ни окружающим.
Никогда еще наши враги не вели себя столь безрассудно, необъяснимо и нелепо. Тому наверняка есть причина. И боюсь, что сия причина не понравится и нам.

8

Победа давалась им в руки до такой степени легко, что у Килиана стали зарождаться неприятные подозрения.
После стольких дней кровопролитных боев; после того, как Суфадонекса вероломно и безжалостно уступил их жизни своему грозному брату; после того, как Ягма гостеприимно распахнул перед ними врата, ведущие в его мрачное царство, – все переменилось в считанные литалы.
В лагере варваров царили паника и хаос.
Что-то происходило там, далеко впереди, где дорога резко поднималась в гору и начинался лес. Где скалы были прорезаны глубокими ущельями и где пели хрустальные водопады. Там, у самой границы с территорией Шэнна, разыгрывалась кровавая трагедия.
Милделины медленно, но неотвратимо шагали впереди маленького войска Каина. Надежно защищенные бронзовыми нагрудниками, поножами и наручами, вооруженные двуручными топорами, в причудливых шлемах, делавших их похожими скорее на кровожадных демонов, нежели на обычных людей, – они сметали всех, кто оказывался у них на пути.
Подвижные, стремительные эстианты зачастую выгоняли на них перепуганных варваров, и топорники крушили врага, в слепой ярости похожие на степной пожар. За ними точно так же не оставалось ничего живого.
Большинство воинов Омагры были застигнуты врасплох. Вопящие, окровавленные, потерявшие ориентацию в пространстве, они метались по разоренному лагерю, среди упавших шатров и брыкающихся и ревущих дензага-ед лагов, между перевернутых барабанов и затоптанных в землю остатков еды… Топорники рубили их, не обращая внимания на то, что враги почти не сопротивлялись. Им было не до благородства, жалости и не до человеколюбия. Только утопив противника в его же крови, они могли гарантировать своему городу победу, а значит, жизнь.
Копейщики-дилорны защищали им спины. Ведь милделины тяжелы и неповоротливы, а их шлемы хоть прочны и надежны, но затрудняют видимость, и топорник не знает, что делается по сторонам. Эта армия шагает только вперед.
Ловкие же копейщики, конечно, не выдерживают прямой атаки колесниц или меченосцев-раллоденов, которых мощные милделины выкашивают будто траву, – зато справляются с конниками и охраняют топорников и лучников.
Справа и слева от милделинов постоянно находились раллодены Руфа Кайнена. Их доспехи были не так тяжелы, как у топорников, но и не такие легкие, как у дилорнов. В левой руке каждый меченосец держал круглый бронзовый щит, а вот клинки у них были железные, обоюдоострые – краса и гордость газарратских кузнецов. Эти мечи ценились на вес золота во всех городах-государствах Рамора, но купить их было очень сложно. Почти все оружие, выкованное газарратскими умельцами, отправляли в царские оружейные. Да и железо было труднодоступно.
Раллодены не щадили никого: они добивали раненых, атаковали с тыла, а один раз – им очень повезло – незамеченными подкрались к целому отряду палчелорских лучников, которые обстреливали кого-то с лихорадочной поспешностью, почти не целясь и пуская стрелы в одну сторону чуть ли не наугад. Меченосцы истребили их в считанные тексели: ведь лучник ничего не может поделать с пехотой или конницей в ближнем бою. Они, конечно, выхватили ножи и даже попытались сопротивляться, но какой жалкой оказалась эта попытка.
Несколько эстиантов подожгли повозки, стоявшие на западной стороне варварского лагеря. Огонь занялся мгновенно, и острые языки пламени при полном безветрии копьями вонзались в белое, изможденное небо.
Войско Каина продвигалось довольно медленно, зато позади оставалась их земля, полностью свободная от захватчиков.
Руф подъехал к Килиану и наклонился к самому уху брата:
– Там, впереди, что-то странное. Не стоит вести туда наших людей.
– Почему?
– Если там сражаются наши союзники, то рано или поздно они подойдут к стенам Каина. Если же это кто-то неведомый, то нельзя рисковать бойцами. Они и так измучены донельзя.
Килиан огляделся.
Вокруг виднелись следы кровавого побоища: тела, тела, тела – одни убитые палчелоры. Руф прав, больше никого не видно. И молодой Кайнен внезапно вспомнил разоренное стойбище палчелоров.
Там тоже были только тела погибших варваров – и больше никаких следов.
Один из раллоденов прикончил последнего оставшегося в живых хиштру и одним махом перерубил кол с насаженным на него красноглазым черепом.
Оскалившееся в свирепой ухмылке воплощение Даданху покатилось под ноги какому-то из топорников. Милделин занес свое оружие, но другой воин удержал его за плечо:
– Погоди, разрубить всегда успеешь. Давай отнесем его Каббаду.
Милделин согласно кивнул. Они подняли с земли какой-то меховой мешок, отряхнули с него пыль и небрежно затолкали жуткую свою добычу внутрь. Даже такая ноша казалась утомленным воинам чересчур тяжелой, и они пристроили поклажу на коня.
– Что это? – спросил кто-то из копейщиков, тревожно оглядываясь.
– Крики смолкли, – буркнул раллоден – седобородый, со свежим рубцом через всю правую половину лица. – Кажется, нашествию конец.
Он тут же сгорбился, обмяк.
– Не расслабляйтесь, – скомандовал Руф жестко. – Стать в кольцо, держать оборону.
– Посреди пустого-то лагеря? – изумился Килиан, но солдаты уже выполняли приказ командира. Они точно знали, что он всегда прав.
– Скажи своим эстиантам разделиться на две группы и прочесать западную и восточную часть долины. Если найдут живого палчелора, пусть возьмут в плен, а не добивают. Нам нужен свидетель происшедшего.
Килиан признал, что Руф снова оказался дальновиднее и разумнее, и слово в слово повторил его распоряжение своим конникам. Те поспешили исполнять.
– Сам-то ты как? – неожиданно спросил Руф.
– Держусь пока, – честно отвечал Килиан.
– Я бы не хотел, чтобы наши солдаты прежде времени испугались, а поэтому предлагаю проехаться вперед только вдвоем.
– Это слишком опасно. Нужно взять с собой еще кого-нибудь.
– Там полегла целая орда палчелоров, – сухо и отрывисто бросил Руф через плечо. – Наши жалкие отряды не смогут противостоять этому неизвестному противнику, если он все еще там.
– А вдруг это союзник? – неуверенно предположил Килиан.
– Где он в таком случае? – И Руф развернул коня на юг. – Там нет людей, иначе бы мы их услышали и увидели. Поедем, брат, посмотрим, что случилось.
– А Омагра, куда делся Омагра?
– И это узнаем.
Сообщив бойцам, что их командиры отправляются на разведку, и посоветовав перейти в тень уцелевших шатров, двое всадников тронулись в путь.
Спустя несколько текселей Килиан возблагодарил богов, что не стал противоречить Руфу и согласился с его предложением.
То, что творилось на южной стороне лагеря варваров, не поддавалось ни осмыслению, ни описанию. Здесь валялись выпотрошенные, разодранные, До неузнаваемости изувеченные тела, будто все демоны Даданху обрели плоть и восстали против несчастных людей.
Да, на войне убивают, и часто смерть бывает тяжелой и мучительной. Да, на войне калечат. И то и другое Килиан не раз проделывал с другими и не раз видел сам. Умирали его друзья и подчиненные. Погибали его враги. Но такого ему встречать не приходилось, за исключением страшной картины, которая только что предстала его взгляду в стойбище палчелоров.
Оторванные, вырванные с мясом человеческие конечности: скрюченные пальцы, лохмотья кожи и одежды; лужи загустевшей уже крови, пропитавшей сухую землю; перевернутая и раздавленная утварь; безголовые тела и головы, валяющиеся без туловищ; глаза, широко раскрытые глаза погибших палчелоров, в которых застыл смертельный ужас /так не может напугать враг, наскочивший на тебя в горячке и суматохе боя, – все происходит слишком быстро и неожиданно/ ; гладко срезанные куски плоти /словно одних людей кто-то рвал на части, а других рубил мечом, но меч такой остроты никогда не принадлежал смертным/ ; распахнутые в безмолвном крике рты; посиневшие лица, на губах – пена, словно эти отравлены; искромсанные куски темного мяса – то ли бывший человек, то ли животное…
Шатер Омагры покосился, но все же стоял. В плотных шкурах, из которых он был сшит, зияло отверстие – длинный разрез, словно сделанный исполинским раллоденом. Но ни Килиан, ни Руф не знали такого великана, который бы мог носить меч подобных размеров. Молодые люди внимательно разглядывали прореху: сидя на коне, можно было дотянуться клинком до верхней части шатра, но как тогда достать одним движением до самой земли?
То, что осталось от Омагры, все еще давало возможность узнать в нем варварского вождя.
Это была верхняя треть туловища. Золотой ошейник на толстой шее, пальцы, унизанные дорогими перстнями (у кого они были отняты совсем недавно?), искаженное мукой, побелевшее лицо с выкатившимися глазами, валяющийся в стороне островерхий головной убор – меха, золото, шлифованные камни. Символ верховной власти палчелоров. Правая рука все еще сжимала раллоден, лезвие которого было покрыто странной синеватой липкой жидкостью.
– Мне плохо, – признался Килиан. – Аж оторопь берет. Давай убираться отсюда поскорее и подальше. Я ничего не понимаю, но мне страшно. Нужно немедленно рассказать все отцу и Каббаду: дела, похоже, еще серьезнее, чем нам представлялось.
Руф спешился, зашел в шатер и поднял с земли островерхую шапку. Протянул добычу Килиану:
– Это стоит захватить с собой. И меч тоже. Мертвые пальцы не разжимались. Килиан предусмотрительно отвернулся, зная, что брат всегда найдет выход из положения. Раздался тихий свист раллодена, глухой стук. Затем голос Руфа:
– Так должна выглядеть кровь демона.
– Хотя бы заверни… это… в какую-нибудь ткань, – попросил Килиан.
– Нельзя, – отвечал молодой человек, привязывая меч Омагры со все еще висящей на нем, обрубленной у основания ладони кистью у себя за спиной. – Эта странная жидкость может впитаться в материю, и Каббаду будет сложно разобраться, что это такое.
/И моя прелестная, нежная У на любит человека, который способен отрубить руку изувеченному мертвецу только ради того, чтобы добыть его меч? И ехать с чужой кистью за плечами – и ему не страшно, не противно! О боги! Он прекрасный воин, но порой мне кажется, что он чересчур хорош, слишком хладнокровен – как не дано обыкновенному человеку. Он умен как безумец./
И Килиан похолодел от того, что он подумал сейчас о любимом брате. Захотелось загладить вину, пусть Руф о ней и не догадывался.
– Едем назад. Нужно оплакивать мертвых, праздновать победу, лечить раненых, посылать гонцов к Баадеру Айехорну… Отец будет гордиться тобой, – добавил он невпопад, для очистки собственной совести, заставляя себя признать необходимость жестокого поступка Руфа и тем самым становясь соучастником.
Видимо, дали знать о себе рана, жара и смертельная усталость, но, когда Килиан подумал о соучастии, тошнота подкатила к самому горлу.
– Я бы предпочел доехать до ущелья, а затем уже разворачивать коней, – сказал Руф. – Могу сделать это сам, а ты езжай к отрядам и забирай их в Каин. Ты ранен и выглядишь усталым.
– А ты?
– У меня несколько царапин. Я в состоянии двигаться дальше, а если придется, то и сражаться.
/Он что, хочет сказать, что я слабее? Издевается? После стольких дней боев не выдержит даже камень. Или Руф намекает, что он достоин Уны, а я нет?../
– Вместе уехали, вместе и приедем, – сказал Килиан бесцветным голосом. – Что ты еще хочешь рассмотреть в подробностях?

