Угрюмов Виктория Угрюмова
Голубая кровь



Виктория Угрюмова и Олег Угрюмов
Голубая кровь

ПРОЛОГ

Exoriare aliguis nostris ex ossibus ultor.
(Да возникнет из наших костей какой-нибудь мститель.)

1

Неуютное, налитое желчью небо боязливо жалось к земле, пряча грязное и изможденное лицо между опаленными холмами.
Тусклый диск светила – синюшный, одутловатый покойник – бессильно привалился к горизонту, и блекло-синий свет отравлял окружающее пространство, окрашивая его в мертвенные тона. В этом жутковатом освещении все казалось выцветшим, смазанным, как бы полустертым, – будто равнодушное божество за ненадобностью стало убирать детали с картины мироздания.
Низкие деревья судорожно цеплялись перекрученными корнями за истощенную серую землю. Их угольно-черные, словно обгоревшие, ветви когтями колючек впивались в плотный, густой воздух, стараясь хотя бы в нем найти опору, – и из этих рваных ран гноем сочился грязный дождь. Птицы же, напротив, отчаялись, как прежде, парить в небесах и безразлично сидели в пышных некогда кронах, переставших служить им убежищем.
Воздух был насыщен влагой и пылью, и дышать им становилось с каждым днем все труднее.
Все живое, способное еще заботиться о собственном выживании, имеющее силы бежать, брести или ползти, стремилось убраться прочь от этих мест в тщетной надежде избежать неминуемой гибели.
Но бежать было некуда: мир представлял собою беспорядочное нагромождение камней, обломков и трупов. В последние минуты бытия каждый был сам за себя и каждый был злейшим врагом остальных – врагом тем более безжалостным, чем более жестокой и безнадежной становилась действительность.
Мальчик, спотыкаясь, брел среди бурых камней.
Его легкие были забиты воздухом, и проталкивать эту чудовищную смесь наружу с каждым выдохом становилось все больнее. Он хрипел и клекотал, как рассерженный хищник. Ноги Мальчика были разбиты в кровь, на локте – ссадина, но он уже не чувствовал боли: насмотревшись на чужую смерть, к этим мелочам он приучился относиться с безразличием.
Мальчик мало что помнил из своего прошлого – да и помнить было нечего.
Когда-то давно, как в позавчерашнем сне, оставившем в памяти лишь смутные, неясные ощущения, он брел на восход не в одиночку, а в компании себе подобных. Один из них был выше остальных. Острый недобрый взгляд; белые волосы росли не только на голове и по всему лицу, но даже на груди. Неуклюжие, плохо гнущиеся пальцы, похожие на коричневые корни; кожа в глубоких трещинках, забитых пылью. Его звали Стариком, и Мальчик не был уверен, имя это или название – как камень, дерево, птица, вода.
Вода…
При мысли о воде горло предательски задергалось, делая мелкие глотательные движения. Воду он не находил уже давно, хотя и не так давно, как лег, уткнувшись в плоские бурые камни, Старик и смешно и нелепо задергал задом и ногами. Мальчик тогда издал несколько грудных ухающих звуков, и это был почти смех, а Мать сильно ударила его по щеке.
Вообще, Мать была слабой, но рука – худая, в засохшей грязи и с желтыми, корявыми мозолями, похожими на витые раковинки, – угодила прямо в нос; и это было больно настолько, что слезы хлынули из глаз Мальчика, ручейками прочерчивая крохотные русла по замурзанным щекам. Когда он проморгался, то увидел, что плачут все – Мать, Брат, Девочка. А Старик лежит уже не на животе, а на спине, и его заострившийся нос нахально упирается в небо, которое выглядит так, словно подавилось этим проклятым солнцем. И тогда Мальчик тоненько заскулил…
При жизни Старика почти все было иначе, но осознание этого факта пришло много боли и разочарований спустя. И тогда же Мальчик приблизительно уяснил себе, что Мать называла странным словом «опыт». Оказалось, что опыт – это судороги в мышцах, вызванные едким соком невзрачных ягод; шрамы и рубцы от укусов, нанесенных острыми клыками длиннозубов; синяки и ушибы; холод и голод – большая черная дыра, в которую проваливаются твои внутренности и визжат и корчатся, не в состоянии выбраться оттуда. Но опыт – это и предсмертный вопль врага, и хруст его шейных позвонков, и вкус горячей крови и жесткой вонючей шерсти у тебя во рту; и сладкий сок, сочащийся из только что убитой и разорванной змеи; и ночное бдение в темной и тесной пещере с осыпающимся земляным сводом, возле которой кругами ходит обманутый голодный хищник.
И первое торжество победителя…
Очень долго Мальчик не понимал сути многих слов, которые твердила Мать. Она произносила их бесконечно: сидя у дымного костерка, бредя по пыльной степи и даже бессильно грозя равнодушному небу высохшим кулачком.
Когда так долго слышишь одни и те же слова, поневоле запоминаешь их, пусть даже смысл остается от тебя скрытым. А некоторые вещи внезапно начинаешь понимать.
И однажды Мальчик понял, что семья – это когда нельзя отбирать всю еду у того, с кем спишь спина к спине; когда нельзя удушить ночью такую теплую, пахнущую свежей едой Девочку и впиться в ее мягкое беззащитное горло; когда рядом бредущий нужен тебе просто так – идти дальше одному будет еще страшнее.
Они были семьей, а потом перестали, потому что бесконечное странствие по каменистой пустыне вытянуло из них души. Так говорила Мать, и, глядя на ее темно-коричневые морщинистые щеки, более похожие на сплющенные грибы шунчала, Мальчик понимал, что душа – это Слова. Они все меньше разговаривали друг с другом.
Брат умер случайно: свалился с уступа и размозжил голову о камни. Мать сказала: «Отмучился» – и запретила его съесть, палкой отгоняя Мальчика и Девочку от стремительно остывавшего тела. Мальчик думал, она сама хочет съесть его ночью, но, оказалось, Мать решила завалить тело камнями и таскала их отовсюду, срывая ногти, задыхаясь, обливаясь потом, – растрепанная, страшная. Гадкая.
Мальчик и Девочка слизывали кровь с камней, а та быстро бралась скользкими студенистыми комками, и головы у них кружились от пряного запаха и сытости.
Потом, когда-то – он, конечно, не помнил когда, – Мать утащил ночной хищник. Мальчик так и не понял, что это было за животное; он лишь увидел стремительную тень, вынырнувшую из мрака ночи, и успел поразиться тому, каким сильным и быстрым было это существо, и восхититься им. Мать дико закричала, и ее крик снился Мальчику еще очень долго; хоть он и не знал сколько, А потом перестал.

Тело Матери оставило кровавый след, но слизать кровь не удалось, потому что она сразу впиталась в сухую землю, а жевать влажную пыль было и противно, и бесполезно.
Потом они шли на восход вдвоем с Девочкой.
Он не просто не знал, но и никогда не задумывался, зачем они идут куда-то, не останавливаясь на одном месте дольше чем на ночь, страдая от холода и жары, от голода и жажды и только от страха не страдая, ибо он стал неотъемлемой частью их самих. Страх родился в один день и один час с Мальчиком; правда, Мальчик не знал, что родился.
Просто впервые ощутил и осознал себя ступающим по какой-то узенькой тропинке, над обрывом, и очень ему запомнилась эта тропинка, на которой валялись разноцветные, такие хорошенькие камушки, но никто не позволял наклоняться и подбирать их. А еще ему запомнились острые стебли травы: ими он впервые порезался, и Мать приложила к глубокой ранке пережеванный лист муссторы.
Они шли на восход всегда, и потом, когда-то, значительно позже, Мальчик сделал для себя вывод, что это и есть жизнь. Ведь постоянно шагали вперед не только они, но и другие живые существа: даже крошечные, необычайно вкусные улитки фальчопсы изо всех своих улиточьих сил торопились на восход. И птицы перебирались туда же, и мелкие зверьки, и насекомые, и даже Ночные Хищники – здешние хозяева, последние, кто сохранил свою силу и могущество…
Девочка умерла во сне. Легла, свернувшись клубочком, а утром, когда, пора было вставать, чтобы ловить съедобных жуков, еще сонных и медлительных после холодной ночи, и рвать траву, – не пошевелилась. Мальчик обрадовался было, что теперь ему надолго хватит еды, но почти сразу обнаружил, как глубоко ошибся. На пиршество собрались все живые существа, которые только были в округе.
Со страшным хрустом вгрызлись в ее плоть, круша ломкие тонкие кости, мохнатые длиннозубые падальщики; хищные клопы, грациозно переступая длинными и хрупкими на первый взгляд ногами, с тихим свистом запустили в глазные яблоки свои ядовитые хоботки. Каждое насекомое было величиной с ладонь, и Мальчик знал, как болезненны их укусы. Жазахис нетерпеливо погрузил кривой клюв в яму ее раскрытого рта и принялся рвать язык. Полчище жуков уже шествовало по серой степи, поблескивая зеленым; и шевелилась мертвая земля, изрыгая из своих недр мерзкие, словно расползающиеся внутренности, плотоядные личинки хусса…
Мальчик заплакал от бессилия и внезапно накатившего отчаяния, пнул ногой падальщика и, приникнув к освободившемуся месту, раскрыл рот и вырвал кусок упругой плоти. Сколько смог, столько вырвал – очень, впрочем, мало; потом – еще, но третьего раза не было. Мерзкий падальщик, от которого несло трупами за версту, больно укусил его за ухо.
Еще долго ухо болело, гноилось, и спать на правом боку было невозможно…
Как он остался жив?
После Мальчик сумел найти этому объяснение: он оставался в живых, потому что не думал о смерти как о страхе. Слепые инстинкты подчас надежнее хваленого разума. Он принимал и боль, и смерть, и голод, и постоянную угрозу со стороны враждебного мира, но не унывал. И вовсе не потому, что сила духа была у него невероятной, а потому, что привык так жить. Или просто – привык жить..
А еще он никогда не задумывался о самом себе. Мать звала его «мальчик мой», поэтому он считал себя Мальчиком. Это его никогда, в сущности, не интересовало. Конечно, он знал, что у Старика и Брата, как и у него самого, между ног существовал розово-сиреневый кусок плоти, какого не было у Матери и Девочки. Однако Мальчик воспринимал это отличие совершенно спокойно: ведь он не раз видел животных и насекомых, охотящихся парами, но имеющих разную масть и размеры. Что же касается инстинкта продолжения рода, то он пробуждается только там и тогда, где и когда существуют для этого мало-мальски пригодные условия. Пока живы были Мать и Девочка, подобных условий не возникало, и Мальчик ничего подобного не испытывал. А когда однажды – это случилось уже долго после смерти Девочки – он проснулся под утро от странного озноба, напоминающего реакцию на холод, и тянущего и сосущего чувства в самом низу живота, то не обратил на это внимания. Ему так часто случалось просыпаться от холода, голода либо боли, что это состояние он перетерпел легко.

