искусной вышивальщицы.
Руки и ноги человека оказались целыми, и он отлично владел своим телом, что было уж вовсе удивительно после стольких дней полной неподвижности.
Но дело было вовсе не в этом.
Самым невероятным, ужасным и невыносимым, тем, что заставило Руфа Кайнена выть и кататься по шершавой поверхности площадки, кусая и царапая себя, чтобы удостовериться, что он не спит и не бредит, оказался цвет его кожи. Серо-синий с фиолетовым оттенком цвет, которого просто не может быть у живого. Пепельные ладони, фиолетово-синие ногти с голубыми лунками, кобальтовые нити сосудов… Руф боялся даже думать о том, какого цвета стали его глаза. Губы наверняка сиреневые. Темные.
В отчаянии он вцепился острыми зубами в тыльную сторону ладони и обмер. Мало того что сама рука показалась ему мертвенно-холодной – кровь тоже ощутилась на губах как прохладная жидкость с горьким, очень горьким вкусом.
Он отнял руку от рта и посмотрел на рану.
Кровь была голубой….


ГЛАВА 6

1

Аддону Кайнену, главе клана Кошеное,
хранителю Южного рубежа.

Дорогой и любимый оmец!
Надеюсь, что ты недолго будешь отсутствовать и мое послание не станет выглядеть как весть из твоего далекого прошлого.
Я очень скучаю по Каину и по тебе, но обстоятельства сложились таким образом, что я не могу ни на литал покинуть Газарру, – Ягма ее забери вместе со всеми жителями!
Что-то в последнее время новости у нас сплошь печальные. И мне жаль, что приходится сообщать тебе еще одну. Я даже сперва хотела поручить это своему советнику, но затем подумала, что негоже тебе принимать самые важные вести из чужих рук и с чужих слов. К тому же это наилегчайшая моя обязанность.
По приезде в Газарру царь Баадер Айехорн был убит заговорщиками, которые не желали, чтобы он объявил меня дочерью и наследницей трона. Их замысел мог бы увенчаться успехом, но оказалось, что еще накануне отъезда Баадер (никогда не смогу по-настоящему признать его своим отцом), предвидевший любые, даже самые отчаянные действия со стороны родственников своей последней жены, написал несколько указов и оповестил Совет Пяти о своих намерениях.
У Южных ворот нас приветствовала многочисленная толпа граждан. Баадер ехал во главе прогрессии, на колеснице, а меня везли следом за ним. Никто ничего не успел понять – ведь воины хорошо знали Ваона, брата жены царя, и не препятствовали ему, когда он бросился к колеснице.
Баадер был убит ударом раллодена в сердце.
Он, вероятно, даже не понял, что умирает, ибо в царство Ягмы отошел с улыбкой на лице и, кажется, счастливым. Это не самая худшая смерть, отец. Это я знаю наверняка.
Никому, кроме тебя, я не могу признаться, что скорблю по царю Баадеру Айехорну не больше, чем по любому другому человеку, которого лишили жизни во цвете лет, задолго до положенного срока.
Кровь Баадера окропила мой хонедим, вот это я запомню навсегда.
Сопровождающие нас воины подняли убийцу на копья, и он погиб в мучениях, выкрикивая проклятия в мой адрес. Однако жители Газарры, которые никогда не любили ардалитов, да и любых иных чужаков, неожиданно поддержали меня. И когда члены уилила (тайного Совета Пяти) зачитали на площади последнюю волю Баадера, народ приветствовал меня громкими криками.
Меня объявили царицей Газарры в тот же день, а на следующий были совершены все соответствующие обряды.
Тело твоего друга и царя я приказала забальзамировать в серебряном чане с медом, чтобы ты мог проститься с ним прежде, чем мы предадим его прах очищающему огню Ажданиоки.
Затем я объявила народу, что три дня он будет поминать убитого владыку, и с этой целью из царских стад были выданы горожанам быки, овцы, а также выкачены из подвалов бочки вина.
Затем, отец, я распустила Совет Пяти. Не хочу, чтобы кто-то вмешивался в мое правление так же, как они вмешались в дела государства, возведя меня на престол. Члены Совета были казнены по обвинению в государственной измене и за союз с заговорщиками. Мой добрый народ очень радовался по этому поводу. Всех пятерых сбросили со скалы в море над затонувшим городом. И жрецы разных богов дружно объявили добрым знаком внезапное появление трех необычайной величины эрлаксимов, которых не видели в здешних местах вот уже двадцать или двадцать пять ритофо. Эрлаксимы пожрали несчастных и снова скрылись. Говорят, Улъкабал принял мою жертву.
Отец, догадываюсь, что сказал бы ты по этому поводу, но мне нужно удержать власть, а также усилить влияние Газарры в Раморе. Кроме того, члены Совета Пяти наверняка хотели использовать меня в своих целях и уже видели себя не только тайными советниками, но и тайными правителями Царя Городов.
Я люблю тебя, отец. И ты единственный человек, которому я доверяю. Не успею я ошибиться, споткнуться или – храни Ягма – упасть, как меня тут же затопчут многочисленные искатели царского венца. Но я не собираюсь им уступать.
Прошу тебя, отец, прибудь в Газарру так быстро, как только сможешь. И прими золотой раллоден таленара. Я не хочу, чтобы бездарный Тис-лен командовал всеми моими войсками. Армия, уверена, поддержит меня. Пока же тебя нет, я укрепляю войска. Я объявила своим воинам, что каждый из них – кто заслужит, конечно – получит надел земли и денежное содержание от казны. Кроме того, я заказала в Шэнне колесницы, а колесничих найдем своих.
Ирруан не признал решение уилилы и последнюю волю Баадера, требуя, чтобы я отказалась от трона в пользу второго брата первой жены умершего царя. Чересчур сложное построение, не правда ли? Мне это представляется ужасно забавным, и я много смеялась над речью их посла.
Но Ирруан должен быть сурово наказан – в назидание остальным.
Приезжай скорее, дорогой отец, , и помоги мне править государством, которое я хочу создать.
Килиана я своей властью назначаю на твое место; и пусть хранят его боги от тех врагов, что уничтожили армию Омагры. Мы же должны быть готовы дать им отпор в любой момент.
Я жду тебя с нетерпением, любовью и дочерним почтением.
Твоя маленькая Уна,
царица Великой Газарры и Ирруана.