9

Руф ехал на полкорпуса коня впереди, и взгляд Килиана невольно упирался в его широкую спину, где поверх доспехов висела Проклятая окровавленная кисть, судорожно вцепившаяся в рукоять раллодена. Она постоянно подпрыгивала и колотилась о панцирь, словно мертвец стучал, требуя, чтобы Руф вернул его собственность.
Наверное, следовало отвести глаза и не смотреть на руку Омагры; наверняка гораздо более разумным было оглядываться по сторонам, чтобы не стать жертвой внезапного нападения тех исчадий, которые в считанные литалы распотрошили и искромсали в клочья целое войско. Но Килиан словно завороженный вглядывался в этот ужасающий обрубок.
/Он жесток и непреклонен, это делает его великим воином и, возможно, талантливым полководцем. Он равнодушен к собственным страданиям и боли, но ему не жаль и других. Он просто не понимает, что у людей есть сердце и душа, что они боятся и сомневаются, ненавидят и любят… Любят. Как же она любит его, как смотрит. А он?/
– Руф, – сказал он неуверенно, – я давно хотел поговорить с тобой, да все не было подходящего случая.
Плечи Руфа изобразили внимание и вопрос. Ему как-то легко, без труда, удавалось разговаривать всем телом и быть правильно понятым.
– Как ты относишься к Уне?
– Хорошо, – раздался в ответ спокойный голос. Ни волнения, ни даже легкой дрожи.
Руф был собран и предельно сосредоточен. Он ехал по территории врага, и Килиан – словно вспышкой озарило тьму ночи – осознал, что для его брата сейчас не существует ничего более важного. И Уна всего лишь тень воспоминания, ее нет в том мире, где Руф Кайнен ведет разведку, заставляя своего коня идти по узкой тропинке над обрывом. Весь мир стал тенью – и погибшая Либина, и сходящий с ума от неизвестности Аддон, и он, Килиан, потому что едет позади.
И еще Килиан понял, что ему никогда не стать таким безупречным воином.
Возможно, все сложилось бы иначе, если бы не долгие дни осады.
Все это время сын Кайнена видел вокруг себя только кровь и смерть. И он – хотя сам того и не подозревал – сделался таким же равнодушным к чужой смерти, как и его брат. Почти таким же равнодушным.
Ревность, усталость, тоска по матери, неистовое стремление во что бы то ни стало добиться Уны и внезапное, острое отвращение к Руфу – все это в одночасье обрушилось на несчастного юношу.
В сущности, он был веселым и добрым человеком, немного ленивым, немного наивным и по-своему талантливым – но ему никогда не позволяли оставаться самим собой. Сколько Килиан себя помнил, его готовили к карьере военного. Он постоянно упражнялся с мечом и копьем – сперва маленькими деревянными подобиями настоящего оружия, а после уже со своими собственными раллоденом и дилорном, добытыми в бою.
Первого человека он убил в тринадцать. Правда, тогда он стрелял из лука, с крепостной стены, и потому не видел лица убитого. А в пятнадцать ритофо ему случилось заглянуть в глаза тому, кого он только что неумело рассек мечом…
После этого в Килиане что-то сломалось.
Он по-прежнему гордился тем, что клан Кайненов из поколения в поколение защищает Южный рубеж Рамора. Но случалось, глаза убитого им человека заглядывали в его сны, и юноша просыпался в холодном поту, силясь понять, чем же он прогневил богов. Отчего именно он испытывает такие страдания? Килиан заговаривал об этом с отцом, а после и с Руфом. Но если отец нехотя, а все же признавался, что и он задумывается над тем, сколько человеческих жизней погубил
/Варвары безмозглые еще туда-сюда, во всяком случае утешаю себя тем, что они уничтожали бы всех нас. А вот когда случается воевать с Шэнном или Ардалой… Твоя мать из Шэнна, и я всегда думаю, что кто-то из воинов вполне может быть ее братом, племянником или просто именно тем человеком, с которым она любила в детстве бегать к морю и собирать раковины. И что дома его ждет такая же Либина… /
/Мы их сюда не звали. Они знали, на что шли, объявляя нам войну. Чем меньше врагов выберется живыми из-под стен Каина сегодня, тем дольше они не вернутся; и еще много раз подумают, прежде чем снова решат воевать…/ .
Возможно, Килиан был плохим воином, так же как Каббад был плохим прорицателем?
Юноша тронул коня, понукая его догнать едущего впереди всадника.
– Ты сказал «хорошо», и это все?
– А что бы ты хотел услышать?
– Мне всегда казалось, что у вас с Уной какие-то особенные отношения, что никакой третий человек вам не нужен. Что, находясь рядом, вы испытываете нечто такое, что понятно только двоим и чего нельзя пережить одному.
– Ты очень хороший наездник, – ответил Руф негромко. (Килиану показалось, что он ослышался. При чем тут «наездник»?) – Ты отличный воин, но я бы еще не рискнул доверять тебе командование целым отрядом. И вот почему: мы находимся на территории врага, мы видели то, что должно заставить нас призадуматься о будущем, о том, что станет с Каином и со всем Рамором, если этот неведомый враг решится напасть. А тебя интересует Уна и мои к ней чувства.
Не будет ни тебя, ни Уны, ни меня, ни чувств, если из этих зарослей появится некто, так ловко перерубивший Омагру. Ты обратил внимание, каким гладким был срез?
Килиан содрогнулся.
Руф прав. Сто раз прав. Отчего же он так ненавидел его?
– Здесь нет никого состоящего из плоти, – продолжал тот бесстрастно. – Но ты-то откуда об этом знаешь? Или ты всецело полагаешься на меня? Это не меньшая ошибка, чем думать об отвлеченных предметах.
– А отчего ты не допускаешь, что наши боги выступили на защиту своих детей и покарали варваров? В конце концов, только Суфадонекса мог устроить такую резню, чтобы потом не взять ни дорогих вещей, ни оружия, ни даже венец Омагры.
– Если бы ты меньше мечтал о прелестной Уне, – шелестящим голосом сказал Руф, – то, возможно, обратил бы внимание на странные следы у крайнего камня и обломанные ветви, на которых повис обрывок шкуры дензага-едлага. Кое-что твой неведомый бог все-таки унес из лагеря. Правда, я всегда полагал, что бессмертные не оставляют следов.