Мальчик не знал, что он очень изменился за последнее время. Не задумывался и над тем, что стал невероятно силен, свиреп и безжалостен и его покрытое шрамами тело бугрится мощными мускулами; что у него длинные сухие ноги с грубыми мозолистыми подошвами и сильные руки с твердыми, крепкими пальцами, широкие плечи и спина. Он не отдавал себе отчета в том, что у него невероятно развито чутье, обоняние и зрение. В темноте он видел как кошка и чутко реагировал на каждый звук – но был уверен, что только так и должно быть. Ему и в голову не приходило, что Мать подобными качествами не обладала, – это и стало в конечном итоге причиной ее гибели. Мальчик не предполагал, что единственный выживший из всех – он, – своеобразный опыт, поставленный природой над собой. Ей, природе, нечего уже терять, и она вольна экспериментировать. Впрочем, Мальчик таких мудреных слов не знал и не понимал.
Не знал он и того, что невероятно красив, ибо понятие красоты было исключено из круга его понятий вообще, – да и не нашлось никого рядом, чтобы рассмотреть Мальчика, давно уже ставшего взрослым, и увидеть в нем последнюю попытку угасающей расы воплотить свой идеал. Последний вопль человеческой цивилизации, умирающей страшной смертью.
Этот дикий вопль пронесся сквозь века, впитался в плоть и кровь каждого из исчезающих людей и воплотился в последнем из них – и это было столь же прекрасно, сколь и бесполезно.
Прежде, за много-много сотен лет до рождения Мальчика, с таких, как он, скульпторы ваяли статуи, художники писали портреты, а мир смотрел и восхищался тем, что способен породить такое чудо. Нынче же им – в ошалелом одиночестве бредущим между пустоглазым небом и изнасилованной бесплодной землей – могли восхищаться лишь хищники и поглотители трупов.
Он был для них огромным куском вожделенного мяса…
Он широко шагал по равнине и бормотал себе под нос странные слова, смысл и значение которых оставались от него скрытыми. Возможно, ему нравилось, как легко они складывались в нечто целое, отличающееся от каждого отдельного слова так же, как живое существо отличается от бесформенной груды плоти, растерзанной хищниками.
А может, он даже и не знал, что что-то говорит.
Серо-зеленый пыльный дождь, капли которого лишь изредка долетали до земли, немного облегчал его мучения. Он давно не пил не только воды, но и любой другой жидкости. Даже собственная моча сочилась редкими рыжими каплями и была на вкус горько-соленой, обжигая язык и заставляя пульсировать отчаянной болью потрескавшиеся до крови губы.
Поэтому он испытал то, что Мать называла странным словом счастье, когда в спутанных клубках травы заметил краем глаза какое-то шевеление. Мальчик устремился вслед и выскочил к широкому потоку…
Нет, это была не вода. Это большие, мохнатые – в два его кулака, – тускло поблескивающие пауки плотной толпой торопились куда-то, в сторону от восхода.
И это было невероятно.
Еще более невероятным Мальчику показалось то, что они не дрались, не пытались отвоевать друг у друга пищу, самку или более выгодное место, а просто шли – целеустремленно, истово. Животные так никогда не ходят. Даже если они спасаются от огня все вместе, то делают это совершенно иначе. А подобного шествия Мальчик не видел ни разу. Впрочем, удивление не помешало ему ударить камнем одного из пауков, покатать его по пыли, чтобы облетели ядовитые волоски, а затем разорвать дрожащими от нетерпения пальцами и впиться зубами в сочное, нежное, мокрое мясо.
Другие пауки, казалось, не обратили на это никакого внимания.
Мальчик прекрасно сознавал, что ему неслыханно повезло, ибо, объединившись, десяток пауков запросто превратят его в пиршественное блюдо для падальщиков и жуков, а смертельным может оказаться укус одного из них. И все же, все же животные никогда так себя не ведут, а если ведут, то этому есть серьезная и важная причина, пренебрегать которой не должен и он.
И Мальчик широко зашагал вдоль бесконечной массы паучьих тел, стараясь, впрочем, держаться на безопасном расстоянии и не спуская с них недоверчивого взгляда. Других врагов он не боялся: наверняка знал, что ни одно животное не сунется близко к этой могучей армии, этому грозному потоку существ, каждое из которых само по себе было великолепным бойцом и умелым убийцей.
Мальчик пауков не просто опасался, он их уважал и даже любил, хотя слова «любовь» и «уважение», многажды повторяемые Матерью в когда-то бывшей жизни, не ассоциировались у него с теми чувствами, которые он периодически испытывал к той или иной живой твари. Во всяком случае, пауки нравились ему немного меньше Матери, но гораздо больше Девочки. А теперь, когда он остался один-одинешенек, нравились больше всего.
Внезапно ему показалось, что его взяла за голову чья-то большая, сильная, но бесплотная рука. Это было жуткое ощущение – впервые в жизни враг подкрался столь близко, проявил себя столь явно и остался столь неуловимым. Нечто похожее Мальчик испытал, когда спасался в норе степного окка от безжалостного ночного хищника, но тогда хищник существовал не только в подспудных ощущениях, воплощался не только в виде холодного пота под мышками и вдоль хребта, заледеневших внезапно ладонях и легкой дрожи, пронизавшей тело, – тот рычал, сопел, пытался рыть землю когтями и отвратительно вонял.
Этот пах ужасом, который испытывал человек, и больше ничем.
Зато пахло чьим-то незримым присутствием.
И Мальчик внезапно подумал, что так мог бы проявить себя тот, кого Мать звала Богом и к кому обращалась в исступлении и горе, распахнув глаза в пустоту прожорливого пространства.
Он даже пощупал воздух вокруг, не доверяя своим ощущениям, но никого не обнаружил. Давление на затылок между тем возрастало, и Мальчик почти сразу понял, что его понукают идти вперед быстрее, нежели прежде, а вместе с ним ускорили свой бег и бесчисленные толпы мохнатых и многоногих тварей.
Они двигались в неизвестную сторону очень долго, свернув с привычного и единственного, по сути, пути. И совершенно неизвестно, в какой неуловимый миг, подчиняясь чужой воле, пауки окружили человека и погнали его туда, где нетерпеливо ждал… Бог(?).
Мальчик не мог ступить ни вправо, ни влево. Несмотря на всю толщину и плотность мозолей, любой паук с легкостью прокусил бы его жалкую плоть. А когда он все же делал робкую попытку свернуть хоть на шаг в сторону, они приостанавливались, вставая на задние лапы, и показывали ему свои темные, тускло блестящие клыки. И он знал, что это не пустая угроза, не суетливое запугивание со стороны маленького существа, желающего казаться сильным, – но предупреждение того, кто на самом деле является хозяином положения.
В отличие от подлых и скорых на расправу падальщиков, пауки никогда не пускали в ход свое смертоносное оружие, если в том действительно не было необходимости.
Мощная, тихо шелестящая волна влекла его за собой очень долго. И чем дольше он шел, тем ощутимее становилось прикосновение невидимой холодной ладони к затылку, к самой нежной коже под буйной гривой нечесаных грязных волос, в которых запутались щепочки и сухие травинки. И именно от этого слегка щекочущего касания, легкого, как ветерок, но куда более постоянного, Мальчик чувствовал себя особенно беззащитным.
Удивляло же его то, что пауки, столь ревностно охранявшие его на протяжении всего пути, нисколько не препятствовали ему совершать безнаказанные убийства: он вполне мог наклониться и выхватить из этого бесконечного шевеления и мелькания конечностей какую-нибудь несчастную тварь, которая становилась покорной жертвой, едва попадала к нему в руки. Ни попытки защититься, ни вспышки агрессии. Только зудели и чесались ладони, кожа на которых была обожжена ядом паучьих покровов. И внезапно Мальчик понял: пауки кормили его, чтобы он мог живым добраться туда, куда приказывал доставить его невидимый господин.
Слово «господин» вспыхнуло где-то на самом краю его памяти и легко встало на свое место в том мире Хаоса, которым был разум Мальчика.
Солнце кренилось к горизонту где-то в стороне.
Это пугало его.
Он привык, чтобы мертвец, которым всегда представлялся ему закат, валялся за спиной, не пугая живущих. И вот когда последние лучи, как слабые ручонки недоношенного урода, вцепились в землю, когда по ней поползли синие, серые и сиреневые тени, изломанные и жуткие, но и великолепные в своем исковерканном совершенстве, – пятна тления на скорбном лике, – Мальчик увидел Его.
Существо покоилось на нагромождении камней, сразу поразивших человека своим непривычным цветом, желтых и прозрачных, словно капли яда, сочащиеся с хоботка чельна, осы-убийцы; и эти камни образовывали то, что задолго до рождения Мальчика на этой планете называли «троном»: местом, занимать которое могли только самые могущественные и великие.
Никогда прежде Мальчик не видел ничего и никого подобного Ему .
Более того, даже в оглушительной смеси слов, которые ураганом проносились в его несчастном мозгу, не было ни одного хотя бы невнятно говорящего о том, кто раскинулся перед ним на прозрачных желтых камнях, внутри которых густой желтый свет смешивался с синим сиянием засыпающего светила. Он нисколько не был похож ни на Старика, ни на Мать, ни на остальных. Но Он не был похож и на животных, птиц, насекомых, а также кустарники, травы и цветы. Он был велик и великолепен, а язык Мальчика не давал ни единой возможности описать его: огромное тело, закрытое матово поблескивающими естественными доспехами; восемь пар мощных конечностей, и каждая пара является совершенным и грозным оружием; сегментированный хвост с крюком, отливающим темно-синим; плоский череп с парой больших глаз и устрашающими жвалами; и россыпь мелких звездочек – четыре глаза поменьше. Верхняя часть бронированного туловища, конечности и хвост существа то и дело переливались разноцветными пятнами, которые идеально имитировали детали пейзажа, и от этого создавалось впечатление, что они мерцают и растворяются в пространстве.
Мальчик застыл в немом благоговении, забыв даже об ужасе, какой полагалось испытывать ему при виде столь могущественного иного, которому он никогда не смог бы дать достойный отпор, буде существо пожелает причинить ему вред. Он на какое-то время забыл и о пауках, сопровождавших его на протяжении всего этого долгого пути, а когда вспомнил и бросил взгляд окрест, то снова испытал шок.
Он не смог бы точно сказать, сколько пауков собралось в этой долине, залитой синим светом заходящего солнца: столько, сколько звезд появлялось в ясную погоду на многоглазом небе; столько, сколько травинок росло по берегам мелких ручьев; столько, сколько микроскопических острых колючек может впиться в кожу безумца, забредшего в заросли чузарис. А кроме них в долине скопилась еще неописуемая масса других столь же могущественных и совершенных существ – это скорпионы темным шевелящимся озером окружали Его трон. Их плотные хитиновые панцири при столкновении издавали легкий, едва слышный стук, но поскольку скорпионов было неисчислимое множество, то звук напоминал скорее отдаленный грохот и звучал очень грозно. Словно боевую песню исполняли эти безжалостные твари, провожая в последний путь величайшего из ныне живущих.
Почему Мальчик подумал о последнем пути, он и сам не знал.
С восторгом и неизведанным прежде трепетом он смотрел, как мириады хищных существ становятся в молитвенные позы, поднимая к равнодушному небу верхние конечности, как издают странные шипящие и скрежещущие звуки, никогда прежде не слышанные Мальчиком, как стучат клешнями и клацают могучими клыками.
И внезапное давление на плечи заставило человека опуститься на колени, став еще одним поклоняющимся господину из тысяч и тысяч в толпе, – и прозрачная, прохладная, ароматная, как свежайшая вода, сила хлынула в его тело. Оно стало не привычно могучим и легким, оно слушалось даже малейшего импульса, исходившего от мозга, но сознание Мальчику изменило – свернулось клубочком где-то в уголке, и его мозг приливной волной затопили чужие мысли и воспоминания…