2

Руф не знал, сколько времени просидел без движения среди обрывков своей «колыбели», пока к нему подполз Садеон в сопровождении существа, которое было бы его уменьшенной копией, если бы не мягкая длинная шерстка в разноцветные узоры. Новоприбывший более всего походил на скатанный в рулон тканый коврик на многочисленных ножках. Из шерстки выглядывали темно-синие выпуклые глаза вдвое большего размера, чем у Садеона.
Малыш шустро подобрался к прокушенной ладони и принялся опутывать рану тонкими клейкими нитями, которые выпускал из мягких отростков в нижней части туловища. Работал он очень быстро и при этом шуршал и попискивал.
Руф не сразу очнулся от тяжких раздумий, и малышу, видимо, несколько раз пришлось повторить, что он очень недоволен поведением Избранника: только-только зарастили самые большие его раны, как он снова принялся калечить себя.
– Это не похоже на действия разумного создания, – завершил пушистый крошка свой сердитый монолог.
– Его зовут… – Садеон долго-долго посылал странные звуки отрешенно сидящему Руфу. Наконец тот отреагировал:
– Не старайся, все равно не произнесу. Быть ему Вувахоном – это лучшее, на что я способен. И кто же ты, Вувахон?
Шетширо-циор внимательно разглядывал шевелящиеся губы человека.
– Какой напрасный расход энергии и сил… А Вувахон, как ты его называешь, – это вопоквая-артолу, который заплетал твои раны все время, пока ты покоился в пещере.
Кайнен чуть было не подумал, что ему плевать, кто эти раны стягивал, кто заплетал, если все равно он перестал быть человеком, но пушистые Созидатели так доверчиво и радостно
/все это игра воображения – ничего не отражается в огромных темных глазах, не знакомых этим хладнокровным – кровь-то на самом деле холодная, как родниковая вода, – тварям радость или печаль, любовь или ненависть. Они же не люди. Они… лечили и заботились о нем, не оставляли в одиночестве.
В конечном итоге они подарили ему жизнь. Им и невдомек, что эта жизнь может показаться человеку хуже смерти /
смотрели на него, что он успел загнать эту мысль во мрак небытия.
Масаари-нинцае бесшумно выросли за его спиной.
– Ты хотел знать, где ты. Ты хочешь знать, кем стал. Пойдем. Владыка призывает тебя.
Руф поднялся на ноги. Они тряслись и не желали слушаться. Правая рука непроизвольно подрагивала. Боль от укуса была значительно слабее, чем он мог предположить, и сердце, несмотря на всю бурю чувств, стучало равномерно и спокойно, как если бы он спал.
А вот ноги все равно не слушались.
– Подожди, – попросил вопоквая-артолу и подполз поближе. – Наклонись. Ты изорвал покровы и будешь расходовать больше тепла, чем нужно.
Повинуясь его распоряжению, человек опустился на землю, а маленький пряха деловито сновал вокруг него, окутывая слоями тут же производимой нити. Нить ложилась плотно и ровно, на глазах превращаясь в невесомое одеяние, которое облегало тело Руфа, словно вторая кожа.
Шетширо-циор присоединился к Вувахону немного позже: его работа была еще тоньше и сложнее, но в результате Кайнен почувствовал себя весьма странно – никогда ему не было в одежде более уютно и свободно. То, что получилось у аухканов, не стесняло движений, не ощущалось как инородная материя, не жало, не терло…
Человек поймал себя на мысли, что если он сумеет забыть, как выглядит, то здешнее существование придется ему по душе. Вот только забыть об этом сложно.
Наконец Созидатели пришли к выводу, что теперь он может предстать перед их таинственным владыкой. И когда Руф последовал за Шрутархом и Шанаданхой, поползли следом. Кажется, они искренне беспокоились
/Не тешь себя иллюзиями: они не могут беспокоиться либо быть спокойными. Они всегда одинаковы. Посмотри: один явился на свет пряхой, второй – строителем и врачевателем. Они не мыслят себя иначе. Можно сказать, они вообще не мыслят в человеческом понимании этого слова…/ о Двуруком.