На краю тропы стояли двое: воин и горбоносый.
– Он оскорбляет богов? – изумился горбоносый. – И не страшится их гнева? И потом, что это за намеки на отсутствие тех, кто состоит из плоти? Бесплотных он тоже чувствует?
– Он стал каким-то странным, – сказал воин с золотой чашей. – Пожалуй, я не уверен, что он будет нам полезен.
– Хочешь переиграть?
– Пока не поздно.
– А ты не торопишься? Не предвосхищаешь ли события? Не страх ли руководит тобой? – вкрадчиво заговорил горбоносый.
– Даже если и страх, то я имею право поступать так, как мне заблагорассудится.
– Не ошибись.
– Я найду ему замену.
– Времени не осталось, – сказал горбоносый. – Не забывай об этом.
Воин с чашей подошел к чему-то, что темным холмом возвышалось за спиной его собеседника. Небрежно толкнул ногой.
Мертвец безвольно перекатился на спину. Белые глаза нулагана-кровососа вперились в белое небо.
– Даданху захочет отомстить за своих сыновей. Теперь с ним можно будет договориться.
Слепой юноша вытянул раскрытую ладонь наугад, туда, где раздавались голоса. Горбоносый бросил быстрый взгляд на маленький предмет, лежавший на этой дрожащей ладони, и скривился, . И они ушли, не оставляя следов. Стройные ряды войск маршировали на север. Победоносная армия возвращалась в свою страну, .
И величайший из ныне живущих объявил своим подданным, что их время пришло.

Руф не мог избавиться от навязчивой мысли о том, что он все ближе и ближе к реальности. Образы родных и близких истончались и рассеивались в его памяти и вскоре поплыли по ветру тонкими странствующими паутинками. Собственное прошлое казалось не более чем сном малознакомого человека, который, утомившись скучной и длинной дорогой, стал назойливо рассказывать его во всех подробностях. И подробности эти против воли осели в сознании, ничего, впрочем, не изменив.
Вставали перед глазами картины недавнего сражения: варвары заполонили долину и идут на приступ… Нет, это тысячи, десятки тысяч пауков, раскрыв матово-блестящие клыки, приближаются к нему…
Молодой человек яростно потер лоб. Неужели он так устал, что сознание изменяет ему и он уплывает в сон? Тогда нужно немедленно возвращаться. Руф смутно ощущал приближение опасности, смертельной и неотвратимой, но им овладело странное оцепенение – и совершенно не хотелось противостоять ей. Самый неукротимый из воинов Аддона Кайнена, самый выносливый и живучий, дорожащий каждым мгновением своего бытия, сейчас чувствовал только одно: он хотел, чтобы все наконец решилось. Так или иначе, но решилось, ибо неведомо даже, конец это или начало.
Килиан совершил последнюю, самую отчаянную попытку совладать с собой. С тем темным и страшным, что удушливой волной поднималось с самого дна его души. Оказалось, что душа глубока, как океан, и там, во мраке и безмолвии, обитают такие чудовища, о которых боятся говорить в мире солнца. Теперь Килиан понимал почему…
– Руф, а кто так поработал над твоим ухом? – поинтересовался он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Похоже, что его долго и упорно жевал какой-нибудь изголодавшийся тераваль.
В самом деле, правое ухо Руфа Кайнена, прикрытое обычно прядью длинных волос, было изуродовано рубцами и шрамами.
/Обернись! Посмотри мне в глаза! Тогда у меня не подымется рука… Я должен убедиться, что ты человек, но ты ведешь себя не по-людски. Да помоги же мне! /
– Не помню. Давно, наверное, случилось.
Руф так и не обернулся.
Килиан вздохнул. Поднял к небу страдающий взгляд. Небо было целиком и полностью поглощено собой и на крошечного человека где-то внизу не обратило ровным счетом никакого внимания.
/Ну что же./
Рука Омагры пригрозила зажатым в ней мечом. Кстати, странная жидкость на лезвии загустела еще больше и стала приобретать отчетливый зеленоватый оттенок. Но Килиана Кайнена это не заинтересовало.
Он вытащил из ножен раллоден и положил его поперек холки своего коня. Подождал. Руф славился звериным чутьем, и Килиан втайне надеялся на то, что обостренное восприятие не подведет брата и спасет их обоих.
Руф в этот миг думал: что же они тянут? Когда случится страшное и неизбежное, что отворит двери, ведущие из страны грез в реальность? А еще он думал о том, что сочинил песенку, завершил ее, но записать так и не успел. Это единственное, о чем стоит сожалеть.
Килиан почувствовал внезапный прилив сил – он мог горы своротить, не то что исполнить задуманное. Он поднял раллоден
/Руф не шелохнулся, словно обратился в изваяние, и даже его конь остановился внезапно, облегчая сыну Кайнена его… работу? (Но ведь убийства всегда были нашей работой.)/ и с размаху обрушил его на спину брата.
Доспехи были хороши, и какое-то время юноша чувствовал тугое сопротивление металла и кожи, слышал треск ткани и даже ощутил острую боль под лопаткой, словно и его поразила предательская рука, но потом сопротивление прекратилось, и клинок с легкостью вошел в человеческую плоть.
Удар.
Вспышка.
Темнота.
Руф вздрогнул и стал медленно сползать с коня.
Рука Омагры цеплялась за рукоять своего меча, как за ускользающую жизнь. На нее сперва медленно, а затем все убыстряя и убыстряя свой ток, лилась горячая алая кровь.
Руф Кайнен смотрел на брата почти спокойно, только легкая тень не то насмешки, не то презрения сквозила во взгляде его голубых с золотым сверкающим ободком глаз.
– Сказал бы, что хочешь меня убить, – проскрежетал он, толчками выплескивая кровь изо рта себе на грудь, – я бы повернулся.
– Я не люблю видеть взгляд умирающего, ты же знаешь, – ответил Килиан чужим голосом.
А сам смотрел, смотрел, словно околдованный этим отвратительным, по сути, зрелищем.
Губы Руфа сложились в снисходительную улыбку. Затем рука его судорожно зашарила по поясу. – Таблички, тебе нужны… Возьми… Килиан смотрел на него так, будто только что убил незнакомого человека, варвара, одного из нападавших на Каин, а не брата, которого – что ни говори – даже теперь любил.

Он всегда был один, и это одиночество сопровождало его до самого порога смерти. Он даже не чувствовал печали оттого, что умирает один, – ведь убийца не в счет. Жизнь пронеслась мимо, словно и не жизнь вовсе, а обрывок старой легенды, которую никто не помнит и потому никогда не завершит. Да и кому до нее дело?
Это была странная легенда. В других рассказывали о любви и ненависти, о богах и героях, а в его… о том, что не состоялось, не сбылось, не произошло.
Потом было ощущение, что он лопнул где-то глубоко внутри и огонь сперва разгорелся в самом центре туловища, а затем жалящими струями потек на поверхность.
Темнота.
Темнота и неподвижность.

Таблички оказались на месте. На них были выцарапаны стихи, незавершенные, да еще и не самые совершенные. Впрочем, Руф, как всегда, оказался прав – эти таблички имели огромное значение для одного человека.
Меч Омагры с его ужасной кистью Килиан отвязывать не стал.
И столкнул тело Руфа в пропасть вместе с этим отвратительным трофеем.

10

Аддону Кайнену, главе клана Кайненов,
хранителю Южного рубежа.

Возлюбленный брат мой!
Твои потери в этой войне слишком тяжелы и совершенно невосполнимы. Я даже не пытаюсь отыскать для тебя слова утешения, ибо наверняка знаю, что таковых нет. Скорбь и только скорбь остается нам, когда любимые нас покидают.
Ты был счастлив, счастливым ты остаешься и поныне, ибо знаешь, что был любим и сделал для любимой все, что мог; был с ней в последние секунды ее жизни; был честен с ней до самого конца.
А я не могу сказать о себе то же самое. Я оставил свою возлюбленную и твою сестру, я предпочел власть и душевный покой, как мне тогда казалось. Но не было дня, когда бы я не тосковал и не страдал. Верно, ты не захочешь простить меня, да мне и не нужно прощения – я жажду испить до дна чашу, которая предназначена предателю и слабому духом, отказавшемуся от своего счастья.
Только теперь я понял, что это не мой отец – это я совершил тогда выбор.
Пусть боги хранят тебя, Аддон, от тех страданий, которые испытывает такой человек, как я. Я желаю тебе, чтобы печаль твоя стала светлой и легкой, как души любимых тобою людей.
Я должен сообщить тебе печальную весть: моя жена скончалась при родах, так и не подарив мне наследника. Ребенок не выжил. Я скорблю о нем, но жизнь и род Айехорнов должны продолжаться, пока светит солнце над этим миром.
В самом скором времени я прибуду в Каин во главе своей армии. Я хочу отвезти Уну в Газарру, чтобы в тот же день объявить ее царевной и наследницей.
Сейчас же я посылаю тебе первые две сотни солдат и три десятка каменщиков и плотников.
Что до твоего желания оставить Килиана во главе гарнизона и отправиться в паломничество – что ж. Я не стану препятствовать тебе, брат мой, хотя и отпущу без радости. Надеюсь, странствие утешит и развлечет твою душу и ты вернешься к своим обязанностям уже к следующему ритофо.
А теперь я хочу поговорить о самом сложном.
Странным образом я чувствую, что потеря Либины – горячо любимой тобою и в это мгновение, когда ты читаешь мое послание, – не так потрясла тебя, как гибель Руфа в последний день сражения за Каин.
Ты коришь себя, что отпустил его. Ты недоумеваешь, что же произошло с лучшим из лучших, что он стал жертвой такой нелепой случайности. Ты переживаешь из-за Уны.
Не стану утешать тебя и в этом горе. Я не бессмертный бог, который может даровать своим подданым сладкий дар забвения. И отчего-то убежден, что ты, отказался бы. от забвения во имя памяти о тех, кого любишь. Я ведь хорошо знаю тебя, Аддон Кайнен.
Твой преемник пал в битве – это хорошая смерть для любого воина. Это невосполнимая потеря, но меня всегда беспокоило его странное появление и не менее странное прошлое. Кто знает. Аддон. Возможно, боги дали ему шанс умереть человеком и оставить по себе только светлую память.
С надеждой на скорую встречу
твой брат и друг Баадер Айехорн.