2

…Он стоял у подножия высокого холма, на котором был возведен самый красивый, изысканный и непохожий на иные город этого мира. Он стоял плечом к плечу со своими братьями – такими же, как и он сам, воинами, – а внизу, в долине, лежавшей перед ними будто ладони, сложенные горстью, копошилось неисчислимое вражеское войско.
Он и его братья были великими и непревзойденными воинами, но они наверняка знали, что даже самого искусного и опытного можно задавить числом – ибо не выстоит ничто живое перед лицом разгневанной природы: погибнет под обвалом; захлебнется в великанской приливной волне, что калечит океанские берега; исчезнет во всепоглощающем пламени вулканов. Те, кто шел сейчас против них, были слепы и неразумны, жестоки и коварны, как сама природа этого пространства. Но, обреченные умереть, воины не помышляли о бегстве, и он тоже не помышлял. Ибо за их спинами, доверчивые и беззащитные, находились жители Города, которых они были поставлены защищать.
Иной бы сказал – нет в этом смысла, и цель бесплодна. И гибель суждена абсолютно всем. Так стоит ли?
Наверняка стоит, потому что существует на свете еще что-то кроме доводов рассудка и пискливого голоса страха…
Полностью раскрыв жесткие пластинчатые крылья, проявив на них замысловатый фиолетово-алый рисунок печали и решимости стоять насмерть, защелкали смертоносными клешнями великие воины народа Аухканов, отборная гвардия Божественного владыки Шисамсанома – масаари-нинцае…

Наступающие орали во весь голос.
Вот так: «Ааа-ааа-ааа!» – будто роженицы.
Они кричали, чтобы заглушить собственный ужас, страх смерти, боли и неизвестности, и карабкались на этот злополучный холм.
Передовые отряды были буквально погребены под шевелящейся массой исковерканных, окровавленных человеческих тел, и толпа наступающих в считанные минуты оказалась в нескольких шагах от него. Дальше он помнил все обрывками.
Заходящийся в крике воин в наброшенной на доспехи шкуре, на клочковатую шерсть которой стекает кровь из его развороченной нижней челюсти…
ядовитое жало соратника, намертво застрявшее в деревянном щите, облитом черной вязкой смолой, и отвратительный треск его ломающихся покровов…
четырехпалая рука человека с отсутствующим средним пальцем, впившаяся в крыло масаари-нинцае в предсмертной судороге…
воющий враг ковыляет в самую гущу битвы – у него нет глаз, верхняя часть лица превращена в кровавое месиво одним ударом серповидной клешни, и его сминают и затаптывают свои же…
аухкан, пригвожденный к земле плохо оструганным деревянным колом, извивается, пытаясь встать, и в последнем броске дотягивается до низенького человечка в кожаной броне, – и чавкаюший звук, когда его огромная клешня вонзается в спину солдата, выбивая в плоти глубокую яму…
пятеро или шестеро человек насели на масаари-нинцае, один из них остервенело лупит по мощному шипастому черепу бронзовым молотом, и у него безумное лицо и выкатившиеся глаза давно мертвого существа…
Многочисленный отряд панцирной пехоты заходит с тыла и уже не встречает сопротивления. Вот он видит, как люди руками рвут на части мягкое тельце беззащитного шетширо-циор, Строителя, и из черных выпуклых глазок выкатываются мутные слезы – ведь Строители живучи и умирают долго и мучительно. Он рвется на помощь, но его отбрасывают. Пехота наступает отовсюду, сомкнув высокие щиты и ощетинившись длинными копьями.
Великолепный прыжок – и масаари из рода тагдаше приземляется в самом центре кольца атакующих. Они кричат, кричат, кричат… вспоротые животы, скользкие внутренности, выпадающие между трясущихся пальцев, глаза, полные ужаса и недоверия, – я же только что был жив… разорванное горло, которое командир тщетно пытается сжать так, чтобы остановить поток крови… шип третьей клешни тагдаше, с хрустом вломившийся в низкий лоб под гривой желтых волос… воин с кривым шрамом поперек лица, повисший на обломке собственного копья… подожженный огнем бага аухкан, оседающий на траву.
Воин из его отряда, переполовиненный ударом топора, но все еще смертельно опасный для своих врагов, крошит наступающих секирами верхних конечностей. Вот они сходятся и снова расходятся, и искореженные тела людей медленно опускаются на красную траву.
А вот человек, хватающий ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. Он отравлен, и левая часть его тела уже парализована, но человек еще не понимает, что с ним происходит, и пытается двигаться. А волна яда уже докатилась до сердца…
Люди оттеснили их к городской стене – это он помнил очень хорошо, как помнил и жалобный тонкий непрерывный писк Строителей, у которых озверевшие солдаты вырезали глаза, похожие на драгоценные камни, столь высоко ценимые двурукими.
А потом он рубил, крошил, колол, не раздумывая, не видя лиц, не оглядываясь, и вокруг него громоздились тела и некоторые еще подергивались и издавали отвратительные звуки, которые он очень скоро перестал воспринимать…
Потом было ощущение, что он лопнул где-то глубоко внутри и огонь сперва разгорелся в самом центре туловища, а затем жалящими струями потек на поверхность.
Удар.
Вспышка.
Темнота.
Темнота и неподвижность…

3

Мальчик не успел пошевелиться.
Удар.
Вспышка.
Темнота.
Темнота и неподвижность….