Они долго шли, петляя длинными едва освещенными тоннелями, и чем глубже уходили под землю, тем диковиннее было все вокруг.
Постепенно обычный коридор, вырубленный в скале, превратился в настоящий архитектурный шедевр: через каждые несколько шагов высокие колонны, сделанные из того же странного материала, что и давешняя площадка, поддерживали высокие крутые своды. Колонны были украшены изображениями масаари-нинцае и самых великих сражений аухканов, а также жанровыми сценками с участием Созидателей. Все барельефы выглядели так, словно были одним целым с поверхностью колонн. Создавалось впечатление, что их лепили из камня, как лепят обычно из мягкой глины.
Подсвеченные призрачным голубоватым, зеленоватым и желтым сиянием, фигуры казались живыми. Все пропорции были соблюдены в точности и чудесным образом передавали не только смысл событий, но и настроение.
/После одного этого можно усомниться в их . бесчеловечности. Они нелюди. Точнее – не люди. , Но это не делает их хуже. Они просто другие…/
Затем Руф отвлекся от созерцания колонн и обратил внимание на то, как мягко и бесшумно ступают по гладкой поверхности пола его ноги, оплетенные «паутиной» вопоквая-артолу. При этом подошва явно была прочной и плотной. Он убедился в этом, специально наступив на какой-то выступ, торчавший в цоколе колонны. Ни в одной кожаной сандалии не было ему столь легко и безопасно.
Если бы Созидатели могли улыбаться, они наверняка бы улыбнулись, глядя на выходки человека.
Впрочем, нечто подобное светлой улыбке он уловил в виде мысли. Эта мысль, пришедшая от шетширо-циор, разлилась по его телу блаженным теплом и мягкостью, будто нагретая солнцем вода.
– Хорошие лапы получились, Рруффф? – уточнил Вувахон.
– Очень хорошие, – отвечал он.
/Безумие. Невозможный Я уже пол-литала иду по невозможному коридору в сопровождении невозможных существ. И они ведут меня к тому, кого явно не может вообразить мой слабый человеческий ум. И при этом я озабочен своей новой обувью!/
Он не совсем разобрал, что именно хотели сказать ему Шрутарх и Шанаданха, однако их мысли были ободряющими и дружескими. Видимо, подумал Руф, мы приближаемся к обители их божества.
Отчего ему пришло в голову назвать здешнего владыку божеством, он не знал. Однако, пройдя несколько шагов, он был твердо уверен в том, что сейчас предстанет перед Создателем всех этих существ. И это свершилось.
Руфа ввели в необъятный зал, своды которого терялись во мраке, а стен не было видно за лесом стройных лепных колонн. Здесь находилось множество существ и предметов, которые были совершенно незнакомы человеку. Впрочем, по поводу живых тварей он мог сказать одно: все они были аухканами.
По отполированному до блеска каменному полу ползали пушистые Созидатели – шетширо-циор, вопоквая-артолу и гладкокожие существа с большими головами, неразвитым туловищем и длинным отростком в хвостовой части («такивах-ниан – садовник» , – подсказал кто-то из спутников Руфа; он еще не научился различать их «голоса»). Рядом с этими малышами, едва доходившими Руфу до колена, масаари-нинцае выглядели настоящими исполинами.
Среди десятков воинов Кайнен увидел много похожих на тагдаше и пантафолтов, уже знакомых человеку, однако большинство он видел впервые. Их оружие поражало воображение: кем бы они ни были, они были великолепны.
Внезапно все существа замерли. Затем Созидатели поднялись вертикально, а масаари-нинцае распахнули четыре верхние конечности и раскрыли крылья,
/Как же хороши эти жесткие крылья с проявляющимся рисунком. Тоже ведь оружие, если разобраться…/ которые моментально окрасились в ярко-красный цвет.
– Цвет приветствия и почтения к Высшему, – шепнул в голове Руфа шелестящий голосок, который мог принадлежать только малышу Вувахону.
Затем Созидатели заскрежетали жвалами, а воины защелкали клешнями и застучали по каменному Полу мощными хвостами.
/Если бы под удар такого хвоста попал дензага-едлаг, его бы просто перешибло пополам./
