистую воду ты еще выпьешь? Ваши тяжелые металлы, ваши разные там химии… Здесь их нет! Те же кислотные дожди, о которых в газетах пишут… писали, сейчас уже не пишут, поняли, что бороться с ними не смогут, вот и не разрешают говорить о них простым людям… Так вот тучи с этой заразой к нам в горы не поднимутся, не смогут! Тяжелые они слишком, чтобы до нас добраться.
– Наверное, охота тут у вас хорошая, – протянул Геннадий. Хозяин так любит родные места, пусть поговорит на приятную тему.
– О, о чем ты говоришь, какая охота… Тут зимой есть места, куда ветер не попадает! Горы так стоят, что не дают ему зайти туда. – Горец показал рукой в сторону одной из стен, подразумевая, что ущелье, о котором он ведет речь, находится как раз в том направлении. – Так вся живность на зимовку там и собирается! Столько зверья, что можно стать внизу и не целясь вверх выстрелить. И обязательно попадешь! Что-нибудь, да упадет! Да только разве мужчина позволит себе так охотиться? Это уже убийство, а не охота. Как в селении одном, не буду говорить в каком, все равно название вам ни о чем не скажет… так вот, дорогу они себе строили и, чтобы не делать мост через речушку, решили ее в трубу большую загнать. Водопад вроде как получился. Так детвора наловчилась сидеть на этой трубе и ждать, пока форель, что идет вверх по течению, в трубу эту прыгнет, и сачком ее… бедную. Разве это дело? Дома что, есть нечего? Так же можно всю рыбу в реке извести!
– Сачком? Форель? – не поверил Геннадий. – Вот это да! Впервые слышу!
– Да что, вот видел бы ты…
– Папа, ты им про аждаха расскажи! – раздался детский голос. – И про озеро, где аждаха живет!
Панама повернулся. В дверях стоял мальчик лет шести. Светловолосый, со светло-карими ясными глазками, он был похож и на отца, и на мать. Малыш держал в руках коробку с набором вилок и ложек. Видимо, Загидат послала его помочь сервировать стол, но сын, услышав речи отца, заслушался и забыл, зачем его послали.
– И про Ледяную птицу…
– Гамид! – Окрик отца стегнул малыша, словно кнут, и тот, вздрогнув, замолчал. – Тебя кто…
Курбан перешел на родной язык, и дальнейших слов Геннадий не понял. Но по интонации и по выражению лица говорящего было ясно, что глава семьи рассержен до предела. Панама удивился, ему стало как-то не по себе. Господи, да что же такого сказал ребенок, что его так ругают?
– Курбан! Я прощу прощения, – несмотря на свое решение ни во что не вмешиваться, Геннадий не выдержал – надо было выручать малыша. – Наш гость, – Пономарев глазами показал на шведа, – у них не принято так обращаться с детьми.
Горец хотел что-то ответить, но сдержался. Прикрыв на секунду веки, он резким движением кисти сделал знак, и мальчик, чуть не плача, убежал к маме.
– У нас тоже не принято так говорить с детьми, – тихо проговорил Курбан. – Я впервые… Нет, лучше не будем об этом. Так вы говорите, что ваш фильм будет о горах? Или о людях, живущих здесь? Я спрашиваю, потому что мог бы помочь вам определить маршрут…
– Вообще-то цель Мартина – показать красоту этих мест. – Панама и сам был рад уйти от неприятного эпизода, а потому сразу подхватил разговор. – Красоту людей, красоту края… Привлечь туристов, инвестиции… Как говорит Свенсон, а обычно его слова не расходятся с делом, он хочет на одном маленьком регионе… таком, как Дагестан, доказать, что достаточное вложение средств позволит республике быстро достичь уровня жизни развитых стран. Ведь любой уголок Земли чем-нибудь да богат. Нужно просто найти то, что могло бы приносить стабильный доход жителям, и помочь им наладить реализацию этого продукта. И все, тогда еще одним нищ… бедным регионом станет меньше. И так, шаг за шагом, можно решить множество проблем на планете. Деньги можно проесть, а можно на них построить то, что будет все время кормить. Ведь так?
Курбан кивнул. Видно было, что он стыдится своей вспышки, и это добавляло интриги в ситуацию. Пономарева просто распирало от любопытства, что же такое сказал малец, но, боясь навлечь на голову Гамидика еще одну порцию гнева, он всеми силами подавлял свое желание задать вопрос об этом…
– Да, вы правы, – наконец кивнул глава семейства Алиевых. – У нас есть что посмотреть и что показать… И я вижу, что вам очень хочется узнать, почему я поругал сына… Но, поверьте, я не могу вам ничего сказать. – Увидев недоумение в глазах собеседника, он добавил: – Я о вас беспокоюсь, о вашей жизни.

Мери, не отличавшаяся тихим нравом, вспыхивала быстро, но так же быстро успокаивалась. Прогнав одного ухажера и бросив на землю второго, она утолила свой гнев и, фыркнув в последний раз, затихла, застыла на месте и отпустила прикушенную узду. От былой вспышки осталось только тяжелое дыхание и изредка пробегавшая по коже нервная дрожь.
Испуганная всадница наконец смогла перевести дух. Чем Лера и воспользовалась. Спустившись на землю, она обняла капризную красавицу за шею, прижалась к ней и стала говорить ей что-то ласково-успокоительным тоном, хотя у нее самой на душе покоя не было. Ведь это она во всем виновата, если б ей не приспичило покататься верхом, так ничего бы не случилось. Господи, и зачем только ей это нужно было? Сидела бы сейчас в большом доме, за обеденным столом и ела всякие вкусности, что приготовила Загидат…
– Лера, ты цела? – раздался за спиной голос Га-руна. – И Мери… с ней все в порядке?
Валерия повернулась. Сконфуженный владелец лошадей стоял рядом с Караем и, удерживая коня крепкой рукой, с тревогой смотрел на свою любимицу.
– Я-то цела, но что с Германом? – Лера тревожно посмотрела в сторону ущелья, за которым возвышалась гора. Если она не ошибается, метис унес его именно в ту сторону.
– Они… поскакали туда? – На лице парня отразился испуг. – Туда?!!!
– Да… а что, это опасно? – Беспокойство Гаруна передалось и девушке. – Там что, пропасть?
Юноша не ответил. Прикусив губу и вытянув шею, он оглядывался по сторонам, видимо надеясь, что все это лишь показалось девушке и его Маркс избрал совсем другой путь. В любую другую сторону, но только не туда.
– Ну что же ты молчишь?! – В голосе Леры послышались истерические нотки. – Там пропасть?
Гарун рывком повернулся к ней и тут же виновато потупился. И это движение, и этот потупленный: взгляд сказали больше, чем любые слова. Валерия почувствовала, как по сердцу полоснуло острое предчувствие беды.
– Там… хуже, чем пропасть, – не поднимая головы, проговорил юноша. – Там озеро.
– Ну и что? Плевать! – Лера сунула ногу в стремя и лихо вскочила в седло. – Плевать!
– Стой! Туда нельзя! – закричал Гарун. – Это… опасно! Очень опасно!
Но Лера словно не слышала его. Она дала шенкеля кобыле и, заставив ее развернуться к ущелью, пустила вскачь. Гаруну ничего не оставалось, как последовать за ней.