Отчего-то у нее не получалось разрыдаться, и невыплаканные слезы перекипали внутри, превращаясь в пламя, которое выжигало все.
Выжигало прежнюю Уну, ее память, ее любовь, ее мечты и стремления.
Она боялась той, что поднималась из пепла – несокрушимая, грозная, замершая на пороге между жизнью и смертью и потому не ценящая жизнь и не боящаяся небытия.
Когда Килиан сбивчиво и торопливо рассказывал, как они с Руфом заехали достаточно далеко от своих солдат, как подверглись внезапному нападению и как геройски погиб Руф, защищая брата, она жадно ловила каждое его слово.
Но когда он потянул из-за пазухи таблички, уверяя, что Руф незадолго до последнего боя отдал их ему с просьбой передать Уне, если с ним что-то случится, – она не поверила. И вот что странно все в Каине знали о том, как Руф предчувствовал события, как по-звериному чутко реагировал на мир, так что история, поведанная Килианом, была абсолютно правдоподобна. А Уна не верила.
В этот день она потеряла обоих – и возлюбленного, и брата.

В том краю, где старик без меча оживляет цветы,
Где слепой прозорлив и ему даже жребий не нужен,
В том краю, где влюбленным даруют счастливые сны,
Мы однажды сойдемся все вместе на дружеский ужин.
Мы вернемся с полей, на которых давно полегли,
Возвратимся из тьмы, где до этого долго блуждали…

В этом месте голос Руфа внезапно обрывался. Его несправедливо и подло обрекли на вечное молчание.
Ей было от этого страшно и больно, а потом она начала гореть внутри.
И потому ощутила слабое чувство, чуть-чуть похожее на радость, когда Аддон сообщил ей о скором приезде царя Баадера и его желании объявить ее своей дочерью и законной наследницей.
– Я стану царицей, – сказала она твердо. – Я не его дочь, а твоя и никогда не буду думать иначе. Но царицей стану – самой великой в роду Айехорнов, как того хотела мама. Ты еще будешь гордиться мной.
И она обняла Аддона, прощаясь с ним навсегда. Потому что Уна твердо знала, что в это мгновение там, внутри, падающей звездой стремительно несется к смерти она сама – страдающая, измученная горем и болью потерь, но настоящая, способная любить. И встает навстречу новому солнцу незнакомая взрослая женщина, у которой по чистой случайности будут ее имя, лицо, фигура и жесты.

В том краю, где старик без меча оживляет цветы,
Где слепой прозорлив и ему даже жребий не нужен,
В том краю, где влюбленным даруют счастливые сны,
Мы однажды сойдемся все вместе на дружеский ужин.
Мы вернемся с полей, на которых давно полегли,
Возвратимся из тьмы, где до этого долго блуждали,
С равнодушных небес и от самого края земли –
Те, кого позабыли, и те, кого преданно ждали.
И за этим столом мы впервые поищем, что почём.
Мы узнаем друг друга – и мысли, и души, и лица.
Нам предскажут, что в прошлом далеком случится,
О грядущем напомнят… И вкусным напоят вином.
В день, когда все долги будут розданы, даже с лихвой,
Когда будет мне некого помнить – и некому мстить,
Я разрушу свой липкий и вязкий могильный покой,
Я приду в этот край, чтобы, может быть, там полюбить
(Я приду в этот край, чтобы там научиться любить).




КНИГА ШИСАНСАНОМА

ГЛАВА 1

Мы встретимся. Не здесь – так далеко.
Вселенная усыпана мирами.
И Млечный Путь разлит, как молоко,
И весь порос ольхой и тополями.
Протянута серебряная нить
Между тобой и мной – и стоит жить…

1

Никто не верит в эту легенду. Никто не хочет помнить…
Высоко в горах, в кратере потухшего вулкана, лежит огромная чаша льда. Некогда это было озеро, но сейчас оно промерзло до самого дна, и в этой ледяной темнице ждет своего часа Шигауханам.
Он всего только тень будущего себя, зерно, что до поры до времени таится под землей, – мертвый кусочек бывшего некогда существа. И великое таинство жизни заключается в том, что из этой крохотной частички, из семечка, поднимется однажды могучее дерево, своими ветвями в небо. В то небо, которого так и не увидело семя – всего лишь надежный саркофаг, сохранивший себе будущего великана.
И это необъяснимо.
Замурованный во льды черный саркофаг, оставленный здесь многоруким повелителем чудовищ, никогда не должен раскрыться и выпустить на волю то существо, которое терпеливо ожидает в нем момента, дабы явиться миру и повергнуть его в ужас и отчаяние.
Но древнее пророчество гласит, что, как бы ни противились тому боги Рамора, как бы ни молили об отсрочке этого грозного часа жалкие смертные, однажды сорвется с ночного неба пылающая звезда и рухнет в ледяное озеро.
И жар ее растопит сверкающий панцирь, и обратит его в воду. И вода вступит в единоборство с небесным пламенем. И не сможет вода одолеть огонь, но и огонь не победит воду. И сплетутся они в смертельном объятии – и из этой страстной любви-ненависти возникнет третья стихия, порожденная двумя, – горячий пар.
Он окутает вершину горы Сенидах жемчужно-серым плащом, а окружающие ее седые великаны проснутся от вековечного сна и вспыхнут очищающим огнем. Раскаленная кровь-лава потечет по их склонам, уничтожая все живое, а траурное покрывало черного пепла повиснет над хребтом Чегушхе.
И вершина Сенидах будет недоступна ни с небес, ни с земли.
Тогда вырвется из объятий смертельного холода сосуд, хранящий в себе жизнь, несущую погибель.
Содрогнется земля, истекут горючими слезами вулканы, взвоет могучий океан, и закружится небо в неистовой пляске – но они будут бессильны.
Ибо древние проклятия неумолимы.
И Мститель придет, дабы собрать свою кровавую жатву…

Старик возился с цветами.
– Никто не верит в эту легенду. Никто не хочет помнить. Люди занимаются насущными делами – и их можно понять. Да и что они способны сделать? Бессмертные ослеплены блеском власти и своей гордыней и не желают замечать, что каждый их поступок слово в слово повторяет древнее пророчество.
Я говорил, что звезда упала уже очень давно, и после этого случился величайший на моей памяти миванирлон, а Тетареоф не сумел укротить ни земную твердь, ни подземное пламя.
Все еще можно изменить, я уверен, но для этого нужно… –
Он развел руками.
– Вытяни еще разок. А вдруг получится? Слепой юноша приветливо улыбнулся ему и раскрыл ладонь, на которой лежал жребий:
– Что там? Старик молчал.
И молчание его было исполнено горечи и страдания.