Все твари развернулись в одну сторону, и Руф стал вглядываться в дальний конец огромного зала, где у стены возвышалась на постаменте исполинских размеров скульптура. По сравнению с этим изваянием любой масаари-нинцае выглядел таким же хрупким и маленьким, как Вувахон – рядом с пантафолтом Шанаданхой.
Человек как зачарованный вглядывался в изображение самого смертоносного и непобедимого существа, которое только может вообразить мыслящее создание.
В принципе неведомый ваятель не слишком отступил от замысла Творца, создававшего масаари-нинцае, однако усовершенствовал каждую часть многорукого тела, укрепил мышцы, уточнил пропорции – и сделал это столь безупречно, что у смотрящего просто дух захватывало.
/Это божественно и прекрасно. Это недоступно нашему уму и неуместно в нашем мире, однако – нужно отдать ему должное – он совершеннее самого совершенного человека. Ему принадлежит эта земля, потому что боги – если они существуют на самом деле – не могут противостоять такому творению. Интересно, кто здесь изображен?/
И в ответ на беспорядочные мысли человека раздалась Мысль. Эта мысль затопила весь зал, гигантской, всесокрушающей волной накрыла присутствующих и опрокинула слабый разум несчастного двурукого создания, ослепшего и оглохшего от того, что ему довелось лицезреть и почувствовать.
– Приветствую тебя, дитя моей крови, – сказало существо.
И Руф с ужасом и благоговением понял, что это не увеличенное многократно изображение величайшего из живущих, а сам Он во всем своем смертоносном великолепии.
– Приветствуй Шигауханама, – нестройным хором подсказали Кайнену взволнованные спутники. – Приветствуй Бога и Прародителя аухканов.
– Здравствуй, величайший, – сказал Руф в полный голос.
Он должен был сделать что-то, дабы не ощущать себя таким потерянным и ничтожным перед ликом божества. И звук собственного голоса, эхом прокатившийся под сводами зала, придал ему уверенности. Руф Кайнен – Человек – стоял с высоко поднятой головой.
– Подойди ближе. – Темная молния величественно проплыла перед глазами Двурукого. Шигауханам сделал приглашающий жест одной из своих конечностей.
/И это был царский меч./
Руф двинулся в бесконечный путь к трону великого бога.
Сперва он шел по каменным плитам, затем вступил на плотный многоцветный ковер, который, словно дорога, проложенная в пустыне, вел прямо к цели. Узоры на этой дивной ткани были ошеломляющими, и в какой-то миг Руф пожалел, что не может остановиться и как следует разглядеть, что же получалось в хитросплетении ломаных линий.
Наконец человек преодолел большую часть пространства, отделявшего его от Прародителя Аухканов, и подошел к возвышению, вылепленному из розового, зеленого и золотистого материала, ничем не отличающегося от камня. Разве только тем, что он таковым не являлся.
Трон, каскадом спускающийся в зал, был инкрустирован раковинами, причудливо искривленными фрагментами древесных корней, и
/ как же им удалось сохранить их в первозданной свежести и красоте? Как удалось не сломать, не разрушить, остановить краткое мгновение их жизни?/
живыми цветами и большими яркими бабочками. При этом и цветы, и бабочки составляли одно целое с массивом этого невероятного сооружения, сделанного под стать хозяину. Руф ни мгновения не сомневался в том, что сидеть на нем удобно и приятно.
Шигауханам покоился на толстом и мягком ковре размером с небольшой луг, уложенном на сиденье трона.
Его безупречное туловище сверкало и переливалось всеми цветами радуги. Но Руф откуда-то знал, что в тот миг, когда Шигауханам сражается с противником, его броня становится черной. Ни венца, ни украшений, ни каких-либо иных знаков верховной власти у Великого Аухкана не было. Впрочем, он в них и не нуждался.
Ведь если у человеческого владыки отобрать его роскошные одеяния, золотые украшения, венец и прочие атрибуты власти, то он станет одним из тысяч, таким же, как все. Именно поэтому люди так отчаянно цепляются за царские жезлы – единственное, что выделяет их из толпы подданных.
А Шигауханам в любом случае оставался Шигауханамом.
И ни под одним небом, ни в одном из миров не было того, кто мог бы занять его место.