Валерия сама не могла сказать, что заставило ее так поступить, но что-то потаенное, неизвестное, не поддающееся разумному объяснению вело, тащило ее вперед, туда, куда несколькими минутами раньше ускакал Александров на безумном Марксе…

А Маркс действительно лишился остатков своего лошадиного разума. Он мчался вперед, сам не зная, куда несет его нелегкая, и ничего не видя перед собой – зрение пока не вернулось к бедняге. Слепой, измученный болью, незаслуженно причиненной ему кобылицей и ее молодым ухажером, конь был в состоянии, характеризуемом одним словом – истерика. Она не отпускала его, наоборот, только усиливалась. Жеребцу казалось, что мучители продолжают гнаться за ним. Он был в такой панике, что пугался даже стука собственных копыт. Размноженный эхом ущелья, стук дробился, и несчастному коню казалось, что это топот множества злобных гонителей, жаждущих вонзить в него свои зубы. Догнать, разорвать, забить копытами – вот чего они все хотят.
А еще истерзанного Маркса мучили колючки. Злые кусты, сквозь которые продирался не разбиравший дороги метис, разрывали грудь, бока, ноги… Мелкие, но многочисленные и болезненные царапины кровоточили, и конь, в минуты опасности обостренно воспринимающий запахи, чувствовал страшный горячий дух собственной крови. И от этого пугался еще больше. Дикий ужас овладел им.
Каково было состояние всадника, судорожно вцепившегося в луку седла, об этом лучше и не говорить. Не испытывая особой любви к верховым прогулкам и согласившись участвовать в этой авантюре только из-за Валерии, Герман думал лишь об одном – чтобы все это кончилось, поскорее кончилось! Коня остановить не удастся, это ясно, значит, нужно падать. Падать самому, пока его не сбросил сумасшедший метис, пока можно самому выбрать момент и место для приземления. Пока, в конце концов, не разбирающий дороги Маркс не ухнет в пропасть вместе со своим всадником.
Но одно дело принять решение прыгнуть и совсем другое – прыгнуть в самом деле. Даже для опытного циркового наездника соскок на полном ходу с бешено скачущей лошади – трюк высшей категории сложности. Что же тогда говорить о летчике, далеком от циркового сообщества?
Как ни храбрился майор, как ни обещал себе, что вон там, возле того дерева или после следующего поворота он наберется смелости и соскочит, ничего подобного не происходило. Пролетало мимо заветное дерево, проносился мимо очередной поворот, а Герман все еще оставался в седле. Проклиная собственную нерешительность, понимая, что с каждой секундой шансы на спасение уменьшаются, Герман все еще рассчитывал на везение, которое выручало его в прошлые годы. Если бы не эта надежда, если бы не вера, что с ним ничего плохого не случится – это случается только с другими, – может быть, он все же преодолел бы свой страх и рискнул… Но губительная надежда на авось, жившая в душе человека, плюс ужас, гнавший все вперед и вперед его коня, стремительно несли обоих к неминуемой гибели. И они, эти скованные одной бедой существа, ничего не могли с собой поделать.
Ни человек, ни конь уже не замечали ничего. Они не видели, куда их вынесла бешеная скачка и как резко изменилась местность вокруг. Кончились ярко освещенные солнцем заросли кустарника, и объятая ужасом парочка незаметно влетела в тенистый лес с реликтовыми деревьями. Мрачные, с высоко оголенными корнями, они представляли собой не слишком веселое зрелище, но мечущемуся в поисках спасения Герману было сейчас не до красот или уродств окружающего мира.
Озеро, блеснувшее зеркалом справа, Герман тоже заметил не сразу. Что Маркс несется по краю воды, он понял лишь по изменившимся звукам, выбиваемым копытами. Не отрывая головы от шеи коня, к которой он прижимался, Герман посмотрел вниз: конь скакал уже не по мягкой, поросшей высокой травой земле, а по скользкому, покрытому остатками водорослей и лужами каменистому берегу. И сразу же мелькнула мысль: вот оно! Сейчас, вот сейчас надо прыгать! В воду, она спасет, смягчит удар…
Но нет, проклятый конь вновь рванул в сторону и помчался по… дороге? Дорога?!! Это еще откуда? Герман мог дать руку на отсечение – только что дороги не было! Она взялась из ниоткуда! Как он ни напуган, но такую вот ровную, прямую и широкую, почти из сплошного каменного монолита… магистраль он бы не пропустил и заметил издалека. Еще бы, да с такой взлететь можно!
Пользуясь тем, что на идеально ровной дороге не так трясло, Герман поднял голову и посмотрел вперед. Господи, да тут же метров восемьсот… а то и вся тысяча! И ширина метров пятьдесят… Ну точно, полоса! Да еще какая! Такой он не видел нигде, даже на самых современных аэродромах. Вот так находка! Это же…
Додумать он не успел. Неожиданно со стороны озера ударила огромная волна, и его вместе с конем окатило водой. Ее было так много, что Герман еле удержался в седле. Он в испуге посмотрел направо, где было озеро. Герман мог поклясться, что еще десять-пятнадцать секунд назад оно было спокойным и гладким, как лед в хоккейной коробке!
Но что это? Куда идет дорога? Куда она… падает?!! Почему она движется? Почему уходит из-под ног?!!!
Дальше все покатилось как в тумане. Казавшаяся ранее ровной и надежной, словно трасса Москва – Санкт-Петербург, полоса камня вдруг наклонилась, и метис со всадником даже моргнуть не успели, как оказались под землей. Последнее, что еще удалось увидеть Герману, была серо-желтая плита. Она промелькнула на уровне глаз в такой близости, что летчик сумел разглядеть ее мелкие трещинки… А дальше удар!!! Сноп искр и темнота!

Лера и Гарун спускались к озеру гораздо дольше, чем их спутник. Заметив смятые и поломанные кусты, узкие словно бы просеки в колючих зарослях, Лера поняла, что здесь промчался Маркс, но не решилась повторить путь Александрова. Кобыла не заслуживала такой пытки. Зачем ее мучить, когда можно объехать опасный участок?
– В какую сторону быстрее? – спросила Лера не очень понятно, но Гарун ее понял и неуверенно показал влево.
– Я здесь не был никогда, – признался он. – Сюда нельзя ходить. Тут… люди пропадают.
– А друзей бросать можно? – Валерия была настроена решительно. – Поехали… не пропадем!
С этими словами Лера пустила Мери вдоль зеленой преграды. Она верила, что найдет место, где сможет пробраться к цели, не нанося увечий лошади. Должен же быть проход в этих зарослях! И проход нашелся. Но для этого пришлось дать довольно-таки приличный крюк. Нервничая от тревожного предчувствия, Лера, едва только завидев небольшую прогалину, пустилась туда, совсем забыв о предупреждениях горца. Да не очень-то и верилось в какую-то мифическую угрозу. На дворе двадцать первый век, а тут мистикой какой-то пугают!
Как только Мери выскочила на простор, Лера дала ей шенкеля, и та прибавила ходу. Лере просто не терпелось поскорее убедиться, что с Герой все в порядке, и забрать его отсюда. Пусть даже для этого придется бросить его взбесившегося коня. В случае чего Мери и двоих вынесет.