– Когда я начинаю задумываться, то мне кажется, что Баадер отпустил нас на поиски Глагирия только лишь потому, что абсолютно не верит в существование этого человека. И что он рассчитывает на скорое наше возвращение: дескать, поездим впустую две-три луны, устанем, разочаруемся, соскучимся по дому…
– Баадер – неплохой и довольно-таки умный человек, – улыбнулся Каббад. – Но он слишком долго пробыл царем, слишком много людей безропотно ему подчиняются. Это портит.
– Ты на что-то намекаешь? – подозрительно уставился на него Аддон.
Прорицатель скроил невинную рожицу. Всадники упорно двигались на запад, поднимаясь все выше и выше по хребту Чегушхе. До этого они миновали Газарру и Шэнн, завернули непонятно зачем в Ирруан, где Каббад провел несколько ночей в храме Эрби – богини плодородия и милосердия.
Сам Ирруан был светлым и просторным городом с широкими улицами и домами, сложенными из обоженных кирпичей. Многочисленные обители богов и дворцы местной знати должны были существовать вечно и явно возводились с таким расчетом. Их строили из тесаных каменных глыб, украшали затейливым орнаментом и расписывали яркими красками. От этого Ирруан был похож на цветущий каменный сад.
В светлых бассейнах плескалась вода. На площадях стояли статуи царей и героев, прославивших родной город.
Газарра была величественней, но Ирруан (где Аддону довелось побывать впервые) оказался красивее и изысканнее. Суровый воин, возможно, впервые в жизни пожалел о том, что в Каине нет ничего подобного. Стоило бы, конечно, вызвать ваятелей и заказать им что-нибудь эдакое, но в цитадели слишком мало места. Статуи будут мешать во время боя, а швырять их на головы нападающим, разбивать на осколки или переплавлять на металл не поднимется рука даже у самого практичного человека. Лучше уж не подвергать это великолепие превратностям судьбы, а любоваться им там, где это возможно.
Кайнен беззаботно наслаждался созерцанием скульптуры из черного металла, когда его взору открылась совсем другая картина.
/Расколотые статуи ирруанских героев, бассейн с застоявшейся вонючей водой, в котором плавал кверху лицом раздутый посиневший труп со стрелой в груди, зарево пожара где-то там, за спиной, где сейчас возвышается царский дворец с расписными колоннами, толпы хохочущих бойцов – и над всем этим он сам, на коне, с окровавленным раллоденом, командует…/
Он потряс головой.
Что-то случилось с ним после смерти Либины и Руфа. Он хотел бы надеяться, что это не безумие, ведь видения, которые все чаще посещают его, больше походят на страшные сны…
Ирруан процветал, тем страннее смотрелось темно-серое обшарпанное здание в западной части города, к которому так уверенно направил своего коня Каббад.
Храм давно пришел в упадок, и немногочисленные жрецы были необыкновенно рады случайным посетителям. Аддону было больно и горько и отчего-то стыдно видеть, как бессмысленно они суетятся, как бестолково предлагают совершенно ненужные безделицы: амулетики, обереги, глиняные и каменные фигурки самой богини и ее великого супруга.
Впрочем, в этом месте они становились невнятными и утверждали, что имени этого второго божества никто не знает. Конечно, супруг должен был быть, если благодатная Эрби породила бога Судьбы – слепого Данна.
Аддона Кайнена поразило многое.
Во-первых, он никак не мог взять в толк, отчего в государстве, где добрая половина жителей работает на полях и в садах, где сеют хлеб и выращивают фрукты и овощи, так небрежно относятся к покровительнице плодородной земли. Да здесь должны быть толпы молящихся о богатом урожае.
Но стройные колонны потемнели от времени, деревянные карнизы рассохлись, от резных капителей пооткалывались крупные фрагменты. Каменная чаша круглого бассейна, что находился в самом центре внутреннего двора, была разъедена зеленью, и вода в ней застоялась. Между мозаичными плитами пробивалась высокая трава. Теперь она высохла и шелестела на ветру, изливая свою печаль.
Блюдо для пожертвований было щедро притрушено серой пылью.
Храм казался очень грустным, словно собака, несправедливо покинутая хозяевами. Аддон Кайнен никак не мог быть виновен в том, что сюда никто не хочет ходить, но отчего-то испытывал острое чувство вины.
Трое стареньких жрецов, милых и приветливых, охотно предоставили странникам кров и готовы были разделить с ними ужин, но смогли предложить своим гостям всего лишь несколько кусков серого безвкусного хлеба и окаменевшие остатки козьего сыра, считавшегося, по всей видимости, лакомством.
Каббад сжевал черствую краюху, кажется не заметив, что ест. Аддон поделился со жрецами своими дорожными запасами.
На следующее утро прорицатель покинул своего друга и гостеприимных хозяев и ушел к алтарю, где и провел всю первую половину дня. Вторую он посвятил разговорам с тремя стариками.
Пока Каббад беседовал со жрецами на философские темы, Кайнен уселся на коня, вооружился луком и отправился на охоту. Он не привык долго сидеть без дела, и ему обязательно надо было о ком-то заботиться, особенно теперь, когда каждое свободное мгновение он помнил, что Либины и Руфа…
Словом, охота – это было то, что нужно.
Кайнен только-только покинул городскую черту, как ему на глаза попалась молоденькая, судя по ее крохотным блестящим рожкам, упитанная хинхи. Аддон безо всякого труда подстрелил ее и, погрузив на коня, отвез в храм. На улицах Ирруана его сопровождали косые и неодобрительные взгляды горожан. Впрочем, вслух никто высказаться не посмел. Слишком уж суров был воин.
Увидев, с каким поистине детским восторгом старички жрецы приняли подношение, он нашел себе занятие на ближайшие дни и, предоставив прорицателю заниматься своими загадочными делами, с энтузиазмом взялся снабжать храм запасами мяса.
Второй странностью, которая бросалась в глаза Аддону Кайнену, было постепенное перевоплощение Каббада. Сперва глава клана думал, что это ему грезится, затем стал объяснять изменения во внешности своего старого (в обоих, между прочим, смыслах) друга несомненной пользой, которую приносят отдых и путешествие по новым местам, – однако вскоре Кайнену пришлось признать невозможное. Каббад стал молодеть буквально на глазах. Плечи распрямились, волосы заметно погустели, кожа посвежела. Прежними остались только глаза – они-то никогда не были стариковскими.
Уезжая, они купили несколько оберегов и – Аддона удивило, как серьезно отнесся к приобретению Каббад, бережно заворачивая его в мягкую шерстяную ткань, – фигурку Эрби высотой в ладонь. Правда, она была прелестна. Кайнен не знал, как называется солнечный, полупрозрачный, шелковистый на ощупь камень, из которого она была высечена, но ему внезапно захотелось такую же. Да и старики были счастливы оттого, что кто-то заинтересовался их нехитрым товаром.
Неожиданно для самого себя Аддон выбрал не статуэтку, а крохотный амулет на шею, изображавший супружескую пару – Эрби и ее неведомого супруга. Если приглядеться внимательно, то можно было увидеть, что лица богов вырезаны в мельчайших подробностях, сами фигуры пропорциональны, и вообще – вещица оказалась гораздо более ценной, чем он думал вначале.
/Либине подарю. Можно продеть шнурок вот сюда, и получится очень красивое украшение… О боги! Когда же я привыкну?/
– Никогда, – ответил Каббад глухим голосом, но поглощенный собственным горем Кайнен не придал этому значения. Скорее всего сам не заметил, как заговорил вслух. В последнее время с ним это случалось.
Желая уйти от печальной темы, Кайнен с преувеличенным вниманием принялся разглядывать обретенный предмет.
– О! – изрек он наконец, поднимая указательный палец. – А супруг-то Эрби наверняка приходится тебе каким-нибудь дальним родственником. Нос твой, взгляд – тоже.
– Как ты это умудрился разглядеть? – усмехнулся прорицатель.
– Меня глаза еще не подводят, – важно молвил Аддон.
Странно, что жрецы Эрби, просившие сущие пустяки за выставленные на продажу предметы и откровенно радовавшиеся каждому лишнему медяку, отдали вещицу даром. И даже слышать ничего не захотели о деньгах.
Аддон положил несколько монет на блюдо для пожертвований. Они выглядели на нем так сиротливо, что Кайнен снова испытал острый приступ жалости к обитателям храма.
Покинув Ирруан, они двинулись в сторону гор. Сперва ехали по оживленной дороге, затем свернули налево, проехали вдоль изрядно обмелевшего Тергера и перешли его вброд у Белых камней, где в обычные – не такие засушливые годы – можно было с успехом утопить целую армию.
Здесь же Каббад велел остановиться, запастись водой и отдохнуть перед завтрашним днем.
Странным образом, командовал именно он, и Аддон безропотно подчинялся кроткому прорицателю. Кайнен вообще странно себя чувствовал, впервые за многие годы сняв шлем и доспехи со знаками отличия. Сейчас он был не главой клана Кай-ненов, не командиром крепости, не хранителем Южного рубежа, а всего лишь воином, странствующим в компании жреца.
На нем были добротные, но ничем не примечательные доспехи. Его плащ был прочен, но не красив, а шлем, сделанный еще кузнецом Ансеном, – сидел как влитой, но ни плюмажа, ни металлического гребня, ни причудливых украшений на нем не было. Словом, никто не мог узнать в этом воине Аддона Кайнена – одного из самых известных воителей Рамора.
Наступила ночь. Было по-прежнему жарко, хотя накануне прошли наконец спасительные дожди и земля немного ожила. Застрекотали ночные насекомые, и зашелестели невидимые в темноте мелкие животные.
Странники развели небольшой костер на берегу Тергера, но сами старались держаться подальше от огня. Лиц их почти не было видно, и только изредка причудливые тени карабкались по людям, уродуя их и нарушая естественные пропорции.
– О чем молчишь? – спросил Каббад.
– Думаю…
– Не секрет?
– Вовсе нет. Думаю о несправедливости. О трех одиноких стариках в заброшенном храме и о том, что я тоже, наверное, старею. Понимаешь, ритофо двадцать тому назад я участвовал в сражении при Паднату; может, слышал – был такой городок на берегу Тергера? Выше по течению.
Прорицатель помотал головой. Нет, не слышал.
– Ну теперь уже и не услышишь – стерли мы его с лица земли в первом же бою. Командовал нами некий Рия. Молодой еще человек, но голова у него блестела, как надраенный парадный щит, ни одного волоска. И не то чтобы он был такой жестокий, и городишко сопротивлялся совсем недолго, мы и рассвирепеть как следует не успели… Только вот в живых там никого не осталось. И храм. Я даже не помню сейчас, что это был за храм, но в нем вот точно так же никого не было. Стоял он на самой окраине, и служили там старики жрецы. Двое. По-моему.
Каббад молчал, и молчание у него, по обыкновению, получалось сочувственным, что располагало к дальнейшему откровению.
– Какие-то они были всеми покинутые и несчастные, мне бы остановиться хоть на мгновение, подумать. Но один из них цеплялся за дилорн; ах, Каббад, он ведь даже поднять его толком не мог, и руки тряслись от слабости, но я не остановился… И совесть меня не мучила до вчерашнего дня. А теперь вот сижу маюсь и никак не могу вспомнить, кому же был посвящен этот храм.
/Зарево пожара. Тела, тела, тела… В неестественных позах, в самых неожиданных местах – нанизанные на копья, пронзенные стрелами, обгоревшие, разбившиеся, свисающие безвольно со стен. Среди мертвых – женщины, старики. Дети?! Разграбленный город, свалка бездомных вещей, у которых больше нет хозяев. Глиняная игрушка – ярко раскрашенная рыбка с глуповато-веселой мордочкой валяется у закопченной стены. Чья-то рука в бурых и засохших потеках крови подбирает ее…
Да что же это за наваждение?!/
– Грезятся мне все время сожженные города, – сказал Аддон внезапно. – А я даже боюсь тебя спрашивать, к чему это. Уже рассказал про сны. А ты истолковал. Мне бы тебя внимательно послушать, а я, дурак, все к смерти готовился, письма прощальные писал. Нет чтобы о жене подумать…
Лучше давай поговорим о чем-нибудь другом.
– Давай, – согласился прорицатель.
– Иногда мне кажется… – начал Аддон.
– Последнее время тебе все чаще что-то кажется, – невозмутимо заметил Каббад, устраиваясь поудобнее на своем плаще.
– Возможно, – еще невозмутимее согласился Кайнен. – Так вот, мне кажется, что ты не только, в отличие от Баадера, веришь в существование Глагирия, но и, в отличие от меня, знаешь, где он живет.
Ответа он так и не дождался.
Прорицатель уже крепко спал, выводя носом сложные рулады.
Или делал вид, что крепко спал.