Он был уже мертв, когда Килиан сбрасывал его в пропасть, чтобы тело убитого брата не было обнаружено разведчиками Аддона Кайнена и чтобы не пришлось отвечать на многие неудобные вопросы. Ведь ответов все равно не было.
Он был мертв, когда его безвольное тело достигло дна ущелья и разбилось о камни, перестав существовать как единое целое.
Он перестал быть похожим на человека и являлся всего лишь грудой плоти, из которой вытекла почти вся кровь. Целых костей тоже оказалось маловато.
За этим-то изувеченным и неодушевленным «нечто» и спускались с отвесных скал Шрутарх и Шанаданха, выполняя волю своего божества.
Аухканы доставили тело Руфа в обитель Шигауханама, и тогда бог воссоздал человека, влив в его жилы голубую кровь своего народа.

– Не понимаю, – спросил Кайнен. – Зачем тогда они столько лечили меня? Ты же бог – ты мог просто оживить.
– Ни один из моих воинов или созидателей не задает вопросы. Они рождаются и умирают, безропотно принимая свою участь. А ты горд, сын мой! Но мне это нравится – таким я и видел Избранника.
– Ты ответишь мне? – упрямо повторил Руф.
И внезапно обратил внимание на то, что вокруг стало слишком тихо и голос его носится в необъятной пустоте. Он оглянулся и с изумлением обнаружил, что они остались только вдвоем – человек /человек ли?/ и бог.
Приветствовав своего владыку, аухканы занялись повседневными делами. Они не покинули необъятный зал, однако и не стояли почтительными и безмолвными рядами. Созидатели осматривали стены и колонны, задерживаясь возле некоторых немного дольше (очевидно, те требовали ремонта); воины гвардии застыли у входа и погрузились в промежуточное состояние между сном и бодрствованием.
Руф заметил, что дети голубой крови предпочитают накапливать силы для нужных моментов и никогда не совершают лишних движений, а уж тем более – действий.
И все же человек был совершенно потрясен тем, насколько свободно чувствовали себя подданные Шигауханама в его присутствии.
Если многорукое божество и услышало его мысли, то не пожелало на них отвечать. Оно беседовало с человеком совсем о другом:
– Мне не нужней был несовершенный аухкан, каким ты мог стать, вдохни я в тебя и душу, и жизненную силу. Я воспользовался своей властью над жизнью и смертью, чтобы предоставить тебе право сделать выбор. Я всего лишь дал тебе возможность (согласись, это тоже немало) – а уж вернуться в этот мир ты решил сам.
Я дал тебе единственный шанс – помни это. Жизнь ценна лишь в том случае, если ее необходимо сохранять. Бессмертие очень часто заставляет забыть о том, как драгоценен и хрупок сосуд, в котором зарождается искорка живого. Боги Рамора давно не помнят этого, но я не понимаю, отчего смертные люди столь же кровожадны и злы. Они преступают ими же установленные законы, убивают и разрушают с такой легкостью, будто впереди у них вечность, чтобы исправить содеянное.
Они не думают о том, какую память по себе оставят, они не стыдятся и не сомневаются. Они уверены, что если сейчас с них не спрашивают, то не придется отвечать вообще никогда. А так не бывает, сын мой.
Души ваши гораздо мудрее, нежели вы сами, но у них очень тихий голос, а вы глухи к их мольбам и советам. Все Двурукие странно устроены: они не умеют слышать даже себя – что уж тут надеяться, что они смогут услышать иных.
Ты единственный из ныне живущих, кто способен понимать и нас, и своих бывших соплеменников. И ты сам принял это решение, Руф.
– И кто же я теперь?
– А кем ты был?
– Руфом Кайненом…
/Он прав – я не знаю, кем был. Храм Ягмы? Детство? Да полно, зачем притворяться? Смерть стерла эту память и не дала иной.
Уна… Да, я любил ее. Но любил так, как умел, а не как ей было нужно, и поэтому я не имею права говорить, что я был человеком, который любил. Хотя это, пожалуй, единственное, к чему я хотел бы вернуться.
Мать. Женщина, которая называла меня мальчик мой, – вот и все, что я о ней. знаю. И меня это не тревожит. И боли больше не причиняет.
Брат. Хм…
Аддон Кайнен. Безусловно, он заслуживает счастья. И я никогда не посмею – тем более после смерти Либины – заставлять его выбирать между мной и собственным сыном. Его сын существует во плоти, он настоящий, а не то чудовище, каким явлюсь к Аддону я, если вдруг явлюсь. Нет, ему будет легче думать, что я умер, нежели видеть, как я живу.
Вот и нет у меня Аддона.
Ни-че-го у меня нет./
Ты прав, великий Шигауханам. Я не знаю, кем был. Но ответ наверняка существует, если я все же вернулся в мир живых. Никто не рождается под этим небом просто так – это я твердо усвоил, – и, значит, есть во всем случившемся смысл и высокая цель, пусть даже я не помню об этом.
Я не стану тебя благодарить, бог, ибо за то, что ты со мной сделал, не благодарят. В каком-то смысле ты убил меня вернее и надежнее, чем мой бедный брат Килиан, вонзивший клинок мне в спину.
Но я не стану и проклинать тебя. Не из страха или трепета перед твоим могуществом, а потому, что дело уже сделано. И теперь мне придется учиться быть сыном и братом аухканов, как некогда в крепости Каин я учился быть Руфом Кайненом…
Что значит эта твоя мысль, бог?
– Я улыбаюсь, – отвечал Шигауханам. – Это ведь так называется, Руф? Подойди поближе, я расскажу тебе, зачем я пришел в этот мир. Тебе будет интересно.

3

Расколотые статуи ирруанских героев, бассейн с застоявшейся вонючей водой, в котором плавает кверху лицом раздутый посиневший труп со стрелой в груди, зарево пожара там, где когда-то возвышался царский дворец с расписными колоннами, напуганные и отчаявшиеся горожане мечутся между разрушенных и горящих домов…
На подворье маленького храма врывается всадник на взмыленном жеребце, и копыта коня выбивают звонкую дробь по каменным плитам.
– Таленар Аддон! – доложил запыхавшийся гонец. – Турнага схватили.