Пологий, но небезопасный из-за свежей осыпи спуск закончился удивительно быстро. Не успела Лера подивиться резкому переходу из света в тень, как тут же задул холодный ветер. И почти в это же мгновение она увидела то самое озеро, о котором с таким ужасом упоминал Гарун. И вовсе оно… не страшное. Большое, да, но совсем не страшное! По крайней мере, не нагоняет жути, как этот чертов лес. Какие деревья здесь… противные. Голые… нет, даже скорее чешуйчатые, с длинными обнаженными корнями. Местами поросшие мхом, они словно бы вышли из какого-то неудачного фильма ужасов о появлении живых деревьев-хищников, питающихся человеческой плотью. Почти Уиндем с его «Днем триффидов».
Леру от этих мыслей передернуло. Остановив Мери, она привстала в стременах и осмотрелась. Найти бы хоть какую-нибудь зацепку, в какой стороне искать Александрова. Хорошо, если бы сохранились следы копыт, но, как назло, почва вдоль берега была каменистая и мокрая… Мокрая? Странно. Разве здесь такие высокие волны, что заливают берег? Откуда? Озеро, пусть оно и большое, но не настолько, чтобы ветер мог поднять на нем такие волны.
Не веря своим глазам, Лера спешилась и потрогала камни. Сомнений не было, они намокли совсем недавно. Господи, тогда что же получается, Герман именно здесь упал в воду?
– Гарун, – Лера услышала цокот подков и повернулась к подъехавшему спутнику, – ты видишь? Здесь только что была вода! Значит, кто-то упал в озеро! Прямо в этом месте!
– А там? – Гарун, по-прежнему сидя верхом, показал рукой на лужи, темневшие повсюду. – И вон там… Да везде!
Молодой горец расстроенно покачал головой. С высоты он видел, что вода была почти на всем обозримом пространстве. Еще одна загадка, ничего хорошего не сулящая.
– Лера, мне что-то не по себе, – тихо сказал он. – Я тебя очень прошу… сядь в седло. Мы должны быть готовы в любой момент убраться отсюда.
Лера молчала. Ей и самой было тревожно, но как можно говорить о возвращении, если они еще ничего не сделали, чтобы найти Геру? Если этому храбрецу так боязно, пусть проваливает! Интересно, что он скажет дома о потере коня? Уж если нет Александрова, то что тогда говорить о метисе? Нет, без Германа коня он точно не найдет.
Лера уже вскинула голову, чтобы сказать это Га-руну, как вдруг увидела, что тот замер, напряженный как струна, и внимательно смотрит куда-то на озеро.
– Что там? – спросила Лера. – Что ты увидел?
– Тише! – Юноша поднял руку, призывая ее к молчанию. – Слышишь?
Лера устремила взгляд на озеро и прислушалась. Странно, она ничего не видит и не слышит. Он что, разыгрывает ее? Нашел время!
– Бежим! – крикнул Гарун. – Быстрее!
Одним рывком он развернул Карая в сторону кустов и готов был пуститься вскачь, но разве может горец бросить женщину одну?
– Да не копайся ты! – зарычал он. – Сейчас… ох!
Что такое «ох», теперь увидела и Лера. В центре озера, около того места, где над водой нависала огромная темная скала, образовалась высокая, метра три высотой волна и стремительно понеслась… в их сторону! Причем волна не расходилась концентрической окружностью, как могло быть, если бы причина ее возникновения была естественной – падение в воду чего-то очень тяжелого или же сильный подводный толчок, а целеустремленно двигалась к ним. Как будто бы какое-то нереально гигантское существо толкало ее перед собой.
– Боже, что это?! – Глаза Леры готовы были выскочить из орбит. – Ой, мамочка, что же будет?!
– В седло! – крикнул что было мочи Гарун. – В седло!!!
Видя, что гостья от накатившего на нее оцепенения совсем потеряла разум, горец подлетел к ней и, схватив за шиворот, одним мощным рывком бросил поперек своего седла.
– Домой, Мери, домой! – приказал он своей любимице и развернул Карая. – Домой!
Бросив жеребца с места вскачь, Гарун обернулся. Инстинктивно чувствуя, что не успевает и что волна вот-вот их накроет, он послал коня не к кустарнику, для чего ему пришлось бы мчаться вдоль озера, а за ближайшие вековые деревья. Что-то подсказывало ему, что раз те стоят здесь вот уже сотню лет, то и сейчас выдержат и прикроют беглецов от удара.
Бросок Карая к деревьям был стремителен. Конь, казалось, проникся замыслом хозяина. В желании спасти себя и седоков он не щадил своих сил – и сумел-таки сотворить невозможное. В считанные секунды Карай проскочил расстояние, отделявшее троицу от спасительных стволов… и в этот самый момент их настигла волна.
Словно гигантская кувалда ударила в спину Гаруна и в круп лошади, придав им дополнительное ускорение. Сила водного потока была столь ошеломляющей, что на какой-то миг всадник почувствовал, как его коня отрывает от земли и несет в могучем потоке. Их стало разворачивать и тащить боком! Гарун похолодел: теперь достаточно наткнуться на малейшее препятствие, и они опрокинутся.
– Держись, Караюшка, держись! – прохрипел он. – Держись!
Нужно отдать должное Караю – конь пока каким-то чудом продолжал сохранять равновесие. Перебирая ногами, он тащил на себе двух людей и еще умудрялся при этом избегать столкновения с особо крупными деревьями.
– Господи, да что же это такое?! – истерически закричала Лера.
Захваченный вихрем событий, Гарун совсем забыл, что она по-прежнему лежит поперек шеи скакуна, ноги свисают с одной стороны, голова – с другой. Не захлебнуться в таком положении – задача не из легких. Всеми силами стараясь держать голову над водой и при этом не соскользнуть с мокрой конской шкуры в воду, Лера изогнулась в немыслимо нелепой позе, но на что не пойдешь, когда на кону твоя жизнь.
– Гарун! Я сейчас упаду! – закричала Лера, понимая, что еще пара мгновений – и у нее не останется сил. – Помоги!
– Не упадешь! – прокричал в ответ юноша, вспомнив наконец о том, что он не один.
Схватив Леру за ворот рубашки, благо прочная джинса могла выдержать и не такое, другой рукой Гарун подтянул поводья, – хоть и небольшая, а все помощь коню. Инстинктивно он понимал, что главное сейчас – переждать вал, долго такая вода держаться не может. Все мысли Гаруна были сосредоточены на этом, и ни на что иное он не обращал внимания. И, как оказалось, напрасно. Ни он, ни Валерия даже не сразу поняли, что происходит и откуда идет этот страшный, опустошающий душу рев. Он был такой силы, что просто не мог принадлежать ни одному живому существу из всех, что живут на планете. Даже сама земля задрожала от этого низкого, грозного рева. Ничего странного не было в том, что это таинственное существо своим движением подняло такую волну на озере, если от его рыка деревья закачались и с них посыпалась листва.
Неописуемый ужас овладел всей троицей – мужчиной, женщиной и конем. Не смея повернуться и посмотреть, кто их преследует, они думали только об одном – бежать, бежать, бежать… Страх словно превратил их в единое существо, жаждущее лишь одного – спастись!
Кто из них молился жарче своему Богу, неизвестно, но все же кто-то, видно, докричался до него. Поток воды – тот самый поток, что так безжалостно обрушился на тех, кто нарушил покой озера, – пришел им на помощь. Увлекая за собой все, что удалось оторвать от земли, вода хлынула в неглубокую лощину позади возвышенности, тянущейся вдоль берега, неся с собой ветки, щепу, грязь и… коня. Еще не понимая, радоваться им или пугаться, конец ли это злоключениям или всего-навсего продолжение, Гарун и Валерия смотрели вниз, куда увлекал их мутный поток, и лихорадочно думали только об одном: как остановиться?