КНИГА ШИГАТКАНАМА

ГЛАВА 1

1

Всемилостивейшему повелителю нашему Баадеру Айехорну, царю Газарры, от Аддона Кайнена, главы клана Капнете.
Царь мой и брат мой!
Вести, которые я спешу тебе сообщить, не порадуют никого. И, любя тебя, я предпочел бы скрыть их, будь ты простым смертным. Но волею богов наших ты поставлен защищать своих подданных и печься о благе великой Газарры, поэтому блаженное неведение не для тебя.
Меня встревожило происшествие небольшой давности: гибель стойбища палчелоров на юге. И то, что наш славный таленар возрадовался этому обстоятельству, а не обеспокоился, по меньшей мере удивляет. Не подумай только, царь мой, что я желаю приуменьшить заслуги твоего лучшего военачальника. Таленар Тислен не однажды доказывал на деле свою преданность тебе и верность своему народу. И все же он не был прав, объявив во всеуслышание, что страшная кончина палчелоров – добрый знак, который подал нам великий бог войны и разрушения Суфадонекса.
Дело в том, что останки наших врагов, найденные в разоренном стойбище, представляли собой зрелище ужасное даже для меня, старого воина, который постоянно вынужден смотреть в лицо смерти. Расчлененные трупы – кто без обеих рук, кто без ног, кто словно перекушен пополам, кто пробит навылет… В селении была паника, наспех собранный скарб валяется повсюду, палчелоры явно хотели бежать.
Таленар полагает, что палчелоров перебили варвары-мехолны, но видел ли ты, о царь мой, чтобы мехолны оставляли добычу на поле боя? Оружие палчелоров, вещи и украшения, домашняя утварь – все это осталось в разоренном стойбище. И только домашние твари исчезли. Нет, это не варвары, а кто-то другой, позаботившийся о том, чтобы унести своих павших с собой. И павших, и их оружие, и даже стрелы – все до единой. Я посылал следопытов на место сражения, но они говорят, что земля так изрыта и истоптана, что теперь уже невозможно угадать, что произошло на самом деле. Но напугало их не это, а то, что они не смогли обнаружить никаких следов нападавших. Ведь победители должны были куда-то уйти: на восход или на закат, к горам или к морю. Однако они словно бы улетели.
Надеюсь, ты простишь меня за богохульство, но я не верю, что сам Суфадонекса внезапно решил спуститься на землю и разорить какое-то жалкое семейство. Я полагаю, что нашим грозным богам не до мелких распрей их подданных.
Чем больше я думаю обо всем этом, тем явственнее вспоминаю старые легенды, которые расказывала нам кормилица. И у меня есть все основания считать их столь же правдивыми, сколь и рассказы о деяниях наших доблестных предков. Ты должен помнить об этом.
Меня тревожат и сны. Прорицатель Каббад разводит руками. Старый хрыч притворяется, что не может истолковать их, но я вижу, как он напуган и изумлен. И мне все чаще приходит на ум, что я знаю человека, который мог бы помочь нам и разрешить наши сомнения, но у меня все еще не хватает духу нарушить законы предков. Ответь мне – не как царь, а как мой возлюбленный брат, – должен ли я пускаться в странствие, дабы встретиться с Эрвоссой Глагирием?
Я стремлюсь в Газарру, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз, потому что возникло множество обстоятельств, которые я не рискую доверять сему посланию. Однако разведчики заметили большую орду мехолнов, которая движется по направлению к Каину. Я готовлю оборону и диктую тебе это письмо, ибо в ближайшее время мне будет не до писем.
Царь мой и брат мой! Вновь и вновь я обращаюсь к тебе с настоятельной просьбой забрать к себе Уну. Ты знаешь, как я люблю ее, но мне кажется, что пришло время, когда ты должен сделать свой выбор и помочь мне как друг и родственник. Кроме того, оставаться в Каине с каждым днем становится все опаснее, и благородной девушке здесь не место.
Я уверен, что палчелоры в ближайшее время решат отомстить нам за истребление своих сородичей – они никогда не поверят, что мы прибыли на следующий день после кровавой резни. Впрочем, война с палчелорами – это неизбежность, она продолжалась бы в любом случае. Главное, чтобы нас не атаковал враг гораздо более опасный, нежели наши вечные противники.
Пусть же продлит твои дни податель жизни Лафемос.
С почтением и любовью Аддон Кайнен,
глава клана Кайненов, хранитель Южного рубежа.

2

Клан Кайненов воевал всегда.
Званием хранителей Южного рубежа они гордились значительно больше, нежели царским титулом, хотя нередко сыновья древнего рода Кайненов восходили на престол Газарры.
Великая Газарра.
Гордость Рамора.
Жемчужина Юга.
Мечта соседних правителей и кость в горле надменных палчелоров, стремящихся установить свое владычество над всей территорией от хребта Че-гушхе до моря Лулан.
Этот древний город, по преданию, был основан богом смерти и безумия – Ягмой, когда тот влюбился в прекрасную смертную девушку по имени Даиз. Для нее и для их сына выстроил он неприступную крепость.
Она возвышалась у самого подножия гор Чегушхе, закрывая единственный подступ к равнине и к морю. У северных ворот был возведен сверкающий драгоценным серебром храм, посвященный неистовому брату Ягмы – богу войны Суфадонексе. Ковер алых цветов раскинулся перед его входом, отчего паломникам казалось, что обитель бога-воина располагается посреди озера крови. Черный храм Ягмы стоял у западных ворот, и его террасы темными волнами сбегали к самому морю.
В храме бога-воина хранилась великая реликвия – череп древнего чудовища, убитого Суфадонексой в жестоком бою. Этот огромный причудливой формы череп в дни празднеств и торжеств выставляли на всеобщее обозрение, и толпы паломников ежегодно прибывали в Газарру, дабы взглянуть на сие диво и убедиться в том, что оно существует на самом деле, а не является плодом досужего вымысла.
Шли сюда и те, кто пролил невинную кровь, а теперь жаждал очиститься от скверны. И страдающие оттого, что боги наказали их за неповиновение безумием. Богатые жертвы приносили они могущественному Ягме, моля об исцелении.
Старая часть города террасами спускалась к морю, и в ясную погоду в прозрачной лазурной воде были видны поросшие красными и бурыми водорослями стройные колонны, среди которых лениво плавали разноцветные рыбы; обломки статуй, пьедесталы которых были покрыты затейливыми письменами на неведомом языке; и часть площади, вымощенной мозаичными плитами, по которой теперь важно шествовали крабы и где лежали витые раковины.
После бурь на побережье в этом месте иногда выносило старинные украшения, медные монетки или обломки оружия.
Новый же город, особенно сильно разросшийся при Магоне Айехорне, был окружен высокой и широкой крепостной стеной, и со всех сторон света сбегались к нему дороги, упирающиеся в кованые бронзовые ворота.
В гавани Газарры приставали корабли, прибывающие сюда и с соседних островов, и из далеких стран, о которых газарраты рассказывали друг другу всякие небылицы.
Здесь можно было встретить морских разбойников Ардалы, увешанных украшениями из резной кости; темнокожих жителей далекой Леронги, славящейся своими боевыми машинами; низкорослых габаршам-Цев, только-только отстроивших свой город после недавней войны; и многих других – купцов, воинов, наемников, странствующих прорицателей, жрецов, ремесленников – всех, кто искал новой жизни и надеялся поймать удачу за хвост. Они стекались в Газарру из самых дальних краев, потому что принято было считать: если где боги и готовы щедрой рукой отсыпать иному смертному пригоршню счастья – то это может случиться только в Царе Городов.
Кто владел Газаррой – владел всем.
И действительно, хорошо укрепленный город контролировал все торговые пути, как сухопутные, так и морские; а при Магоне Айерхорне – отце нынешнего царя – боги сделали Газарре еще один щедрый подарок: в предгорьях были найдены богатые залежи железной руды, и теперь войско газарратов могло похвастаться не только выучкой, но и прекрасным оружием.
Впрочем, газарраты побеждали и без него. Они выиграли войну с царством Шэнна, лежащим в тридцати днях пути на восход; победили морских разбойников с острова Ардала и сдерживали натиск варварских племен. Их часто просили о помощи и защите другие города-государства Рамора, и к чести газарратов можно сказать, что они никогда не отказывали соседям.
Велика была слава Газарры, но почти столь же знаменито было имя небольшой, но хорошо укрепленной цитадели – Каина, что лежала южнее, у самой границы с землями палчелоров и мехолнов.
Каин был тем преданным сторожевым псом, который уже по своей природе обязан любить хозяина, верно служить ему, а в случае необходимости не задумываясь отдать за господина свою жизнь.
Каин был замком на воротах, которые открывали доступ к Царю Городов, как иногда называли Газарру. Он был сторожевой башней, которая принимает на себя первый, самый яростный удар врага. Волнорезом, что защищает порт от неистовства моря… Кто владел Каином – не владел своей жизнью.