Турнаг, наместник покойного Баадера Айехорна в Ирруане, не признал наследницей погибшего его дочь от Сиринил из рода Кайненов и самовольно объявил себя орфом – правителем города.
Это случилось почти одновременно с прибытием Аддона Кайнена в Великую Газарру, к трону новой царицы Аммаласуны. Он едва успел принять из ее рук золотой раллоден таленара – верховного военачальника Газарры – и поприсутствовать при обрядах и жертвоприношениях, которые совершали в храмах всех почитаемых в государстве богов.
Конечно, самую щедрую жертву новоиспеченный таленар принес кровожадному Суфадонексе, хотя многочисленные сопровождающие отметили странное выражение лица Аддона – ни трепета, ни счастья, ни торжества, то есть чувств вполне понятных и объяснимых при данных обстоятельствах, а лишь какая-то веселая злость, азарт и… как будто что-то еще.
Это нечто не поддавалось объяснению. Кайнен вел себя так, словно бросал вызов всем богам Рамора; словно зашел в храм повидать старого и не самого доброго знакомого, но – как равный к равному.
И когда верховный жрец Суфадонексы, влиятельнейший человек по имени Сенакси, попросил (вернее, потребовал по привычке), чтобы военачальник пожертвовал храму бога войны свой знаменитый перстень – и даже пальцем потыкал в алый камень с затейливой резьбой, – то получил резкий отказ.
Человек вел себя в обители бога дерзко и непокорно. Но, глядя в глаза Аддона Кайнена, бывшего хранителя Южного рубежа, а ныне второго человека в Газарре, никто не осмелился сказать ему об этом.
Правда, это мог сделать прорицатель Каббад, которого царица Аммаласуна также пригласила в столицу. Аддон настоял на том, чтобы приглашение было принято, и со старым другом почти не расставался. Однако Каббад менее всего желал вмешиваться в отношения таленара и богов. Он ведь был очень плохим прорицателем.
Из храма Суфадонексы Аддон Кайнен направился к Северным воротам, за которыми уже выстроилось его победоносное войско. .
Три сотни милделинов в сверкающих шлемах, полностью закрывавших лицо железными масками; с прорезями для глаз, стояли первыми. Гребни на шлемах были сделаны из жестких грив нулаганов. Наручи и поножи топорников сверкали на солнце, а тяжелые секиры висели за спинами, поверх синих плащей.
За ними выстроились пять сотен дилорнов в легких доспехах из кожи с металлическими бляхами и с прямоугольными высокими щитами. Их шлемы с обоих боков были увенчаны алыми и голубыми перьями тисго. Короткие плащи из пятнистых шкур эфпалу отличали их от прочих солдат.
Пять сотен раллоденов в шлемах с черными гребнями и черных же плащах приветствовали таленара короткими ударами мечей о круглые серебристые щиты. Их доспехи были самыми дорогими, ибо сочетали в себе прочность панцирей милделинов и легкость кожаной амуниции дилорнов.
Конницей командовал бывший таленар Тислен – человек честный и открытый. Он, конечно, не был рад смещению с должности, но и зла на Кайнена не держал. К тому же Тислен всегда признавал несомненные таланты хранителя Южного рубежа, и поэтому царица Аммаласуна решилась оставить его служить под началом Аддона.
Эстианты всегда были гордостью газарратского войска. Три сотни всадников в золотых шлемах в виде оскаленных морд панон-теравалей и с белыми плюмажами, трепещущими на ветру, – прекрасное зрелище. У эстинатов не было четкого деления: среди них встречались и отменные лучники, и мастера фехтования.
Новая сотня колесничих была сформирована недавно, и молодой командир этого отряда откровенно волновался. По обыкновению, колеса шэннских колесниц снабжались длинными – в локоть – обоюдоострыми лезвиями, которые калечили всех оказавшихся в пределах достижимости. Однако на сей раз решили не рисковать, а посмотреть, удастся ли новой сотне четко взаимодействовать со всем войском. За спиной каждого колесничего стоял лучник-тезасиу с большим запасом длинных стрел.
Еще три сотни лучников должны были идти в пешем строю. Их почти не обременяли доспехи, зато у пояса висело по два колчана со стрелами и короткие мечи на случай, если враги прорвутся сквозь строй пехотинцев. Впрочем, в этой ситуации лучники чаще всего погибали: они были почти бесполезны в ближнем бою.
Царица Газарры и Ирруана – Аммаласуна приехала проводить своего таленара и напутствовать войска.
Аддон Кайнен впервые видел свою маленькую Уну в роскошных царских одеяниях и с венцом поверх каштановых волос, уложенных в замысловатую прическу. Прежде его девочка никогда не занималась этим, и он привык к тому, что буйный и непокорный водопад обрушивается до самых подколенок, заставляя ее немного отклонять назад голову.
Так было и на этот раз.
Только сейчас перед Кайненом стояла на сверкающей золотом и драгоценными эмалями колеснице не маленькая девочка, а гордая правительница, сознающая свою власть и величие.
– Мои доблестные воины! – крикнула она, когда замолкли приветственные вопли и звон оружия. – Великая Газарра давно уже является центром Рамора и самым могучим из всех известных нам государств. Пришло время потребовать у мира признания нашего верховенства. Мы приумножим славу наших предков и создадим нечто еще более величественное и прекрасное, чем они. И мы не станем смиренно просить у соседних правителей вступить в союз с Газаррой, дабы добиться большего процветания. Мы потребуем послушания! Мы придем и возьмем все, что нужно моему доброму народу, чтобы жить сытно и безбедно. Пусть же хранят вас боги-покровители Газарры. Я жду вас с победой и славой!
Ор стоял такой, что Кайнену казалось – его сейчас снесет с коня, словно порывом ураганного ветра.
Его девочка очень изменилась. Даже голос стал другим.
Он подъехал к колеснице и низко склонил голову.
– Перестань, отец, – попросила У на. – Тебя это все не касается и никогда не коснется. Да, прежней меня уже не будет: я ушла куда-то далеко вместе с мамой и Руфом и не хочу возвращаться, потому что нам с тобой нечего делать без них под этим небом. Но нынешние мы вполне можем сделать хоть что-нибудь, чтобы они нами гордились.
Ты знаешь, после смерти Руфа мир для меня поблек. Но если я все же осталась жива, то в этом есть .какой-то смысл, пусть даже я его и не угадываю. И если ты прав и вскоре начнется самая страшная война из всех, что знали люди, то я хочу встретить врага во всеоружии. Поезжай и привези мне голову ирруанского орфа вместе с его диадемой.
– Девочка моя, ты ли это?
– Привыкай, отец. Это необходимо, поверь мне.
– Боюсь, что так. – И Аддон нежно поцеловал свою дочь
/царицу/ .
Своего коня он развернул на север, а колесница Аммаласуны в сопровождении отряда эстиантов вернулась в Газарру.
Ни один из них не обернулся.