Да только легко ли выбраться из потока, несущегося с такой бешеной скоростью? И вновь Карай показал себя. Скакун, выросший в условиях высокогорья, инстинктивно почувствовал, что нужно делать.
Ощутив под ногами более или менее твердое дно, конь расставил передние ноги и, поджав задние, уперся всеми четырьмя. Таким образом он мог хоть как-то контролировать направление спуска и чуть-чуть, понемножку притормаживать.
Поток пронес их еще метров семьдесят, и вот наконец Карай почувствовал, что земля под ним становится плотнее. Тогда он начал потихоньку отдаляться от стремнины, пока не оказался там, где течение было совсем слабое. Он остановился на берегу, тяжело дыша, покачиваясь на дрожащих ногах и мотая головой.
– Хвала Аллаху! – выдохнул Гарун. – Прав отец, который говорит, что человек, оказавшись на грани смерти, всегда его вспоминает. Никогда еще так не молился!
Поддерживая Леру, чтобы не упала, он помог ей сползти с коня и спешился сам. Ноги погрузились по щиколотку в грязь, но Гаруну даже и в голову не пришло отъехать подальше от потока, туда, где посуше. К чему зря перетруждать коня, он и так совсем обессилел, а то, что на нем и на Лере остались одни лохмотья, так какое это имеет значение? Гарун посмотрел на девушку:
– Как ты? Жива?
Валерия бессильно кивнула. Все тело ломило, перенапряженные мышцы, «молчавшие» в минуты опасности, теперь давали о себе знать страшной болью.
– Жива, – сказала она наконец. – До сих пор не верится…
– Честно говоря, мне тоже, – признался Гарун.
– А что это было? Ну, на озере… Что за чудовище у вас там живет?
Ответа на этот вопрос не последовало. Темные глаза с укоризной взглянули на Леру, Гарун отвернулся.
– Я же предупреждал, туда нельзя, – тихо проговорил он. – С озера еще никто не возвращался.
Девушка вздрогнула, скользнула взглядом по грязи, в которой они стояли, по ногам Карая, заляпанным жижей по самое брюхо, медленно подняла глаза и посмотрела в ту сторону, откуда они только что приплыли…
– Господи… Герман! – простонала она. – Там же Герман остался!

Герман приходил в себя тяжело. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, а глаза… Боже, что с его глазами? Он же совершенно ничего не видит! Неужели ослеп? Да нет, не может быть, просто еще не оправился после удара.
Герман вскочил на ноги и завертел головой, надеясь хоть что-то увидеть. Но отовсюду, да-да, отовсюду, со всех сторон и даже сверху на него смотрела темнота. Черная, непроницаемая, она подавляла, душила, пугала, наполняя душу и мозг паническим ужасом и не давая мыслить. Все забылось, все, что было прежде, уже не имело значения. Что там говорится в поучительной книге о летчике Маресьеве или в полном оптимизма фильме «Истребители»? Да-да, почему бы не порассуждать со вкусом о беде, которая случилась не с тобой. Поговорили и забыли. А беда осталась с тем, кого избрала своей жертвой. Мир для него мгновенно меняется, это уже совсем другой мир – враждебный, злой и тесный. Протяни руку – и коснешься края. А дальше только страх, всепоглощающий страх, и больше ничего.
Герман инстинктивно вытянул вперед руки и пошарил вокруг. Кошмар продолжался, он нигде не находил ничего. Ни деревьев, ни кустов, ни скальной стены… ничего, что могло бы дать хоть какое-то представление о том, куда он попал. Можно было бы попытаться вспомнить все то, что предшествовало беде, но Герман был сейчас не в состоянии что-то вспоминать. Он опустился на колени. Ладони наткнулись на колючие крошки, и это обрадовало Германа. К нему вернулось хотя бы одно знакомое чувство, а в его положении это был уже серьезный прогресс.
Решив, что безопаснее передвигаться на четвереньках, по крайней мере не упадет в случае чего, Герман стал ощупывать пол вокруг себя. Конечно, как и все его коллеги – боевые летчики, он проходил курс выживания в экстремальных ситуациях, только, к сожалению, там не говорилось, как определить на ощупь, что у тебя под ногами. Но в любом случае Александров мог поклясться, что это был… камень. Неровный, не слишком хорошо обработанный камень, холодный, твердый, без щелей, что бывают при искусственной кладке, и шероховатый… Герману смутно вспомнилось, что такая монолитная горная порода обычно бывает светло-коричневого или желтовато-коричневого цвета. А может, и нет – тут же опроверг он сам себя, – может, как раз не желтого, а серого, такого, как гранит, который им показывала учительница природоведения в средней школе.
Неожиданно накатила радость. К нему вернулась способность рассуждать, разве этого мало? Осмелев, Герман осторожно двинулся вперед. Передвигаться на четвереньках было непривычно, но иначе можно угодить в пропасть – каменная поверхность в любой момент может кончиться, а что там внизу, один бог знает… или, как сказал бы местный житель, Аллах.
Герман вспомнил по ассоциации Гаруна и его маму Загидат, и тут же перед его мысленным взором возникло лицо Валерии. Теперь, когда он потерял внешнее зрение, внутреннее, вкупе с воображением, стало работать значительно четче, и Герман мог поклясться, что видит каждую мельчайшую черточку милого лица. В ее глазах была тревога. Господи, что же он сидит, она наверняка волнуется!
– Лера! – позвал Герман. – Лера, ты где?
Он помнил, что взбесившийся конь унес его далеко от того места, где были Лера с Гаруном, но ведь и они вряд ли остались там, где были. Наверняка ищут его, нужно помочь им, подать голос.
– Лера! – во всю глотку закричал Герман. – Га-рун! Вы где? Я ничего не вижу, идите на мой голос!
Странно как, гулко звучит его голос, как будто кричит кто-то другой. Может, от удара его оглушило? Тогда придется утешаться тем, что хоть вообще сохранилась способность различать звуки.
– Ребята, я здесь! – закричал он вновь. – Где вы, подайте голос, я ничего не вижу!
Герман замолчал. Странно. Голос звучит так, словно он находится в большом, пустом помещении. В голове мелькнула одна мысль, но Герман тут же ее отбросил. Глупости все это. Что за зал такой может быть среди гор, в почти безлюдных местах? Наверняка его просто подводит собственный слух, и больше ничего. Ладно, вот восстановится нормальный слух… и зрение, тогда все станет на свои места и он еще посмеется вместе со всеми над нынешними страхами. А пока… Черт, ну почему же они не отвечают, ни Гарун, ни Лера? А вдруг он их просто не слышит?
Не слышит? Герман ударил ладонью по полу и с радостью убедился, что слух в порядке, в этом можно не сомневаться. Но даже если предположить нереальное, поставить под сомнение его способность слышать и допустить, что ребята ему отвечают, а он не слышит, то все равно они уже могли бы его найти.
Уж прикосновение-то он почувствовал бы. Тьфу, чушь, какая-то! А может… он вообще бредит? Или спит?
Неожиданно откуда-то, словно издалека, донесся гул. Он усиливался, но Герман никак не мог определить, откуда он идет и что означает этот звук. Гул нарастал, теперь Герман почувствовал его даже ладонями, прижатыми к каменной поверхности. Она мелко подрагивала.