2

В горах было прохладнее, и кони бодрее цокали копытами по тропе, выбитой в камнях в незапамятные времена.
– Мы как-то странно едем.
– Не сворачивай с тропинки.
– Здесь развилка.
– Нам – прямо.
– Вчера ты заснул, так и не ответив мне: ты знаешь, куда мы едем?
– Лучше следи за дорогой. Очень узенькая тропинка, и камни так и норовят осыпаться. Видимо, недавно был обвал.
– Когда я заговаривал с тобой об Эрвоссе Глагирии, ты даже виду не подавал, что тебе известно о нем нечто большее, чем просто легенды или слухи.
– Здесь нужно повернуть налево и вверх, вон до того обломка скалы.
– Не заговаривай мне зубы, я жду объяснений.
– Мы не в крепости, Кайнен. Здесь я твой спутник и друг, а не подчиненный. И ты услышишь только то, что я сочту нужным тебе рассказать. И только тогда, когда сочту нужным. Теперь сворачивай направо. И придержи коня. Тут очень сложный и опасный участок.
/Время пришло, и Он знает об этом. Остальные суетятся, им не до прошлых распрей, оттого так легко дышать и двигаться. Забытые ощущения, прекрасные ощущения. А может, у них просто не хватает сил? Страх губит, а на их месте я бы сейчас очень боялся. Кто знает, как поведет себя Мститель? Они не застигнут его врасплох – он предупрежден, а значит, вооружен. Предыдущий опыт весьма печален, но это очень полезный опыт. Понимают ли они, что в мире все переменилось?
Их потрясла гибель Нулагана-Кровососа, но ведь ничего не слышно и о Падальщике. А это только начало…/
– Все рушится, – глухо сказал Аддон. – Все не так. Либина умерла, Руф погиб, Уна уехала. Я не верю Килиану, хотя и не имею права осуждать его. И все же не могу представить, что на самом деле произошло тогда между моими мальчиками, что один из них не вернулся домой.
– Между твоим мальчиком и тем, кого ты назвал Руфом, – жестко сказал Каббад. Аддон вздрогнул.
– Кстати, теперь уже можно спросить, почему ты выбрал для него это имя?
– Отец всегда говорил, что хотел бы назвать меня Руфом, но мать настояла на имени Аддон. Мечтал сделать ему приятное и назвать Руфом своего сына, но Либина умолила дать мальчику имя Килиан. Такая вот хорошая семейная традиция не называть сыновей… А когда мы увидели Его, то – ты помнишь – я взгляда не мог отвести: так хорош, так силен, так красив. Имя напрашивалось само собой.
– Теперь понятно. – В голосе Каббада послышалась улыбка.
Он помолчал, затем заговорил тихо и серьезно, и Аддон удивился тому, что прорицатель едет впереди него, а слова так отчетливо слышны в замершем воздухе.
– Я веду себя непривычно, иначе, и тебе это неприятно, друг Кайнен. Я меняюсь слишком внезапно, и ты подспудно боишься, что я изменюсь настолько, что ты потеряешь и меня. А я последний из твоих родных и близких.
Поверь, Аддон, мне искренне жаль – но ты прав. Со смертью Либины и Руфа изменились мы все. Никогда больше не будет прежнего Килиана, и неважно, виновен он в смерти того, кого считал братом, или не виновен. Не вернется к нам влюбленная, веселая девочка Уна: в скором времени мы будем низко кланяться великой царице Газарры, и у этой царицы будут холодные глаза и опустошенная душа. Не останется и хорошо знакомого и любимого мною Аддона Кайнена – счастливого мужа и отца, который хотел, чтобы весь мир вокруг него был таким же радостным и светлым, как его жизнь. Не отыщется места и прорицателю Каббаду – самому плохому прорицателю, что всегда жалел жертвенных ягнят и не слишком верил в милосердие богов, которым служил. Это очень печально, но мы не в силах изменить грядущее.
Никто не в силах. Поэтому чаще всего стараются переделать собственное прошлое…
Позже Кайнен никак не мог понять, ехали они тогда или остановились, день это был или ночь, жара или холод, – да и неважно все это. То, что он услышал от Каббада, перевернуло его сознание. Ему было бы гораздо проще считать, что старый прорицатель разыгрывает его, либо окончательно обезумел, либо…
Если бы он услышал все от кого-нибудь другого, то не поверил бы. От кого угодно, только не от Каббада – человека, не верившего в богов.
Точнее – не доверявшего богам.
Аддон знал, что все сказанное Каббадом – правда, от первого и до последнего слова.
Это было страшно, неимоверно страшно – жить в мире, где возможна такая правда, но вместе с иссушающим душу страхом Кайнен почувствовал внезапное облегчение.