Ирруан сопротивлялся отчаянно, но недолго.
Мрачный, как грозовая туча, Кайнен взял город с такими маленькими потерями, что бывший таленар Тислен отказывался верить своим глазам. Однако верить все-таки приходилось.
Аддон берег солдат, как пальцы собственной правой руки. Он заставлял их маневрировать, совершать ложные вылазки, обстреливать из бираторов городские кварталы, чтобы горожане вынудили своего правителя сдаться, – и в конце концов добился своего. Но содеянное было ему явно не по душе.
Новый таленар впервые в жизни завоевывал, а не оборонял. И сознание того, что он проливает кровь таких же беззащитных стариков, женщин и детей, как и те, что по-прежнему ждут его в Каине, отравляло душу Аддона ядом.
Прорицатель Каббад неотлучно находился при Друге.
– Мне тошно, – пожаловался Кайнен, глядя, как течет неостановимый поток его солдат в широкую брешь, образовавшуюся на месте рухнувших ворот.
Он, как мог, старался остановить грабежи и убийства, но газарраты словно обезумели. Там, где проходили милделины, не оставалось живых; тезасиу и раллодены атаковали дворец орфа; душераздирающие крики неслись со всех сторон – горожане с упорством обреченных защищали дома, и довольно большой отряд ирруанцев засел в храме Улькабала, несколько десятков эстиантов преследовали бежавшего в отчаянии правителя Турнага; большой отряд копейщиков прошагал мимо своего командира по направлению к…
– Храм Эрби! – закричал Кайнен, будто из него вынимали сердце.
Он живо представил себе, что произойдет сейчас у входа в заброшенный храм, где трое кротких и беззащитных старичков обязательно будут защищать свою богиню.
Он нахлестывал коня, и бедное животное храпело под ним, не понимая причин внезапной ярости обычно спокойного хозяина. Конь не мог пробиться через плотную толпу воинов, и Кайнен принялся раздавать удары древком дротика. Он колотил солдат, он изрыгал проклятия, он был страшен – и они расступились перед ним, сообразив наконец, что таленара надо пропустить вперед.
/И дался же ему этот нищий храм. Тут одна пыль да трава – ни золота, ни драгоценной утвари, ни молодых и сильных пленников./
Кайнен в сопровождении изменившегося в лице Каббада ворвался во двор храма как раз в ту минуту, когда небольшая группка из пяти или шести раллоденов – только что из гущи сражения, со свежими отметинами, в потемневших от крови и грязи доспехах – пыталась пройти мимо старичка,
/О боги/ Это же тот самый, что подарил мне амулет. Денег еще брать не хотел… Я положил на блюдо для пожертвований, и там была только пыль… Его зовут У клак. Нет! Только не это…/ который закрывал своим телом ветхие двери./
Воины были молодые, опьяненные запахом крови и огня, ошалевшие от вседозволенности победители, и им было уже все равно, кого убивать. Веселые, не боящиеся гнева богини, которая согласна жить в такой нищете. Да они и не знали, кому принадлежит этот храм.
Старичок схватил копье
/откуда он его достал, только что ничего в руках не было?!/
и с натугой приподнял его так, чтобы острие было направлено в сторону солдат.
События развивались стремительно, и протестующий, отчаянный крик Кайнена слился с предсмертным слабым вскриком жреца.
– Его зовут У клак! Его зовут У клак! – зачем-то исступленно кричал таленар, и испуганные раллодены кинулись врассыпную: слишком уж был он ужасен, такой же окровавленный, грязный, как и они, но какое же пламя пылало в его глазах.
– Он его даже удержать не мог, слишком тяжелое, – прошептал Аддон, прижимая к себе безвольное тело – легкое, иссохшее стариковское тело того, кто так недавно делил с ним свой нищенский кусок хлеба.
– Я должен был догадаться. Должен!
– Все повторяется, друг Аддон, – тихо сказал Каббад, наклоняясь над стариком. – Все мы расплачиваемся за содеянное, и иначе не бывает.
– Я так и не вспомнил, кому принадлежал этот проклятый храм в Паднату.
Возле таленара неслышно и робко выросла фигура в дорогих доспехах.
Расширенные от возбуждения зрачки, белое лицо, тонкие и благородные черты, прямая осанка, гордый разворот плеч… Чудо что за воин.
– Прости меня, таленар, – сказал он, и Кайнен понял, что именно этот юноша пронзил мечом несчастного старика. – Не знаю, что на меня нашло? Он ведь и копья удержать не мог, слишком был слабый. И храм этот жалкий, и старики заброшенные и несчастные.
Там еще двое сидят, я им хлеба и мяса оставил. Сушеного. Мне правда жаль… Но я понимаю, что теперь ничего не изменишь. Что будет со мной, таленар?
– Будешь видеть его во сне, а иногда и наяву. И отчаянно пытаться вспомнить, как же его звали, и решить неразрешимую загадку: отчего ты ударил его? Он ведь такой беспомощный.
Тебя как зовут, сынок?
– Аддон. В твою честь, таленар Кайнен. Я Аддон Антее. Мой отец, Рия Антее, был с тобой в битве при Паднату, и в Габаршаме, и…
– Довольно, иди, – глухо приказал военачальник. – И постарайся искупить это преступление, иначе оно догонит тебя через десятки ритофо.
Воин легко поклонился и убежал.
На его лице была написана растерянность.
Кайнен медленно оглянулся.
Зарево пожара. Тела, тела, тела… В неестественных позах, в самых неожиданных местах, нанизанные на копья, пронзенные мечами и стрелами, обгоревшие, разбившиеся, свисающие безвольно со стен. Среди мертвых – женщины, старики. Дети?! Разграбленный город, свалка бездомных вещей, у которых больше нет хозяев. Глиняная игрушка – ярко раскрашенная рыбка с глуповато-веселой мордочкой – валяется у закопченной стены.. Чья-то рука в бурых и засохших потеках крови подбирает ее…
Он уже все это видел недавно. Да что же это за наваждение?! Каббад держал в руках рыбку с ярко раскрашенной глуповатой мордочкой:
– Наше прошлое постоянно будет преследовать нас, друг Аддон. А мы пойдем вперед: у нас нет иного выбора. Мститель уже явился в этот мир, и времени почти не осталось.
Царица Аммаласуна права – все это необходимо; мы будем расплачиваться за каждую каплю невинной крови, пролитой сегодня, и нет нам ни прощения, ни оправдания. Такова цена.
В этот момент на подворье храма ворвался всадник на взмыленном жеребце, и копыта коня выбили звонкую дробь по каменным плитам.
– Таленар Аддон! – доложил запыхавшийся гонец. – Турнага схватили!