В душу стал заползать страх. Гул приближался. Только этого не хватало. Надо срочно где-то укрыться. То, что может издавать такие звуки, раскатает его в | блин и даже воинского звания не спросит!
Черт, как же тяжело быть слепым. Быстрее бы зрение возвращалось!
Не поднимаясь с четверенек, Герман быстро двинулся вперед. Никакой преграды на пути не встретилось, да и провала, слава богу, тоже. Герман приободрился. Еще бы знать, в том ли направлении он двигается… Вдруг все наоборот? Вдруг то место, которое он только что покинул, и было самым безопасным? Тогда плата за ошибку будет очень высока…
А гул между тем все приближался. Герман мог поклясться, что уже различает некоторый ритм в этом усиливающемся звуке, но радости ему это не добавляло. Ведь он все еще не мог определить, с какой стороны надо ждать опасность. Вроде бы справа… Да-да, скорее всего так!
Герман по привычке повернул голову направо и увидел? Господи, он видит! Пока, правда, лишь странные легкие всполохи, но разве этого мало? Он видит! Видит!!!
Зрение улучшалось с каждой секундой. Всполохи становились все ярче, уже можно было сказать, что они красновато-желтые… И светились они в той стороне, откуда шел звук… Нет, неспроста все это, ох неспроста! Чем быстрее найдешь укрытие, тем будет лучше.
Лучше бы не встречаться с неведомым существом, которое между тем стремительно приближалось. Тем более что Герману было уже ясно, в каком направлении нужно двигаться. Суетливо ощупывая пространство перед собой, он стал перемещаться в сторону от пути, по которому, очевидно, намеревалось прошествовать неизвестно что. Был бы он в воздухе, сказал бы, что уходит с траверса, но, находясь в такой нелепой позе – изображая в лучшем случае луноход, – он, естественно, подумал приземленнее.
Первая по-настоящему яркая вспышка ударила по глазам в тот момент, когда Герман, по его расчетам, прополз уже метра два. Свет, правда тут же погасший, был настолько силен, что Герман невольно закрыл глаза и вытер тыльной стороной ладони выступившую слезу. Ему не удалось ничего увидеть, но само то, что зрение вернулось настолько, что приходится смежать веки, чтобы свет не слепил, радовало его несказанно. Теперь бы еще избавиться от…
Додумать он не успел – от новой вспышки глазам стало больно даже сквозь опущенные веки. И чем ближе был грохот, тем чаще становились вспышки. Майор почувствовал, что надо уходить с дороги поскорее. Он рванул вперед… и тут же был наказан. Все-таки бегать на четвереньках не слишком удобно. Наступив коленом на собственные же пальцы, Герман повалился ничком и больно ударился лбом обо что-то твердое.
Пощупав здоровенную шишку на лбу – и когда только вырасти успела, – Герман провел рукой по преграде. Это была… стена? По крайней мере, в том месте, где он находился, без сомнения! Гладкая, словно бы отполированная, холодная. Но это дойдет до Германа позже, а сейчас он, по глупости открыв глаза, как раз когда вспыхнул ослепительный свет, просто прижался к стене, моля Бога, чтобы все это поскорее кончилось и то неведомое, что несется на него, прошло мимо.
Это неведомое приближалось. Герман больше не осмеливался открывать глаза, все равно ведь, смотри не смотри, ничего не увидишь. Лучше глаза поберечь. И все же он не вытерпел – в тот момент, когда, по его расчетам, до чудовища оставалось метров десять, он, тщательно прищурившись, повернулся к нему лицом. Вспышки были такие короткие, что рассмотреть что-то было почти невозможно – это все равно что пытаться разглядеть лицо фотографа в тот момент, когда он включает фотовспышку. И все-таки Герман увидел… увидел, как что-то огромное, пышущее тяжелым горячим дыханием поравнялось с ним и, едва не задев, пронеслось дальше. Те же вспышки, тот же грохот, но теперь в другом конце коридора… Коридора? Коридора?!!!

– Загидат! – Курбан повернул голову в сторону открытой двери веранды. – Загидат!
Вместо статной и полнолицей супруги хозяина появилась его дочь, худенькая стройная девочка лет десяти-двенадцати с круглыми глазами и солнечной улыбкой. Она бросила любопытный взгляд на гостей и застыла, не отрывая глаз от отца. Весь ее вид говорил о том, что она с радостью выполнит любое его поручение и справится не хуже мамы. Ну разве что чуть-чуть ей уступит, но только ей, и больше никому!
– О, Аминочка пришла! – обрадованно воскликнул Курбан и повернулся к Панаме и Мартину. – Моя самая любимая дочурка!
При этих словах отца девчушка зарделась от смущения.
– А мама где? – спросил Курбан, делая вид, что ничего не заметил. – Куда все запропастились? Гарун еще не вернулся?
– Мама на кухне… там соседка пришла! – Амина опять посмотрела на приезжих. – Но ты скажи, я все принесу! Я умею…
– Да ну? – засмеялся отец. – Вот какая помощница у моей Загидат! А вот мне помогать некому. Гамид убежал, Гарун кататься уехал. Так как, он еще не вернулся?
Девочка посерьезнела и отрицательно дернула головой.
– Странно. – Курбан нахмурился. – Такого еще не было, чтобы он так… Ты не думай, – заговорил он, повернувшись лицом к Панаме, но глядя на Мартина, – он у меня парень ответственный. Просто ума не приложу… что могло такое произойти, почему их так долго нет?
Геннадий не поверил Алиеву. И не только потому, что тот, говоря это, бросил быстрый взгляд на дочь, словно предостерегая от чего-то. Сам его тон наводил на сомнения. Было ясно, что Курбан очень встревожен, хотя и пытается это скрыть. Причем он знает, чего боится, иначе с чего бы он так переживал. Подумаешь, загуляла молодежь, ну опаздывают, чего ж так напрягаться? Нет, по всему чувствовалось, что Алиев опасается чего-то определенного.
– Курбан, скажи откровенно, – спросил Панама, – здесь опасно?
Еще в первые минуты знакомства они решили обойтись без лишних церемоний и обращаться друг к другу на ты.
– Что ты имеешь в виду? – вскинул бровь хозяин дома, легким взмахом руки отсылая дочь обратно к матери.
– Ну, мало ли какие могут возникнуть проблемы… – уклончиво проговорил Геннадий. – Чечены, бандиты…
– У чеченцев и без нас головной боли хватает, – со вздохом сказал Курбан. – Им бы у себя разобраться. А бандиты… бывает, что где-то они и появляются, но не здесь. Можешь не верить, но в наше селение они ни разу не заходили. Хотя, казалось бы, на самой границе стоим, где бы и объявиться, как не тут. Ваххабиты тоже нас обходят стороной. Были как-то раз до войны… до второй войны, как вы ее называете. А как бои у соседей начались, этих кастровцев как ветром сдуло.
– Постой, как ты сказал? Кастровцы? – усмехнулся Геннадий. – Это почему? Из-за бороды?
– И из-за нее тоже, – кивнул Алиев. – Да и такие же неугомонные. Вон, довел Фидель Кубу до ручки, не без нашей помощи, конечно. А ведь как всех в рай зазывал! Теперь вот эти… Нет чтобы на Афган посмотреть, там эти воины… язык не поворачивается назвать это отродье святым именем… превратили страну в концлагерь… религиозный концлагерь, и всему миру говорят, идите под нас, мы и вам такую жизнь устроим. Пойдете нашим путем, и ваша страна в Средневековье вернется. А потом удивляются, как это люди не хотят их поддерживать. И все свою бескомпромиссность демонстрируют! Но кастровцам время помогло, тогда еще не все узнали, что такое власть слуг гегемона. А вот ваххабитам сочувствие потруднее найти.