3

– Варвары – они варвары и есть. – Килиан ослабил ремень и попытался пролезть рукой под панцирь, чтобы почесаться.
Было очень жарко. Слишком жарко, если учесть, что до ритофо – сезона засухи – еще несколько новолуний.
– Варварство – это определение, которое дается цивилизованности, а не разуму целого племени! – Ад дон Кайнен был великим человеком, но и у него имелись свои маленькие слабости, в частности он очень любил разговаривать афоризмами. Так чтобы любое слово звучало как завет или назидание потомкам.
Другое дело, что с потомками в этом смысле не очень повезло. Потомки, а вернее, потомок вымахал на голову выше родителя, был шире в плечах и в последнее время не проявлял никакого желания внимать отцу и командиру открыв рот. Предпочитал учиться на личном опыте, совершать собственные ошибки, набивать шишки. Так что распинается Аддон зря – все равно Килиан останется при своем мнении.
Но это не очень страшно. Мальчишка вырос хороший. Смелый. Весь в отца. И недурен собой – а это уже в мать, Либину, первую красавицу Шэнна, которую Аддон двадцать пять ритофо тому назад похитил чуть ли не из-под венца.
Старший Кайнен внимательно оглядел сына: белокурый, зеленоглазый, с пушистыми ресницами и немного наивным выражением лица. Все это как-то не вяжется с горой крепких мышц, великанским ростом и твердой, выдвинутой вперед нижней челюстью, которая не то что говорит, а буквально кричит об упрямстве своего обладателя.
– Просто ты всякий раз готовишься так серьезно, будто тебе предстоит сразиться с войском Арда-лы, а не с ордой грязных кочевников, – недовольно пробурчал Килиан. – Все будет как всегда: налетят толпой, поулюлюкают, повизжат, постреляют из своих жалких луков, попытаются взобраться на стены и откатятся обратно, потеряв сотню-другую воинов.
– Глуп ты, сын! – вспылил Аддон. – «Как всегда» на войне не бывает. Ты что, не замечаешь, что мехолны постоянно совершенствуются – и всякий раз поступают иначе. В последний раз их «жалкие» луки выглядели до смешного похожими на наши тезасиу.
Килиан высказался в том смысле, что похожи – еще не значит такие же, но Аддон не дал ему договорить до конца.
– Да, Суфадонекса все еще на нашей стороне, но заруби на своем веснушчатом носу (Килиан побагровел от смущения), что везение на войне – штука ненадежная. Не знаю когда, – продолжил он уже спокойнее, – при моей ли жизни, или когда ты станешь главой клана, но мы еще столкнемся с тем, что мехолны будут для нас такой же угрозой, как и палчелоры. Нельзя недооценивать противников только потому, что они одеты в шкуры и топоры у их бронзовые. Наши предки, вероятно, начинали не лучше.
– Когда это было, – протянул молодой воин.
– Было! – рявкнул Аддон. – И хватит препираться. Займись-ка лучше делом. Помоги Руфу камни таскать.
Килиан помрачнел.
Помогать Руфу – задача не из приятных, потому что Руф – это тебе не всякий. Руф – это… Одним словом, Руф – это Руф, тут иначе не скажешь.
– Эльо Аддон! Эльо Аддон! – закричал, нелепо размахивая руками, невысокий крепыш с большим синяком во всю правую половину лица. Бровь у него подпухла, и сверху на нее был криво прилеплен лист целебной муссторы.
– Что тебе, Олькой? – сурово спросил тот, стараясь не рассмеяться.
Топорник Олькой был счастливо женат вот уже шесть ритофо и в своей жене души не чаял. Однако, когда супруга была в дурном расположении духа, она ничтоже сумняшеся колотила свою дражайшую половину Чаще всего любвеобильному Олькою доставалось за робкие попытки изменить жене. Глаз она с него не спускала, так что дальше попыток дело никогда не заходило, но неукротимая женщина не принимала этот факт во внимание и лупила мужа от души.
Заработав синяк-другой, несчастный бежал жаловаться эльо Кайнену и одной рукой всегда тащил за собой упирающуюся жену, тогда как в другой крепко сжимал отнятую у нее палку.
– Она опять поколотила меня, – сообщил он, демонстрируя командиру новые травмы.
– Посажу на хлеб и воду в гарнизонной темнице, – пригрозил Кайнен, не уточнив, кого именно. Он уже хорошо знал, что будет дальше.
Женщина залилась слезами, а Олькой бросился ее утешать и целовать. Спустя пару текселей они ворковали, как две птицы, вьющие гнездышко.
Аддон усмехнулся, глядя на них, и снова неспешным шагом двинулся вдоль крепостной стены, стараясь не упустить ничего. Он твердо знал, что во время битвы решающую роль может сыграть даже самая незначительная, самая мелкая деталь.
Следом за вождем семенил Микхи, старый управитель, в обязанности которого входило также обеспечение крепости провизией на время осады. Микхи был скрупулезен и въедлив, словно клещ. Тем количеством вяленого мяса, зерна и сушеных фруктов, которое он припрятывал в каменных погребах, вырубленных в подошве горы, можно было накормить пару таких гарнизонов. Но старший Кайнен всегда проверял все запасы трижды. Микхи на него не обижался – напротив, полностью одобрял это. Он гордился тем, что воспитал Аддона внимательным ко всякой мелочи, и он же внушил юному тогда Кайнену мысль о том, что хороший полководец должен не только руководить войсками во время сражения, но заботиться об их благополучии, сытости и здоровье. Теперь Микхи мог не стыдиться результатов своего воспитания.
Трижды, четырежды, да хоть двадцать раз заглянуть во все оружейные комнаты, кладовые, каморки и лично сунуть нос во все каменные сосуды для воды, чтобы потом, когда мехолны окружат Каин, воевать с чистой совестью! Вот так.
Пройдя с десяток шагов и выговорив солдатам, которые недостаточно бережно устанавливали камнемет-биратор, Аддон обернулся через плечо.
Килиан таскал камни, складывая их в аккуратную кучу возле стены (пригодятся, чтобы сбрасывать на головы нападающим, но не должны мешать в суматохе боя – постоянно твердил отец).
Старший Кайнен удовлетворенно хмыкнул, увидев, какой валун поднял его сын. Мужчины в их роду славились своей мощью. Из поколения в поколение Кайнены рождались могучими воинами и атлетами. Аддон и сам мог похвастаться недюжинной силой. В свои сорок с небольшим он был еще бодр, свеж и весьма привлекателен. А шрамы – что ж, шрамы… Их стыдиться нечего – они получены в честном бою и не сильно портят его внешность. Во всяком случае, взгляд Либины, обращенный на него теплеет так же, как и в молодости.
В следующий миг взгляд самого Аддона стал странным: он и потеплел, и затуманился, и…
Старый Микхи вот уж который год подряд наблюдал этот взгляд, но никак не мог найти слова, чтобы описать его. Он мог только почувствовать то же, что и Аддон, потому что тоже видел, как поднимается по узким ступеням вдоль крепостной стены Руф, который тащит…
Тот валун, что он тащит, может расплющить не одного человека. Потому что Руф Кайнен не просто силен. Это самый сильный воин, которого только знали в своей жизни и управитель Микхи, и Аддон Кайнен, и остальные жители крепости. А еще Руф красив.
Он так красив, что прекраснейший из богов – повелитель огня и страстей Ажданиока может приревновать к этому смертному. Единственное, что отличает Руфа от небожителя, – это то, что его безупречное тело покрыто глубокими шрамами. Шрамы не слишком заметны на бронзовой коже, но если подойти поближе и приглядеться…
Руф без видимых усилий положил камень в довольно большую кучу и обратился к Килиану:
– Здесь уже достаточно. Пойдем на северную стену.
– Сейчас, – проскрипел тот, раздирая ногтями кожу на пояснице. – Слушай, Руф, тебе не жарко? У тебя тело под доспехами не чешется?
– Во-первых, – улыбнулся тот, – я вылил на себя ковш воды. Во-вторых, да, все равно чешется, и отчаянно.
– Как ты можешь терпеть? – удивился Килиан. – Сколько я тебя знаю, а все равно не могу понять, откуда у тебя такая выдержка.
– Эти мелочи легко перетерпеть.
– А что трудно?
– Не знаю, – пожал плечами Руф. – Просто мне кажется, что это не трудности. Трудности должны выглядеть как-то иначе.