3

– Ты никогда не задумывался о том, отчего наши легенды так отрывочны, запутанны, сложны и противоречивы? Отчего рассказы жрецов Ягмы зачастую не совпадают с историями, которые ты можешь услышать от служителей Суфадонексы? Тебя не поразило, что в центре Ирруана стоит заброшенный храм богини плодородия – богини, которой не служат, будто бы это негласно кем-то запрещено?
Все дело в том, что Эрби не только дарует урожаи, она еще учит милосердию. А ты не замечал, что именно милосердия маловато в наши дни?
По порядку? Хорошо, я попытаюсь…
Когда-то Рамор был велик и простирался далеко за хребет Чегушхе. И на другом берегу моря Лулан тоже лежали земли Рамора, где правили многочисленные боги.
Это были коварные и жестокие существа. Ведь нынешние легенды скрывают от людей правду об их происхождении и о том, как они жили и как распоряжались миром, который так верил им.
Говорят, что некогда сюда обратил свой благосклонный взор всемогущий Югран, повелевающий всеми пространствами, сколько их ни есть. И сверкающие в ночном небе звезды – это вовсе не глаза небес, а солнца, которые Югран зажег над теми мирами, что некогда создал. Ты не слышал о нем и не слышал о других мирах? Ты не одинок, Аддон. Наши боги не любят упоминать о том, кто во сто крат сильнее и мудрее их, а потому не слишком жалуют тех, кто помнит…
Итак, Югран обратил свой взор в эту часть бесконечного пространства и, играя, забавы ради, создал нашу обитель. Он зажег над ней благодатное солнце и населил мир малыми богами. Вот как началась эта история.
Первыми в мир Рамора вступили бог света Луранудак и податель жизни Лафемос, появившийся на свет из дыхания Юграна уже мудрым старцем. Лафемос взял в жены вылепленную Юграном прекрасную Лоэмаль – плоть земную, и от их союза родились многочисленные сыновья и дочери: огненный Ажданиока, хозяин вод Улькабал, бог земли Тетареоф, прелестная Эрби, грозный Суфадонекса и мрачный Ягма. –
. Но были и другие, несправедливо забытые, преданные своими возлюбленными, те, о которых нынче не поют песен и не слагают преданий. Был Ратам – мудрец и философ, давший первым людям знания;
Липерна – врачевавшая всех и не ведавшая вражды ни к кому; юная Аоло, знавшая все о любви и ненависти, и Аддонай – прекрасный, как утренняя заря, музыкант, прорицатель и воин. Это он сочинил первую песню, что прозвучала под нашим небом.
Твое имя, Аддон, переводится с Забытого Языка как «маленький Аддонай», что означало прежде посвящение этому богу.
И еще был Каббадай – бог справедливости и боли…
Мир между богами существовал лишь до тех пор, пока Ягма, Суфадонекса и Каббадай не возжелали взять в жены благодатную Эрби. Она давно уже любила Каббадая, и они заключили брак, который освятил своим благословением Лафемос.
Разгневанный Ягма удалился в подземное царство, где вступил в союз с демоницей, родившей ему в положенный срок свирепую богиню Стифаль, которую так почитают нынче в Ардале. Богиня убийц, мстителей, палачей, покровительница предателей, хозяйка зла – она согласилась помочь своему отцу захватить трон верховного владыки.
А у Эрби и Каббадая родились между тем двое сыновей – солнцеокий Данн и кроткий Даданху. Данн обладал даром предсказывать Судьбу и управлять ею, вытаскивая жребий. Люди и боги в равной степени зависели от него. А поскольку Данн был сыном бога справедливости, то он старался поровну наделять всех радостями и горестями, и жизнь в Раморе в те далекие времена была вполне сносной.
Даданху же с детских лет любил все прекрасное, и вскоре люди стали почитать его как покровителя искусств и ремесел. Это он выковал для своей матери Эрби ожерелье из золота и научил первых мастеров вырезать из камня фигурки; это он вылепил из глины первый кувшин и соткал первый ковер.
Ты удивлен? Ты не веришь? Ты думаешь, он всегда был красноглазым, косматым уродом? О, если бы так…
Суфадонекса и Ягма не могли простить Каббадаю и Эрби их счастья, а юному Данну того, что он властен над ними. Сперва они похитили его жребии, но оказалось, что никто, кроме Данна, не может распоряжаться ими. В руках других богов жребии становились просто раскрашенными резными палочками. И тогда Суфадонекса и Ягма ослепили Судьбоносного, чтобы он не мог поровну распределять добро и зло, горе и счастье, благополучие и нищету. Судьба – так пусть же тогда только слепая Судьба, – сказали они.
Когда с его братом случилось несчастье, Даданху был на самом краю земли. Он искал какой-нибудь необычный камень, чтобы изваять из него скульптуры отца и матери, которых очень любил. И у глубокой пещеры, уходящей во тьму, он встретил девушку с черными волосами и алыми глазами. Но Даданху был художником: он не испугался ее, а только увидел, как она красива. Как ярко сверкают красные глаза на белой, словно пена на волнах, коже, как змеятся густые волосы, как изящны и тонки ее пальцы с острыми голубоватыми ногтями.
– Здравствуй, возлюбленный мой, – сказала девушка. – Я Стифаль, дочь великого Ягмы Долгие ритофо я жду тебя здесь. Раздели со мной ложе, и я дам тебе новую жизнь и новое счастье.
И Даданху любил ее много дней и ночей. И вот что странно – Стифаль любила его. Любила по-настоящему, как не могла любить, потому что у Мстительницы нет сердца. Вместо него Ягма поместил в грудь своей дочери драгоценный алый камень.
Ягма приказал дочери убить Даданху, но, когда он заснул в ее объятиях, Стифаль долго смотрела на прекрасного юношу, и ее рука в первый и последний раз в жизни не поднялась, дабы отобрать чужую жизнь. Но она боялась, что, проснувшись, он покинет ее навечно, и потому вынула у спящего Даданху сердце, выпила его кровь, заменив ее своею, а вместо синих, как море, глаз вставила ему алые холодные камни, ценнее которых не было в. этом мире.
И когда Даданху проснулся, то он уже не был прежним. Он удалился в ночь, страшась собственного облика, и долго бродил во мраке, однако вскоре душа его забыла, какой была, и в мир пришел ужасный бог разрушений. Он простил Стифаль, и она родила ему троих сыновей: Рафана – убийцу, Кублана – вампира и Селвандахи – поедателя душ.
Они отвоевали у Ягмы часть подземного мира и создали царство ужаса и ночных кошмаров. Это здесь прячутся от солнечного света ночные демоны, это сюда прилетает повелительница снов Деови, это здесь живут привидения и души тех, кто при жизни превысил меру совершённого зла.А потом в мир пришли те, кого теперь называют чудовищами, порожденными чернотой ночного неба.
Но они не были чудовищами в том смысле, который мы, люди, вкладываем в это слово. Они просто были иными. Их породили иные боги, они жили на другом краю времен, и вся их вина заключалась только в том, что они не были похожи на нас.
Не знаю, Аддон, не спрашивай, как поступили бы наши предки. Возможно, они и сами развязали бы кровавую бойню, возможно, именно у них хватило бы мудрости договориться с неведомым народом. Ведь те тоже были искусны во многих ремеслах и вовсе не хотели войны.
Их повелитель, многоглазый и многорукий бог Шисансаном, был велик и могуч. Однако он вовсе не таил зла и просил наших богов всего лишь исполнить долг гостеприимства. Он просил дать ему и его народу право обитать в непроходимых лесах и погрузиться в глубокие воды морей, которые все равно не были доступны людям. А взамен он обещал свою помощь против демонов и порождений тьмы. Его армия была немногочисленна, но очень сильна.
Они называли себя аухканами.
Лафемос посетил Шисансанома в его горной обители и убедился в том, что этот бог говорит правду.
И отчего бы не допустить, что создатель Югран когда-то, забавы ради, создал совершенно иной мир и совершенно иных существ. И дал им богов, похожих на них и не похожих на нас.
Какие они были?
А помнишь тот череп в храме Суфадонексы? Ты думаешь, это череп их божества? Нет, наш грозный бог войны, как величайшее сокровище, как самый Ценный трофей, поместил в своем храме останки обычного воителя.
А помнишь существо, которое мы нашли… На какое-то время в Раморе воцарился мир. Это и был тот самый Золотой век, о котором мы вспоминаем сейчас с такой тоской. Аухканы возвели у подножия гор величественные и прекрасные города. Среди них было много Строителей – они рождались с умением созидать и создавать удивительные вещи. В нашем мире на это способны только боги, а людей нужно учить. Шисансаном же был прародителем своего народа и каждому из своих детей вложил частичку божественной души.
Воины аухканов являются в этот мир готовыми к битве. Строители – к созиданию.
Это великий народ. Но наши бессмертные владыки не захотели делить Рамор с кем-то, кто во всем равен либо даже превосходит их. И они начали кровопролитную войну. Но ей предшествовала долгая и мрачная история предательств и братоубийств.
Ведь в те времена богами Рамора правили мудрый Лафемос и миролюбивый Луранудак. А верховным судьей бессмертных был Каббадай, который яростно выступал против войны с аухканами. Он полагал, что люди и аухканы многому могут научить друг друга. При этом, согласись, ему было очень трудно побороть свое стремление отомстить коварным братьям за увечье Данна и преображение Даданху. А Суфа-донекса и Ягма не преминули этим воспользоваться.
Люди – всегда люди. Простые решения нравятся им гораздо больше, нежели те, что требуют долгих раздумий, тяжкого труда и работы души. Гораздо проще возненавидеть, чем понять, убить, чем выпестовать… Ты и сам знаешь.
Орды смертных, пылающих жаждой убийства, штурмовали прекрасные города. Тетареоф сотрясал земную твердь; Ажданиока пробудил от долгого сна подземное пламя, и оно выжигало огромные пространства земли, не разбирая, где люди, где аухканы. Все живое уничтожали неистовые боги. Люди и животные погибали под обломками скал и среди руин городов и крепостей; сгорали в бушующем пламени лесных пожаров; захлебывались в исполинских волнах, которые обрушивал на берега Рамора обезумевший от ярости Улькабал.
Ягма пытался помрачить рассудок аухканов, но они устроены совершенно иначе, и мысли у них иные, и чувства. Аухканы выстояли, а вот люди утратили разум, и многие тысячи смертных погибли в жестокой резне, уничтожая друг друга на глазах у бесстрастно наблюдающих за ними детей Шисансанома.
Аддонай был величайшим воином среди богов. И люди в те далекие времена почитали его гораздо больше, чем Суфадонексу. Это не давало покоя жестокому богу войны. Война с пришлым бессмертным дала ему шанс расправиться с удачливым соперником и занять его место. В самый разгар сражения с аухканами он заманил Аддоная в ловушку и коварно убил его, поразив в спину отрубленной рукой аухкана-воина. А надо тебе сказать, друг Кайнен, что руки этих удивительных созданий похожи на смертоносные копья.
Аддонай погиб. А Суфадонекса обвинил в его смерти Шисансанома.
Обезумев от горя, ринулась в битву прекрасная Аоло, жена Аддоная. Но богиня любви и ненависти не лучший воитель. Ее разорвали на части солдаты отборной гвардии аухканов.
В то время ни Лафемос, ни Каббадай уже не могли остановить резню.
Люди уничтожили города аухканов, перебили мирных жителей. Особенно потрясла Шисансанома гибель абсолютно беззащитных Строителей, ведь они совершенно не способны защищаться, у них мягкие тельца и крохотные конечности, которыми они создают невероятно сложные и красивые предметы, но на которых они даже не могут никуда убежать.
В Лагифе – самом большом городе – обезумевшие люди вырезали глаза у Строителей, принимая их за драгоценные камни. Небольшой отряд воителей, который пытался защитить несчастных, был не просто перебит: аухканов разрубали на части, бросали в огонь, пытались утопить, а ведь они были весьма живучими созданиями, друг Кайнен, гораздо более выносливыми, чем даже самый сильный человек.
Этой жизненной силы им тоже не могли простить.
Да, Суфадонекса и Ягма знали, как натравить своих приспешников на детей Шисансанома. «Они завоюют ваши земли, они уничтожат вас и возьмут в рабство ваших жен и детей, – громыхали наши боги. – Вы этого хотите?!»
И люди, глядя на то, какими были аухканы, верили бессмертным.
Ведь если бы человек стал таким же могущественным, как аухкан, он просто не оставил бы никаких шансов другим существам. Ибо человек по своей природе жесток и безжалостен. И он не верит, что кто-то другой, обладающий столь желанными ему силой и властью, не захочет использовать их во зло.
Я люблю людей, Аддон. Но я ненавижу человеческую подлость и предательство, жестокость и зависть. Ни могучий панон-тераваль, ни хищные тисго, ни ядовитые змеи не обладают этими качествами. Только человек – единственный во всех мирах и пространствах – способен лгать, убивать из прихоти и ради забавы, всю жизнь ненавидеть и в считанные минуты забывать добро.
Последняя битва состоялась далеко за морем.
В ней не было победителей, ибо боги Рамора уничтожили Шисансанома ценой жизни целого мира.
Потускнело солнце, высохли все реки, потрескалась земля, рухнули горы, сгорели леса и поля, погибли животные и рыбы. Мир был похож на мертвеца, много дней пролежавшего под палящим солнцем.
Жалкие остатки людей стремились на запад, туда, где еще теплилась жизнь, где было немного воды и деревьев. Но почти никому не было суждено дойти.
Что до Шисансанома, то его забрали на небо – он не погиб, ведь он бог не нашего мира. Уходя, он воззвал к своему уничтоженному народу, произнеся страшное пророчество.
«Да возникнет из наших костей какой-нибудь мститель!» – крикнул он.
И я очень боюсь, друг Кайнен, что создатель Югран услышал вопль величайшего из живущих.
Мир погиб. И на его развалинах Суфадонекса и Ягма стали делить власть с прежними повелителями. Они отправили в изгнание Лафемоса, заточили Луранудака в подземном царстве бога смерти и навеки разлучили Каббадая и Эрби.
У этих двоих отняли все, кроме бессмертия, и отправили скитаться по изуродованной планете. Они ничего не знают друг о друге с тех самых пор, но все еще не теряют надежды на встречу…