– Ну, если все так хорошо, тогда почему ты так… беспокоишься? – в упор спросил Панама. – Покатаются ребята и приедут! Или есть что-то такое, о чем ты не хочешь говорить?
Курбан вздрогнул. Даже не слишком проницательный человек не мог бы не заметить, как тяготит хозяина необходимость утаивать от гостя какую-то неприятную информацию. Геннадию показалось даже, что вот сейчас он отбросит свою скрытность и все расскажет, но тут вмешался Свенсон.
Швед знаками показал Геннадию, что хочет говорить и просит позвать Валерию. Капитан тоже знаками дал понять, что не может пока выполнить его просьбу. Фигура из пальцев обеих рук и содержимое пяти рюмок водки, выпитых за обедом, помогли ему довольно образно изобразить конную прогулку.
– Лера, Герман и Гарун! – несколько раз повторил он во время своей пантомимы.
Мартин кивнул и в ответ приложил кулак к уху. По всей видимости, это должно было означать, что он желает позвонить. Нет проблем! В машине «Инмарсат» с автоматической настройкой на спутник.
– Ноу проблем! – Панама для убедительности поднял ладонь правой руки. – Проблем… ноу! Гоу…авто!
Рыжий капитан встал и, приложив руку к груди, обратился к хозяину дома:
– Извини, брат, иностранец поговорить захотел… нашел время! – Панама хотел предложить перед уходом выпить на посошок, но, вспомнив, что они никуда не уходят, махнул рукой. – Сам понимаешь, начальство. Эх, что за люди, любой разговор поломают! Не понять им нас, русских! Эх, знал бы…
Геннадий не договорил. Тяжелая рука скандинавского гиганта легла ему на плечо. Капитан плюхнулся на то же место, с которого только что встал.
– Ты чего? – всполошился он, но Мартин сделал успокоительный жест рукой, сиди, мол, я сам разберусь. Он протянул руку. Ах да, швед просит брелок дистанционного управления и ключи от машины.
– Ага, вот они… И правда, чего всем ходить? Взрослый человек… сам во всем разберешься! – согласно закивал Панама. – Вот, пожалуйста!
Швед направился к двери, Геннадий посмотрел ему вслед и повернулся к Курбану.
– Вроде бы и мужик нормальный, – он кивнул в сторону окна, – а все не наш… Не понимает вещей элементарных! Ни посидеть с ним за бутылочкой, ни пообщаться… Вот мы с тобой… как люди, сели, выпили, поговорили… ближе стали. Я тебя лучше понимать начал, ты меня… тоже. А Мартин, он как бы и с нами, и нет! Не пьет, с бабами его ни разу не заметил. Странный какой-то. Будь я на его месте, Лерку бы… Ну да ладно, деньги хорошие платит, и на том спасибо! А что не пьет, так нам больше останется.
Панама громко рассмеялся и посмотрел на собеседника. А заметив нетерпеливый взгляд, брошенный тем в сторону ворот, вспомнил, что так и не получил ответа на свой вопрос.
– Так что ты там говорил про ваше озеро? – вкрадчиво спросил он. – Какая беда у вас там завелась?
Курбан медленно повернул голову и посмотрел в глаза гостя. Взгляды встретились, и Геннадий, повидавший многое, не раз ощущавший на себе тяжесть генеральских взглядов, вздрогнул. Господи, лучше бы он не спрашивал, пронеслось в голове капитана. На что ему сдалась эта дурацкая лужа с ее тайнами? Да и какое такое может быть озеро так высоко в горах? Небось запрудили какой-нибудь горный ручей и насочиняли бог весть что… Но почему тогда так помрачнело лицо хозяина дома? Почему так побледнела кожа на костяшках его пальцев, сжатых в кулак? Нет, брат, все не так просто.
– Гена, – горец произносил слова твердо, но было видно, как трудно это ему дается, – ты… вы все мои гости. Я, моя семья, мои дети… мы все несем ответственность за вас. За вашу жизнь, за вашу честь, за свободу… Понимаешь, есть вещи, которые не нужно трогать. Тайны, которые нужно просто принимать и не пытаться разгадать… чтобы не было беды.
Курбан замолчал. Он резким движением схватил со стола бутылку, уверенной рукой, не пролив ни капли, наполнил две рюмки и знаком, без слов, предложил выпить. Панама с готовностью взял свою рюмку и одним глотком отправил ее содержимое в рот.
– Ладно, раз не удалось оградить ваш слух от нашей беды… от проклятия нашего селения, то кое-что я тебе расскажу. Но перед этим предупреждаю, я скажу не все и не все из того, что я скажу, – правда. Потому как сам ее не знаю. Да и отец, от которого я это услышал, тоже, конечно, не все знал. Сам знаешь, когда что-то передается от деда к отцу, от отца к сыну, сами собой появляются вещи, которых на самом деле нет и не было. – Курбан, решившийся наконец открыть душу, стал заметно успокаиваться. – И еще, с того момента, как ты услышишь то, о чем просишь, ответственность за сохранение тайны, за жизнь людей – твоих друзей, моей семьи… всего селения и еще многих других ляжет на тебя. Ты готов взять на себя этот груз?
Кто знает, возможно, если бы Пономарев был трезв, он призадумался бы, стоит ли ему вообще втягиваться в проблемы далекого аула, но выпитое, хотя и не лишило его пока способности думать, бесшабашности прибавило. Решив, что слова в данном случае излишни, Геннадий просто кивнул головой и ударил себя кулаком в грудь. Дескать, он – скала, будет тверд и молчалив что твой гранит.
Курбан кивнул. Было видно, что он никак не может решиться и начать свое повествование.
– Знаешь, – заговорил он после долгого молчания и бросил взгляд в окно, – у каждого народа есть свои предания, свои предрассудки. Свои… страшилки, пугавшие предков еще в те времена, когда не было ни электричества, ни книг. Заканчивался очередной изнурительный рабочий день, и приходил вечер. В горах темнеет быстро, стоит только зайти солнцу – и все, уже ночь. А человек устроен так, что ему нужно не только есть, не только работать… он еще и общаться хочет. Ведь, не будь общения, не будь задушевных разговоров с друзьями, кем ты тогда станешь? Аллах далеко, жить по установленным правилам не всегда выгодно… и только глаза друзей, глаза родственников, перед которыми ты не можешь оступиться, перед которыми ты не можешь поступить так, чтобы потом со стыдом отводить глаза, заставляют тебя каждый день, каждую минуту выверять свои поступки по совести. И если твоя душа чиста, если ты можешь смело держаться как равный среди таких же, как ты, мужчин, вот тогда и начинаются те самые беседы, когда люди передают друг другу самое сокровенное.