– Будут вам и трудности, – вмешался в разговор подошедший Аддон. – Омагра не оставит нас в покое.
– Можно подумать! – запальчиво начал Килиан. Но тут же и сник.
До недавнего времени племена палчелоров немногим отличались от своих западных соседей мехолнов. Разве что были многочисленнее и уже потому сильнее и опаснее. Они Жили в степях на юге Рамора, не строили укрепленных городов, не знали наук и занимались разведением скота. Разрозненные роды постоянно грызлись между собой, изредка объединяясь для нападения на небольшие города. Могучие же крепости, такие как Газарра, были им не по зубам.
В основном же они грабили купеческие караваны и маленькие группы паломников.
С их существованием смирились, как, мирятся с, тем, что в природе существуют слепни и мухи. О палчелорах не забывали: на Южном рубеже никогда не было спокойно, но и не считали их особенно страшной угрозой. В конце концов, для того и существует сторожевая крепость Каин, чтобы отражать нападения варварских племен.
Однако несколько ритофо назад по степям пронеслась весть о том, что племена палчелоров объединились под властью некоего Омагры. По слухам, ничем не примечательный внешне, не отличающийся физической силой, он тем не менее в рекордно короткий срок создал собственное войско, разбил наголову непокорное племя соседей, истребил орду полузверей аттосков и теперь обратил свой взгляд на север. Туда, где на берегу лазурного моря Лулан возвышались белые стены Царя Городов – Газарры.
Предыдущее нашествие палчелоров, когда об Омагре еще никто слыхом не слыхивал, Каин отразить сумел. Но Аддон никак не мог позабыть, какой ценой досталась ему победа. Сотня раллоденов – Железных Мечей, знаменитых газарратских пехотинцев, присланных Баадером Айехорном в качестве подкрепления, – едва насчитывала шесть человек к концу битвы.
Две сторожевые башни, сооруженные перед цитаделью, были полностью разрушены. Нападавшим удалось где-то раздобыть биратор, и они обстреливали крепость каменными ядрами, нанося защитникам тяжелый урон.
Исход сражения решил Руф Кайнен, который атаковал врага во главе трех десятков копейщиков дилорнов и милделинов – воинов, вооруженных двуручными топорами.
Семь сотен палчелоров сложили свои головы у стен Каина, а об оставшихся в течение двух ритофо почти не было слышно. Жалкие кучки варваров, нападавших на купцов и паломников, не доставляли клану Кайненов слишком больших хлопот. С этими отрядами врагов легко расправлялись эстианты – конники, которыми после гибели предыдущего командира командовал сын Аддона, Килиан Кайнен.
Порывистый, нетерпеливый, непоседливый, он был прекрасным командиром конницы, однако Аддон с тревогой размышлял о том, сможет ли сын руководить всем гарнизоном. Килиан томился в стенах города и изнывал от тоски. Глава клана надеялся только на то, что к тому времени, когда он сам окажется не в состоянии управлять Каином, его наследник будет уже значительно старше, опытнее и мудрее.
Конечно, Аддон знал того, кто теперь же мог бы занять его место.
Руф Кайнен – гордость и надежда всего клана, его самое главное достояние. Но правитель понимал, что Руфу уготована куда более значительная и важная миссия, а потому не слишком рассчитывал на то, что судьба надолго задержит Руфа здесь, на Южном рубеже.
Впрочем…
Кто знает, кто знает?
Аддон подумал об этом, когда увидел, какой улыбкой осветилось лицо Руфа при виде приближающейся девушки. Он любил ее – в этом не было сомнений, и Аддон только радовался бы за этих двоих, если бы не тоска во взгляде Килиана.
Мутная, темная тоска.
Аддон Кайнен ощутил острую боль. Ему было жаль сына, во всех отношениях достойного любви самой лучшей девушки на свете. Если бы рядом не было Руфа, возможно, Уна выбрала бы его.
Но Руф был.
А когда он был, то смотреть хотелось только на него, слушать хотелось только его – и принадлежать только ему. Он был таким, словно в его жилах текла какая-то иная кровь, не обычная человеческая – красная и густая, а будто бы прозрачный воздух или непокорная вода.
Рядом с ним изящная, тонкая Уна казалась совсем хрупкой. Но взгляд ее медовых лучистых глаз выдавал неожиданную в столь юном и грациозном создании силу духа, а буйная копна каштановых волос – если верить примете – гордый и непокорный нрав. Впрочем, в отличие от Килиана Уна была не по годам рассудительна и, воззвав к голосу разума с ней всегда можно было договориться. Она держала слово и в вопросах долга и чести была не менее щепетильна, нежели ее знатные родичи. Из нее могла получиться прекрасная царица.
Старший Кайнен гордился своими детьми.
– Кто составит мне компанию? – спросила девушка, лукаво поглядывая то на Руфа, то на Килиана. – Я хочу выбраться из крепости и надышаться свободой прежде, чем нас запрут здесь на долгие дни.
– Свободой впрок не надышишься, – вскользь заметил Микхи, торопясь покинуть место, где должен был разгореться яростный спор.
Он словно в воду глядел.
– С ума сошла! – рассердился Аддон. – Передовым отрядам мехолнов уже рукой подать до Каина, а она, видите ли, хочет веночки плести на берегу ручья, да еще собирается увести с собой двух воинов. У меня каждый человек на счету. Кстати, о нехватке людей – что ты без дела ходишь?
– Отец, отец, не сердись, – улыбнулась Уна. И воины Каина с невольным трепетом уставились на нее: только она да еще Руф не боялись Аддона и не терялись, когда он, словно грозовое небо, громыхал, стращая их неминуемой карой. – Я наварила травяных отваров, приготовила полотно для перевязок, вино и серу. Пересчитала все стрелы и разослала с ними слуг к каждому стрелку. Помогла матери замесить тесто для хлебов. Имею я право немного отдохнуть?
Будь это его солдат, Аддон бы ответил, когда и как тому придется отдыхать. Но перед Уной он был так же беспомощен, как и любой другой мужчина;
Эта хитрая малышка знала, что ей никто и ни в чем не может отказать. Справедливости ради нужно отметить, что она крайне редко злоупотребляла своим обаянием, но иногда случалось. Что уж греха таить.
– Я придумала выход, отец, – взяла она его за руку. – Все равно тебе высылать дозор. Пошли и меня.
– И не мечтай, – набычился Аддон. Что там палчелоры с их осадными лестницами? Что мехолны с их усовершенствованными луками? Что воины Шэнна в бронзовых доспехах? Сейчас ему предстоит выдержать та-акой штурм…
– Отец, все начинать сначала? Хорошо, я перечислю по пальцам причины, по которым ты не только можешь, но и должен отправить меня в дозор. Во-первых, я езжу верхом не хуже тебя, Руфа и Килиана и лучше любого нашего эстианта. Во-вторых, я стреляю из лука не хуже тебя, Руфа и Килиана и много лучше любого лучника-тезасиу. В-третьих, если ты не позволишь мне отправиться в дозор и напоследок хоть немного проветриться, то я буду ныть у тебя над ухом все то время, пока мехолны будут осаждать Каин. В-четвертых…
Услышав, что есть еще и в-четвертых, Аддон окончательно пал духом и выкинул белый флаг.
– Все! Все! – закричал он, выставляя перед собой раскрытые ладони. – Собирайся, надевай доспехи, отправляйся куда хочешь! Но если тебя убьют мехолны, домой можешь не возвращаться!
– Я-хха! – взвизгнула Уна и помчалась переодеваться.
Руф и Килиан тихо заспорили, кому ехать в дозор. Собственно, спорил один Килиан, Руф в подобных случаях безмолвствовал, глядя на брата немигающим взглядом. В упор. Именно этот взгляд еще сильнее распалял молодого Кайнена.
– Вообще-то, буду решать я, – свирепо уставился на них Аддон. – Пока что я здесь командую.
– Прости, отец, – вздохнул Килиан. – Просто я подумал, что мне в жизни не поднять столько камней, сколько может Руф. В качестве разведчика от меня гораздо больше толку.
Руф молчал.
– Это правда, – признал Кайнен. – От Килиана в крепости проку немного. Но Уна и Килиан без присмотра – это тоже не лучший вариант. – Он поскреб в затылке и постановил: – Поедете втроем. – И внезапно жалобным голосом добавил: – Либина меня со свету сживет.