А теперь сверни с тропинки и следуй за мной. Этой дороги не видно , ее нужно знать…

4

– Знаешь, чего я не хочу больше всего?
– Чего же?
– Я не желаю знать, откуда тебе известно то, что просто не может быть известно смертным.
– Вполне объяснимое желание. И очень человеческое.
– Ты пугаешь меня, Каббад.
– Прости. Если это так, то лишь по той причине, что я и сам очень напуган.
– Странное ощущение, будто воздух сгустился и даже немного изменил цвет. Как если бы я смотрел сквозь толщу зеленоватой воды.
– Да? А я и не заметил.
– Ты слишком радуешься тому, что оказался здесь. Это похоже на радость узнавания. Каббад, отчего ты никогда прежде не говорил мне, что Эрвосса Глагирий живет так недалеко от Каина? Я-то думал, что на странствие к нему у меня уйдут долгие ритофо, что нам придется пересекать…
– Бушующие моря и заснеженные горные хребты? – с готовностью подхватил прорицатель.
– Какие хребты? – изумился Аддон.
– Когда-нибудь увидишь сам. А объяснять долго, да и неблагодарное это дело. Все равно что описывать, что такое вода.
Кайнен смотрел на него со странным выражением. Это можно было бы определить как благоговение, однако глава клана Кайненов такого состояния никогда не испытывал.
– Видишь ли, друг мой, – сказал Каббад, – всю жизнь ты задавал мне один и тот же вопрос, мучимый обыкновенным любопытством. А есть вещи, о которых не принято говорить за кувшинчиком вина во время дружеского ужина:
– Что же изменилось?
– Прежде всего – ты.
/Получается, что потерей любимой женщины я оплатил свое неуемное любопытство. Всего лишь любопытство – потому что, если бы мне сказали, что цена ответа такова, я бы никогда не задавал вопроса. Какая, в сущности, разница, есть ли на самом деле какой-то старик отшельник, хранит ли он некие знания о древнем сражении наших богов и кошмарных чудовищ? Что изменится в мире? Что переменится в моей жизни, если я узнаю, что он существует?
Один Каббад чего стоит – истинный кладезь знаний.
А Эрвосса Глагирий…
Блажь это была, не болев. Когда надоедало до одури воевать с варварами, чинить крепостные стены, делать опись оружия и запасать еду на случай осады, не грех было и помечтать о том, как я оставлю Каин на попечение Килиана, а сам отправлюсь в странствие на поиски загадочного старца.
Но ведь знал же, что никуда от Дибины не уеду. Просто развлекал себя, утешал, словно раскапризничавшегося младенца…/
– Раньше, – произнес Каббад тихо-тихо, но Аддон его все равно услышал, – ты просто развлекался этой мыслью. Тебе было интересно знать и приятно тешить себя иллюзией, что однажды ты объявишь Килиана главой клана и хранителем Южного рубежа, а сам отправишься в дальнюю дорогу. Ведь так?
И я понимал тебя, как никто другой. Человек просто обязан иметь право выбора. Безысходность иссушает душу и уничтожает само желание жить.
И ты инстинктивно искал спасения от предопределенности, от неизбежности своей судьбы в мечтах о том, как однажды бросишь свои постылые занятия – все эти кровавые битвы, смерти, которые, что ни говори, лежат и на твоей совести, – и разгадаешь тайну, которая будоражит умы уже не одного поколения мудрецов.
Зачем было лишать тебя такой мечты? Тем более что никуда бы ты не уехал из Каина без Либины, а разве ты рискнул бы подвергать ее опасностям и превратностям в долгих скитаниях?
– А теперь?
– А теперь сам факт существования старца может многое изменить и в твоей судьбе, и в судьбах других людей. Кроме того, одним своим поступком ты заслужил право увидеть Глагирия, ибо ты невольно приобщился к тайному и немногочисленному братству посвященных.
– Не очень-то я этому рад, – признался Кайнен. – Если все, что ты рассказал мне о наших богах, правда (а я чувствую, что это так), то и жить не хочется. И как прикажешь быть честным, порядочным, исполнять свой долг и любить, если наши небесные владыки на подобное просто не способны? Как нам жить с такими богами?
– Жили же как-то раньше, – легкомысленно, как показалось Аддону, отвечал старый (а старый ли?) прорицатель. – Проживем и в дальнейшем. Других богов у нас нет и, вероятно, не будет. Но это не снимает ответственности за нашу судьбу с нас самих. Есть и еще одна причина. Единственная, по сути. Все остальное – это так, дополнения к ней…
Кайнен хотел спросить, что же это за причина, но тут мир вокруг столь разительно переменился, что ему стало не до разговоров.
Они въехали под сень каких-то неизвестных Аддону деревьев, и жара, зной, духота и усталость сразу остались позади, словно учтивый слуга принял у гостей их печали и тягости, как оружие и пыльные плащи – при входе в дом.
Всюду, сколько хватало взгляда, росли цветы.
Это были не просто цветы, а Цветы – совершеннейшее воплощение, квинтэссенция того хрупкого существа, которое называлось этим словом. Ни в долине Каина, ни в горах, ни в лесу, начинающемуся у границы с Шэнном, Аддон не видел такой неземной красоты.
Крупные яркие чашечки с нежными лепестками, пухлые бледные бутоны, ослепительная зелень листьев и аромат… Такого аромата просто не бывает. Так может пахнуть разве что счастье.
Ручей – широкий, прозрачный и быстрый – змеился между невысоких деревьев с пышными кронами, скрываясь в голубоватой туманной дымке. А немного выше по течению звенел крохотный водопадик, срываясь с живописных, поросших мхом скал.
Здесь пели птицы и порхали мотыльки. Словно и не было никогда изнуряющей жары, пересохших рек с глинистой, мутной и затхлой водой, желтой травы и раскаленного песка.
Однажды то, во что ты втайне веришь, может обрести материальность, проявиться где-нибудь на другом краю мира и стать обыденностью для тех, кто родился в твердом убеждении, что иначе и быть не должно. Но иногда и тебе, именно тому, кто вымечтал, придумал этот образ, прорисовал его в своей памяти до мельчайших деталей, выпадает счастье наяву увидеть то, чего до тебя вообще не существовало.
Аддон Кайнен находился в роще своих грез. Именно это место он всегда представлял себе, когда думал о Либине и далеком будущем и светлой старости, именно этот ручей виделся ему, когда он пел своей молодой жене колыбельную.
И уже раздавался где-то над головой едва слышный хрустальный звон. Это был именно он, хотя Аддон не знал, что это такое. Но знать и узнавать – это разные вещи.
И плыла по светлым водам ручья серебристая ладья с изогнутым резным носом.
И седовласый старец с кроткими глазами цвета спелой сливы едва заметно взмахивал легким веслом…
Это не было видением, потому что ладья прошуршала днищем по прибрежному песку и мягко уткнулась носом в берег между двух холмиков, поросших густой и сочной травой, в мелкую россыпь розовых и желтых цветочков.
Аддону Кайнену не нужно было спрашивать у старика его имя. Он и так наверняка знал, что они добрались наконец до легендарной обители