Не знаю точно, когда это было, но, как говорят старшие, война с Белым царем тогда только начиналась. Белым царем в горах всегда вашего императора звали… Не знаю, почему Белым, но так уж сложилось. Третий имам, известный всем как Шамиль, еще только начинал собирать людей, и не все сразу поняли, какая большая и долгая битва предстоит и сколько людей погибнет…
Ну и вот, жил тогда один чабан. Звали его Муртуз. Был он человек небогатый, работал на других, но все Муртуза уважали и доверяли ему своих овец. Служил он добросовестно, волки у него оставались голодными, а барашки жирными и ухоженными. Просто удивительно было – вокруг все аулы страдали от серых хищников, а в нашем тишь и благодать. А секрет был в том, что помогали Муртузу его овчарки. Ходили даже разговоры, что собаки так его слушаются, потому что он знает язык собачий. Выдумка, конечно, но что-то за этим было. Понимал, наверное, он душу собачью, вот что. Или волки чуяли, где человек добросовестно сторожит, а где так, для вида болтается. У людей ведь тоже так: вор не сразу в дом или магазин полезет, он разведку проведет, посмотрит, можно дело свое сделать или нет. И если там слишком опасно, ни за что не сунется.
Курбан вновь посмотрел в окно. Затем перевел глаза на гостя: может, неинтересно тому, может, заснул? Но зря надеялся, Панама был не из тех, кому безразличны чужые тайны.
– Ты говори, говори, я слушаю! – заверил он. – Что там с Муртузом стряслось?
– Случилось это в тот день, когда погиб один из наших сельчан, – продолжил свой рассказ горец. – В том, что человек умирает, ничего необычного нет, но в тот раз смерть была… странная. Грозы в наших горах дело привычное, бывает, что и людям удары достаются. Вон, к примеру, в прошлом году старушка одна из соседнего аула сено на зиму заготавливала и не заметила, как туча подошла. Пошел дождь, спрятаться не успела, промокла вся. Видит, дождь не кончается, взвалила на себя что собрала и пошла. Ее молнией и шарахнуло. Да, наверное, сжалился Всевышний, живой ее оставил. И, представь, зрение у нее после этого улучшилось. Загидат ее видела, говорит, что у той седина исчезла. Но не всем так везет. В тот день, про который я говорю, и дождя-то не было, а очевидцы утверждают, что ударила молния сверху и убила сельчанина. Думаю, догадываешься, где это произошло?
– У озера? – выпалил Геннадий.
– Чуть выше, – кивнул Курбан. – На горе, что над озером. Похоронили покойного, как положено, в тот же день… Сели молитвы читать, у вас это поминками называется, у нас кургулин. Пришел и Муртуз… Что странно, вечером пришел, хотя, как узнал о беде, обещал еще днем вернуться. Ну, мало ли как бывает, никто ему слова ни сказал. А он как в воду опущенный, не говорит ни с кем… короче говоря, сам не свой.
То ли старики заметили, то ли кто из друзей, но стали расспрашивать Муртуза. Как дела, что видел, с кем встречался… Вначале он отмалчивался, но потом разговорился. И сообщил, что действительно сегодня встретил людей. Вначале даже подумал, что это абреки, вели себя так… как нормальные люди не ведут. Их было трое. Они подошли к отаре, выбрали барашка и, не спрашивая никого, зарезали его для себя. Муртуз возражал, но те его и слушать не стали.
– А как же собаки? – удивился Панама. – Они-то почему не порвали чужаков? Или они комнатные у вас?
– Комнатные? – Курбан чуть не задохнулся от возмущения. – Вот ты попробуй войти в дом, когда здесь меня или Загидат нет, тогда узнаешь, какие у нас комнатные…
Геннадий мгновенно вспомнил пса, который сегодня встречал хозяина дома. Да уж, с таким на медведя можно ходить! О чем он и поспешил сказать Курбану.
– То-то же, – удовлетворенно кивнул Алиев. – А это, между прочим, потомки его собачек! Помельчали, правда, у Муртуза они крупнее были. И не один кобель был у него, а целых четыре.
– И что?
– А то, – буркнул Курбан. – Убежали они.
– Как это?
– А вот так! – Горец вновь посмотрел в окно. – Вначале бросились на чужих, а потом вдруг завыли и убежали. Они вообще больше не вернулись. Люди говорят, что после этого новые волки появились, черные, большие и совсем никого не боятся. Ни человека, ни своего брата, овчарку.
– О, я слышал о таком! – воскликнул Геннадий. – Или в газете читал. Ученые потом писали, что такого быть не может. Что это сказки…
– Дураки они, эти ваши ученые. – Курбан привстал и выглянул в окно. Что-то гортанно крикнул бегающему во дворе Гамидику и вернулся к разговору. – Ваших бы ученых… Вред от них один.
– А Муртуз что сделал? – Панама следил, чтобы разговор не перешел на другое. – Он что, не пытался объясниться с… грабителями?
– Пытался! И с кинжалом на них кинулся! Хотя был один, а их трое. – Горец поднял глаза и посмотрел на гостя. – Но не добежал. Молнией его ударило.
– Молнией?
– Молнией, – кивнул Курбан. – А когда пришел в себя, видит, чужаки стоят над ним и ждут, пока он в себя придет. Он снова за кинжал схватился, да только те быстрее были. Приложили так, что Муртуз нескоро пришел в себя. И сказали, что теперь озеро принадлежит им и чтобы никто не смел туда соваться. А за это, мол, они нам дадут молодость и здоровье. Защиту обещали.
– И что, ваши согласились?
– Какой согласились? – возмутился Алиев. – Не мужчины, что ли?
– А что сделали?
– Сначала всем не верилось – так в горах себя не ведут! А потом решили проверить, Муртуз ведь был не такой человек, чтобы глупости болтать. Собрались крепкие ребята, вооружились, как и положено, выбрали старших, кто пойдет с ними, и отправились…
Горец не договорил. Неожиданно, в очередной раз глянув в окно, он вскочил из-за стола. Панама подумал, что это вернулись ребята, и тоже подхватился, но двор был пуст.
– Что случилось? – спросил он. – В чем дело?
– Да товарищ твой. – Курбан показал на машину. – Он, как поговорил по телефону, вышел за ворота, и до сих пор его нет. Нехорошо это! Чужой человек, языка не знает… Мало ли что может случиться? А позор потом на мой дом ляжет! И Гаруна, как назло, все нет и нет. Ты посиди, а я пойду посмотрю, где он.
– Нет, я с тобой! – Панаме стало неловко. Увлекся разговором и совсем забыл про шведа. А ведь он словно ребенок, заблудится и даже помощи попросить не сможет. – Елки-палки, что же это я! Совсем голову потерял!
Ругая себя последними словами, он выскочил следом за Алиевым, который трусил к воротам. Выскочив на пыльную дорогу, прорезающую все село, они стали нервно озираться. Мартина не было.
Курбан что-то выкрикнул на своем языке и стал стучаться к соседям. Не дождавшись, пока те откликнутся, он открыл калитку и, увидев кого-то из домочадцев, стал что-то быстро говорить. Оператор не понял ни слова, но и так было понятно, что речь идет о шведе.
Не прошло и минуты, как Алиев вышел и перебежал к другому дому. Он забарабанил кулаком в дверь и, не услышав ответа, повернулся к Геннадию.
– Чего стоишь? – крикнул горец Панаме. – Иди по той стороне, спрашивай у людей! Не дай Аллах, он ушел…
О том, куда мог уйти Свенсон, Курбан вслух не сказал, лишь сокрушенно махнул рукой, но Геннадий все понял. Озеро! Алиев боялся, что гость направился к озеру!
Геннадий перешел дорогу. Он решил, что начнет двигаться от магазина влево. Почему именно влево? Да очень просто, в той стороне находилось чертово место, которого уже и он стал бояться.