4

Они бродили в его снах, словно в собственном доме. Они распоряжались его душой, словно нерачительный хозяин собственным имуществом, заставляя испытывать невыносимую боль.
Они пугали и привлекали его одновременно. Они были беспощадны, но не от зла, а оттого, что не ведали разницы, между злом и добром.
Они были могущественны и непобедимы, но все равно умирали в каждом сне, заставляя и его ночь за ночью на собственной шкуре испытывать, как холодны объятия смерти и как горек вкус крови на губах.
Он не знал, могут ли у них быть имена, но каждую ночь звал их поименно, выкрикивая сорванным голосом странные и непривычные слова. Стройные ряды войск маршировали на север. И серое небо, похожее на трясину, затягивало стекленеющий взгляд.
И маленькие пряхи вопоквая-артолу ткали бесконечное покрывало.
Они приходили в его сны, чтобы о чем-то…

5

– …Спросить: что это за штуковина? – И Уна повертела в пальцах окаменевшую раковину, по которой шел полустертый, но все еще отчетливо различимый узор, похожий на искусную резьбу.
– Фальчопсы, – не задумываясь откликнулся Руф.
При этом и У не, и Килиану показалось, что он даже головы не повернул, чтобы разглядеть странную находку.
– Это древние улитки, – пояснил молодой человек. – Они давно уже вымерли. Так давно, что их раковины успели превратиться в камень. Но они действительно очень красивы. Если хочешь, Уна, я наберу тебе таких на ожерелье.
– Получится настоящее варварское украшение, – ревниво пробурчал Килиан.
– Хочу варварское украшение.! – Она скроила зверскую рожицу. – Мы покрасим их в алый и голубой и нанижем через одну. Как ты думаешь, Руф, это будет красиво? Алое с голубым?
– По-моему, очень красиво.
– А откуда ты знаешь про этих улиток? – внезапно поинтересовалась девушка.
– Руф у нас знает все, – ответил Килиан вместо брата. – Его в храме Ягмы истязали всякими науками, разве ты не помнишь?
Бронзовокожий атлет добродушно улыбнулся. Килиан подъехал поближе и тронул Руфа за плечо:
– Не сердишься? Прости. Не могу удержаться: все время хочется тебя поддеть.
/Хочется поддеть тебя, когда Уна рядом. И ты это прекрасно понимаешь, но никогда не скажешь вслух. И за это я тебе тоже благодарен./
– Сколько угодно, – кивнул тот головой. – Мехолнов все равно не слышно – можно и поболтать.
Уна моментально расслабилась. Если Руф сказал, что врага поблизости нет, значит, так оно и есть на самом деле. Чутье у него звериное. В этом он не то что не уступает варварам, но превосходит их. И девушка с нескрываемым восхищением оглядела своего спутника. Ей было приятно смотреть на него, слушать его и прикасаться к его шелковистой, гладкой коже. И ничего с этим она не могла поделать. Да и не хотела, откровенно говоря.
Уна была уверена в том, что в один прекрасный день они сядут вчетвером за стол – она, Руф Кайнен, отец и мать – и назначат дату свадьбы. И это произойдет весьма скоро, потому что ни она, ни Руф больше не хотят ждать. Они любят друг друга, это уже всем ясно. Правда, Руф еще ни разу не сказал об этом вслух и вообще ведет себя сдержанно, будто он – ее отец, но от этого девушка только еще более страстно желала его. Он просто не может не любить ее, не имеет права. Однажды он не выдержит и признается ей в своих чувствах. Уна неоднократно представляла себе, как это будет. И каждый раз воображение рисовало ей все более трогательные и прекрасные картины. Дело, казалось ей, только за тем, чтобы Каббад объявил их мужем и женой и чтобы союз их был скреплен нерушимой клятвой, а в свидетели призваны могущественные боги – покровители влюбленных – Жуманук и Гепетея. Только Килиана жалко.
Но тут уж ничем не поможешь.
А Килиан в тысячный раз пытался разобраться в себе. Он действительно любил Руфа, который приходился ему двоюродным братом, и искренне желал ему счастья и благополучия. Разве не он первый обрадовался, когда отец объявил, что из Газарры, после долгих лет обучения в храме Ягмы, прибывает сын его давно умершей сестры. Разве не он целые дни проводил с Руфом, показывая ему окрестности Каина и знакомя со всеми местными жителями. Разве не он поддержал Аддона, когда тот решил назначить Руфа командиром всех пехотинцев – и копейщиков-дилорнов, и топорников-милделинов, и раллоденов-меченосцев, – а это было вообще неслыханно.
Кстати, Аддону Кайнену ни разу не пришлось пожалеть о своем выборе. Солдаты просто души не чаяли в новом двусотнике: он выводил их невредимыми из самой гущи битв; его отряды несли наименьшие потери, хотя по закону войны именно они принимали на себя основной удар врага. И даже офицеры, командовавшие отрядами и перешедшие под начало Руфа, выказывали недовольство этим назначением только до первого сражения.
И Килиан всегда благодарил богов за то, что они послали ему такого брата и друга. На Руфа можно было положиться всегда: и во время войны, и в редкие, но оттого высокоценимые мирные дни.
/Какие же все-таки у него глаза? Синие? Темно-серые? фиолетовые? Уна смотрит и смотрит не отрываясь: хочет понять. И я тоже. Вчера вот проспорил Микхи почти новый плащ – а все потому, что у братца вдруг позеленели глаза, безо всякого предупреждения…
Руф! Кто, как не ты, достоин любви? Но мне все равно очень больно…/
Глядя на Руфа, можно было с уверенностью сказать, что в храме Ягмы он не тратил времени зря. Он был искусным воином и великолепным атлетом и при этом наизусть помнил десятки мифов и легенд, знал старинные песни и стихи великих древних поэтов, разбирался в созвездиях и безошибочно ориентировался в глухом лесу и в бескрайней степи.
Но главное – он был всегда уравновешен и спокоен, и с лица его почти не сходила доброжелательная, приветливая улыбка.
Если бы не Уна, Килиану даже в голову не пришло бы, что на Руфа можно сердиться. И теперь ему было очень стыдно признавать, что хоть брат ни в чем не виновен, но он не может его простить. Точнее, не может ему простить любви Уны и того явного предпочтения, которое она оказывала новоявленному родичу.
Всего три или четыре ритофо тому появился Руф Кайнен в крепости Каин, но уже все поставил там с ног на голову, нарушив привычное течение жизни. Хотя Ягма свидетель – сам он об этом и не подозревал.
– Из Газарры прислали подкрепление: полсотни человек, – сказала Уна. – Пятеро из них разбираются в бираторах, еще пятеро явились с собственными лошадьми в поводу (при этих словах лиан Довольно потер руки), еще десятеро – наемники, раллодены. Итого, в остатке три десятка никогда не бывавших в бою и слегка ошалевших «солдат». Что скажешь, Руф?
– И на том спасибо. Десяток Железных Мечей и пятеро эстиантов – уже царский подарок. А с остальными разберемся, научим, пусть только битва закончится.
– Что-то ты сегодня встревожен, – не то спросил, не то утвердил Килиан.
Вместо ответа Руф призвал своих спутников к молчанию. Повинуясь его резкому жесту, они затаились, стараясь не то что не шуметь, но даже не дышать.
Они только что вступили под сень древних деревьев с шелушащейся зеленовато-сиреневой корой. Дремучий лес простирался до самого горизонта, постепенно вскарабкиваясь на невысокие горы, за которыми и начиналась территория палчелоров. Всадники находились как раз над обрывом, среди деревьев, а прямо под ними змеилась желтая песчаная дорога, достаточно широкая, чтобы по ней могли ехать рядом трое всадников. Песчаный обрыв менял свои очертания после каждого проливного дождя или сильных ветров; песок, шурша, осыпался вниз, и из рыжего отвесного склона угрожающе торчали перекрученные корни деревьев, похожие на толстые жадные щупальца.
По этой-то дороге сейчас осторожно двигались несколько человеческих фигур. Крючковатые носы, нечесаные бороды, плохо выделанные плащи из шкур (с таким-то запахом они хотят оставаться незамеченными!), тяжелые палицы с бронзовыми шипами – явно трофейные.
Уна отчетливо представила, как выдирали шипастую кидеми из мертвой руки и как та не желала отдавать верное оружие, сжимая рукоять в ледяных пальцах. Вообще-то, подобными палицами вооружены шэннские пехотинцы, но кто знает, скольких хозяев успела поменять эта, оказавшаяся теперь у варвара. Судьба оружия во время войны так же непредсказуема и изменчива, как и судьба человека.
/Можно подумать, что в мирное время…/
Девушка не успела додумать до конца. Мысль была банальная и ускользнула от нее с той же легкостью, с какой и возникла из ниоткуда. До рассуждений ли о судьбе, когда в нескольких полетах копья от тебя крадутся вражеские лазутчики, разведывая дорогу для своего войска. И это значит, что мехолны гораздо ближе к Каину, чем можно было думать. Возможно, первое сражение состоится уже сегодня. И наверняка – не позднее завтрашнего утра.
Килиан погладил ее по руке: не бойся, я здесь, я не дам тебя в обиду.
Уна улыбнулась. Она умела улыбаться великолепно, весело, когда это было необходимо, пусть даже самой ей хотелось плакать. Пусть ей приходилось буквально высекать эту улыбку в неподвижном мраморе своего лица. И лицо всегда повиновалось, и ни один мускул не выдавал истинных чувств.
/Вот так, шире, еще приветливей и веселее. Мне не страшно. Мне не должно быть страшно, и я даже не думаю о том, что его могут убить, ведь в битвах обязательно убивают. И гибнут не только неопытные и перепуганные новички, но и искушенные воины./
Руф смотрел на осторожно продвигающихся по дороге мехолнов, и его взгляд больше всего был похож на беспощадный взгляд хищного тисго – царя птиц. Ему не нравилось, что варвары не пытаются скрываться в густых зарослях, а откровенно и целеустремленно двигаются к цитадели. Это глупо, конечно. Но такая глупость граничит с наглостью, и, значит, тому есть какие-то причины.
Он подал знак, и они бесшумно отъехали от края обрыва. Неспешным шагом добрались до широкой тропинки и только тогда погнали коней во весь опор.

6

Прорицатель Каббад взвесил в руке тяжелый нож с серповидным лезвием и потянул к себе упирающегося жертвенного ягненка. Ягненок не блеял, а будто тонко вскрикивал. И Каббаду чудилось, что неразумная тварь зовет: «Маа-аа, маа-аа!»
Хотя на самом деле этого быть не могло. Старик усмехнулся своим мыслям. Сколько ритофо топчет он грешную землю – уже весь поседел, сморщился, высох, – а все не научится не думать о том, кого приносит в жертву, и терзается муками совести. Вот первая часть обряда всегда давалась ему легко. Возможно, оттого, что это было еще и очень красиво.
На алтарях всех главных богов плясало пламя. Прорицатель и трое его помощников в длинных струящихся одеждах обходили их по очереди и у каждого совершали жертвоприношение и песнопения в честь верховных владык.
Повелителю огня и человеческих страстей Ажданиоке полагалась полная чаша лучшего красного вина. Сама чаша была украшена алыми и оранжевыми каменьями. Золото, из которого она была выкована, докрасна раскалялось в пламени жертвенного костра, а вино с шипением испарялось, и это значило, что Ажданиока принял дар.
Царю морей, хозяину воды Улькабалу преподносили хрустальную чашу с голубым вином и несколько драгоценных жемчужин. Они долго не желали гореть, а потом распадались тонким и легким пеплом.
Полная чаша черного вина, свежий хлеб и самые красивые цветы были жертвой, которую люди посвящали богу земли Тетареофу. Ведь он не только посылал им богатые урожаи, не только кормил и защищал, но мог также сотрясти твердь, устроить камнепад или страшное бедствие – миванирлон, когда недра гор изрыгали потоки жидкого огня, в небо взлетали раскаленные скалы, а земля окутывалась шлейфом черного и невесомого пепла.
Блестящими украшениями пытались откупиться люди от слепого Данна – вершителя судеб. Этот юный незрячий бог тянул жребий как смертным, так и бессмертным. И считалось, что нужно отдать ему что-то дорогое, дабы взамен обрести удачу и его благосклонность.
Такими же богатыми, прекрасными, но бескровными жертвами почти всегда довольствовались и другие боги: вечно влюбленные Гепетея и Жуманук, податель жизни Лафемос и светоносный Луранудак. Однако двое – воитель Суфадонекса, а также хозяин смерти и безумия Ягма – постоянно жаждали горячей крови и чужих жизней.
Видимо, Каббад был плохим прорицателем, потому что, несмотря на весь его трепет перед богами, стремление заслужить милость небесных владык и желание добыть победу своему народу, ему было жалко крохотных ягнят, вся беда которых заключалась в том, что их угораздило родиться: одного – безупречно рыжим и другого – безупречно черным.
Каббад заметно побледнел, когда столкнулся взглядом с широко открытыми испуганными глазами малыша. Из темного агатового глаза текла мутная слезка.
/Единственная надежда, что ни Суфадонекса, ни грозный Ягма не прислушиваются к мыслям ничтожнейшего из своих служителей. Что им до меня? А если и слышат, то, вероятно, понимают, что мне не жаль жертвы для них, мне просто жаль саму ЖЕРТВУ. Что ж он так стонет, бедняга?! Каждый раз одно и то же…/
Рыжего ягненка надлежит зарезать у алтаря Суфадонексы, а затем держать, чтобы кровь из распахнутой алой раны стекла прямо в огонь. То же самое следует проделать с черным у алтаря Ягмы.
Прорицатель пропел заклинание и не глядя полоснул по пульсирующей под пальцами плоти. Тяжелый нож с лезвием, наточенным до невозможной остроты, сам выполнил грязную работу.
/Однажды я таки отрублю себе пальцы. Нужно заставить себя смотреть. Интересно, как жрецы Ягмы приносят в жертву детей? Не представляю… Впрочем, и представлять не хочу./
Аддон Кайнен частенько говорил своему старинному другу и учителю, что тот родился не в свое время. Ведь гласят же легенды, что некогда на земле царил Золотой Век, когда не было ни убийств, ни войн, ни голода. И люди жили, как певчие птицы, довольствуясь тем, что дает им плодородная земля. Это уже потом случилась страшная битва земных богов со смертоносными чудовищами, порожденными чернотой ночного неба. И после этой битвы не осталось ничего живого под небесами.
А когда Тетареоф и Улькабал породили новый людской род, то был он уже иным – воинственным, жестоким и кровожадным. Словно кровь убитых чудовищ, напоившая землю, отравила ее, и всякое семя ее также было отравлено. А вот Каббад не был.
Ему бы отправиться в Шэнн, где возвели самый величественный храм животворящему Лафемосу и где в честь этого бога растили красивейшие цветы и держали сотни сладкоголосых птиц. Конечно, Шэнн тоже воюет, но после сокрушительного поражения, которое прежний царь потерпел в битве с газарратами, никаких серьезных сражений у его стен не было.
Опять же, если рассуждать о прихотливых поворотах судьбы: самый миролюбивый человек, какого только знал Аддон Кайнен, всю свою жизнь неотлучно находился в центре кровопролития. Ведь те дни, когда жители Каина не истребляли врагов на бранном поле, можно было пересчитать по пальцам.
Впрочем, боги ничего не делают зря. Возможно, Только такой человек, как Каббад, и мог находить в себе достаточно доброты и душевных сил, чтобы своим присутствием хоть немного облегчать участь близких и любимых людей. Откуда он черпал эти силы, для Аддона, например, оставалось вечной загадкой.
Жители крепости, предупрежденные о том, что враг стоит у самых ворот, истово молили богов о милости и снисхождении. Особенно докучали Суфадонексе и Ягме, потому что умирать не хотелось никому. Это чистейшей воды ерунда, если вам говорят, что воин всегда готов принять собственную смерть.
Тот, кто рожден и воспитан воином, всегда готов выступить на защиту своей родины, своих соотечественников и богов. Он закроет путь врагу, хотя ему так же, как и остальным, хочется жить, любить и быть любимым, растить красивых детей и пахать плодородную землю. Просто это его работа, и он станет выполнять ее, пусть даже она грязная, кровавая и страшная. Но не ждите от воина, что он не будет бояться, не будет молить небесных владык даровать ему победу и сохранить жизнь. Возможно, воин даже лучше остальных представляет себе, как это прекрасно – жить. Ведь он чаще других заглядывал в лицо смерти.
Особенно усердствовали у алтаря Ягмы те самые тридцать новобранцев, о которых упоминала У на. Они еще не слишком хорошо понимали, что ждет их в совсем скором времени, но уже как будто ощущали ледяное дуновение где-то за спинами. А когда оборачивались – там никого не было.
Это и есть предчувствие смерти.
Сквозняк, который образуется всегда, когда Ягма приотворяет дверь, ведущую в его мрачное царство.
– Ты писал Баадеру? – Либина осторожно тронула мужа за рукав, приглашая отойти в сторону.
В последние часы перед осадой Аддон Кайнен стремился поспеть всюду и буквально разрывался на части. Побеседовать с ним с глазу на глаз не было никакой возможности, а откладывать важный разговор на потом Либина тоже не могла.
– Я писал царю, – ответил супруг, сделав особое ударение на слове «царь».
– Как ты думаешь, тебе удалось убедить его забрать девочку? – тревожно спросила она.
– Не уверен. Во-первых, я старался не сгущать краски, а описывал исключительно факты. Во-вторых, Баадер наверняка привык к тому, что Уна два десятка ритофо живет в Каине и с ней не случилось ничего дурного, отчего же именно на этот раз должно что-то произойти? В-третьих, я уже теперь могу приблизительно угадать ответ нашего царственного брата: жена-де на сносях, наследник грядет, то да се… Разве нет?
/Бедняжка моя, ты же знаешь, что, даже если бы Баадер захотел, ему будет очень трудно преодолеть сопротивление многочисленной родни. Это только ты у меня такая умница, а иные жены бывают хуже слепней./
Женщина припала лбом к крепкому плечу мужа и тяжело вздохнула.
– Не пристало жене и матери Кайненов ненавидеть своего повелителя, но, честное слово, Аддон я не могу простить ему того, что случилось с твоей сестрой. И теперь, когда ты просишь его приютить во дворце нашу маленькую Уну, он не торопится выполнить твою просьбу, хотя боги свидетели – просто обязан сделать это!
Глава клана помрачнел, как и всегда, когда ему напоминали о судьбе его горячо любимой младшей сестры Сиринил.
Они все тогда были молоды.
Газаррой правил отец Баадера – могущественный и коварный Магон Айехорн, а главой клана Кайненов был красавец Лив – отец Аддона.
Лив и Магон были не только родичами, но и друзьями, поэтому Кайнен без колебаний принял приглашение Айехорна и отправил в Газарру обоих своих детей: Аддон должен был изучать военное дело и философию в храме Суфадонексы; а прелестная Сиринил постигала премудрости жриц Ягмы. Жили дети Лива в царском