Подойдя к деревянной некрашеной калитке, Панама заметил синюю кнопку в правом верхнем углу. Позвонил и, не услышав звонка, нажал на кнопку еще раз. Залаяла собака, за дверью послышались неспешные шаги. Дверь открылась, и показалась голова в темном платке.
– Извините, уважаемая. – Панама приложил руку к груди. – Мы ищем своего товарища…
Договорить ему не дал Курбан. Получив очередной отрицательный ответ, он, увидев, что Геннадий пытается расспросить еще одного человека, который, дай бог, может сообщить что-нибудь важное, подбежал и, не дожидаясь, пока гость закончит объясняться, заговорил громко-громко, так, что было слышно, наверное, в самом конце улицы.
Женщина – на вид ей было за пятьдесят, – что-то еще добавила, а потом показала рукой направо. Курбан сердито качнул головой и опять что-то спросил.
Та снова кивнула и уверенно показала вправо. Если смотреть от дома Алиевых, получалось влево!

Лера окинула взглядом холм, с которого они только что спустились.
– Господи, Гарун, мы должны вернуться! – воскликнула она. – Там же Герман!
– Что, прямо сейчас? – В голосе парня сквозила издевка. – И не страшно?
– Слушай, а что это было? – спросила Лера. Перед ее глазами как будто снова появилось озеро, накатывающий на берег страшный вал. Девушка поежилась. – Кто живет в вашем озере?
Гарун не ответил. Он ласково похлопал по шее коня, спасшего сегодня две жизни, не считая своей, и повел его к дороге.
– Сейчас грязь начнет застывать, – бросил он на ходу, – лучше уйти отсюда. Вдруг она как бетон станет? Будешь как в «Джентльменах удачи» камнем штаны разбивать.
Не оглядываясь на спутницу, он, высоко поднимая ноги, двинулся вниз. Постепенно забирая правее потока, Гарун вел измученного Карая так, чтобы тот не поскользнулся и не упал. Опасения горца были небезосновательны, скакун так устал, что еле держался на ногах. Что же, он сделал все для людей, теперь настало время отдавать ему долги.
Леру обидело такое пренебрежительное отношение, но она понимала, что осталась в живых только благодаря реакции юноши и выносливости коня, а потому проглотила обиду и побрела следом.
Идти было нелегко. Скользкая жижа противно чавкала под ногами, неприятно холодила босые ступни – босоножки она потеряла еще там, наверху. Но долго шлепать по грязи не пришлось, вскоре стало суше, потом под ступнями оказалась трава. Валерия остановилась и стала обтирать пучками травы грязь с ног. За этим занятием и застал ее грозный окрик:
– Стоять! Руки за голову!
Лера подняла голову и увидела двух военнослужащих в камуфляжной форме. Один из них держал на прицеле Гаруна, другой с удивлением рассматривал Леру.
– Руки за голову! – с угрозой повторил тот, что носил погоны старшего сержанта. – Кто вы и откуда?
Лера посмотрела на свои грязные руки и демонстративно повертела ими перед собой. Весь ее вид говорил: «Господа, вы что, ослепли? Разве вы не видите, что перед вами слабая женщина, нуждающаяся в помощи?»
– Чего кривляешься, сука? – заорал сержант. – Снайперша небось? А ну руки за башку или я стреляю!
– Э, ты что! – не выдержал Гарун. – Это наши! Она из…
Парень не договорил – приклад автомата попал ему в левую часть головы и он упал. Кровь брызнула на зеленую траву.
– Что, чичики, попались? – засмеялся рядовой. Его автомат смотрел в грудь Валерии. – Паш, чур я первый ее допрашивать буду! Или давай вдвоем… Она у нас все расскажет!
– Документы! – Сержант, которого напарник назвал Пашей, продолжал внимательно следить за каждым движением Леры. – Ваши документы!
Господи, да какие могут быть у нее документы? Они же остались в сумке, а та в машине! Но разве и так, без документов не видно, что она не боевик и никакого отношения к чеченцам не имеет? Он что, слепой, этот Паша, не видит, кто перед ним?
– У меня документы… в селении, – пролепетала Лера. – Мы поехали кататься, и я оставила их в машине.
– Кататься, говоришь, поехала. – Сержант с кривой ухмылкой кивнул на Гаруна, который стоял на коленях и явно был в полубеспамятстве. – Вижу, какого жеребца ты себе выбрала… для катаний. Смотрю, хорошо он тебя откатал, даже обувь потеряла.
– Да как вы смеете?!!
– Заткнись! – прорычал сержант. – Заткнись! Качан, наручники на обоих!
Рядовой, тот, что ударил Гаруна, с готовностью достал из-за пояса металлические браслеты и заломил руки Алиева за спину. Следом пришла очередь Леры. Дабы избежать лишнего насилия, она сама заложила руки за спину и повернулась к мучителям. Качан захлопнул наручники и больно сжал ей грудь.
– Ух, сладенькая! – заржал он. – Паш, ну давай их прямо здесь допросим! Одного при попытке к бегству, а ее… как ублажать будет!
– А что, мысль неплохая! – вновь ухмыльнулся сержант. – Сразу в тяги и распишем! Как, тварь, нравится тебе такой расклад?
Лера молча посмотрела ему в глаза. Все происходящее казалось страшным сном, хотелось поскорее проснуться и убедиться, что все это кошмар, и больше ничего. Ведь не может же все быть так ужасно! Открыть глаза и увидеть своих – Германа, Мартина, Панаму… А главное – забыть эти мерзкие рожи!
– Молчишь? – не унимался Павел. – Или тебе мешает твой… жеребец? Так мы его сейчас… мерином сделаем! Или вообще трупом!
Сержант вскинул автомат и направил его на Гаруна. Тот все еще оставался на коленях. Кровь, стекая с головы, залила плечо и шею.
– Ну что же, прощайся с ним! – Палец сержанта лег на спуск.
Неожиданно запищала рация, висевшая на груди Павла. Покосившись на напарника, он усмехнулся и опустил автомат.
– «Тридцатый»! – буркнул он в микрофон.
– «Тридцатый», я «Второй»! – прохрипел динамик. – Доложите обстановку!
Павел посмотрел на пленников. Переглянулся с напарником. Тот кивнул.
– Все в порядке! – Кривая улыбка не сходила с лица сержанта. – У нас все тихо!
– Будьте внимательны! – вновь захрипел динамик. – Я жду гостей, встретите, проводите ко мне! И смотри, чтобы и волос с головы не упал! Иначе… ну сам понимаешь, не маленький! Все, конец связи!

Александров растерянно посмотрел вслед удаляющимся вспышкам света. Он так и не понял, что это было, но сейчас его мысли были заняты другим. Что это за подземелье, в котором он оказался? Да, все так: вспышки длились не более чем какую-то долю мгновения, после чего свет резко обрывался и воцарялась тьма, казавшаяся еще более глубокой, чем прежде, да, все мысли и чувства Германа были сосредоточены на чудище, пронесшемся мимо него с оглушительным грохотом, и все же, все же… где-то в подсознании сработал резерв памяти, он-то и зафиксировал отраженный свет от боковых поверхностей и свода галереи. И это было не все, что сохранила фотографическая память бывшего летчика. Казалось, от пережитого потрясения он должен был бы забыть все на свете, но нет – словно на киноэкране, перед его глазами прошли кадр за кадром события, предшествовавшие потере сознания.