К ногам Кайнена почтительно положили напитанный темной влагой мешок. Он даже не стал спрашивать, что в нем, а просто взял его и забросил на спину шарахнувшегося в сторону коня.
Царица Аммаласуна хотела получить голову мятежного орфа Турнага?
Что ж, она получит ее…


ГЛАВА 7

1

Он с каждым днем становится сильнее, – заметил воин вполголоса.
– Да поставь ты куда-нибудь эту свою чашу, – раздраженно сказал горбоносый. – И что это за привычка – изрекать очевидные вещи?
– Пора бы приниматься за дело.
– Не беспокойся. Все и без нас идет как должно. Скоро в Раморе появится новая сила, на которую мы сможем опереться в нашей священной борьбе.
– Звучит красиво и складно. А как на самом деле?
– Так, как звучит. Красиво и складно. Я всегда восхищался людьми, ты же знаешь. Никто из наимудрейших и наимогущественнейших не побудит их быть столь же кровожадными, нетерпимыми, свирепыми и отчаянно отважными, как их собственная ненависть ко всему, что хоть немного отличается от них.
– Они похожи на нас.
– Или мы на них. Старик Лафемос любил порассуждать на эту тему.
– Не хотел бы когда-нибудь очутиться на его месте. Меня тревожит только одно: а вдруг наш поборник справедливости все-таки сможет вмешаться в ход событий, изменить будущее?
– Вряд ли. Мы отняли у него все, кроме бессмертия. Да и о нем он постепенно забывает. Ведь с каждым тысячелетием он все больше и больше становится похожим на настоящего человека.


– Странный ты бог, – сказал Кайнен, устраиваясь на толстом и мягком ковре.
Он успел подумать о том, что придется сильно отклоняться назад, чтобы беседовать с бессмертным, но тут ковер поднялся в воздух и повис на одном уровне с огромной головой Шигауханама.
– Так будет удобнее; Не правда ли?
– Очень странный, – подтвердил человек.
– Я не странный, – мягко заметил Шигауханам. – Я такой, какой есть. Я просто непривычен твоему взгляду и разуму. А вот ты – ты действительно странный. Стоило цвету твоей кожи измениться, как ты решил, что жизнь закончена, и даже обвинил меня в убийстве твоей личности. Ты полагаешь, так и должно быть?
– Что же в этом необычного? Вообрази, великий, что ты проснулся однажды утром маленьким, размером с Вувахона, без твоих смертоносных мечей, без этого могучего хвоста, без твоих воинов, наконец. Или представь себе, что ты, ну, улетел к звездам и твои дети остались здесь одни. Каково тебе будет?
– Какая разница?
Любой из моих детей значим и важен. Любой из них умеет делать прекрасные вещи и самостоятельно принимать решения. Любой из них может породить себе подобного и положить начало новому Роду. Если завтра меня не станет, они продолжат строительство городов, вырастят то, что вы называете садом, создадут удивительные вещи, которых не было до них. Они будут беречь друг друга, защищать и кормить. Ибо они делают это не из страха передо мной, не из боязни грядущего наказания, буде не станут повиноваться, а потому что иначе нельзя.
Нет братьев более верных и надежных, чем мои дети.
Во всяком случае под этим небом.
Что до меня – если мне суждено будет лишиться внешней, телесной оболочки, а с ней и моей силы, то это тоже не имеет ровным счетом никакого значения. Ведь это все равно буду я.
И мои дети так же станут прислушиваться к моим советам и так же подчиняться приказам. Неужели ты думаешь, Двурукий, что сейчас я бог, потому что сильнее и больше?
Можешь не отвечать. Я и так знаю, что ты думаешь, и если бы я умел бояться, то это пугало бы меня.
Впрочем, я действительно боюсь людей.
Знаешь, что пугает меня в двуруких? Безумие и одержимость.
Ты не задумывался над тем, что случилось внутри тебя после возрождения – изменился ты в лучшую или худшую сторону? Но ты переполошился из-за того, что твоя кровь стала другого цвета. И даже не заинтересовался тем, что эта кровь намного лучше человеческой.
Руф заскрежетал зубами.
– Ты слишком по-человечески воспринимаешь мои слова. – В мысли-голосе бога послышались грустные нотки. – Даже теперь, когда ты так же близок нам, как и к людям. Я имел в виду лишь ту разницу, что нынешняя кровь поможет тебе избавиться от любых болезней:
Она уничтожает самую возможность заболеть. Теперь любые твои раны будут заживать быстрее и никогда не воспалятся, а чудовищные эпидемии, которые губили целые города твоих собратьев, не коснутся тебя. Более того, твоя кровь сможет лечить и других, только не торопись отдавать ее по капле каждому встречному.
И поскольку человек молчал, Шигауханам научал неторопливо повествовать о том, что произошло в невозможно далеком прошлом. – Мой отец, великий и могучий Шисансаном, некогда прибыл в этот мир и восхитился им. Он породил множество существ, дабы они украсили его новую родину и сделали ее такой прекрасной, какой она заслуживает быть. Он не учел, что боги Рамора не позволят ему жить в мире и покое.
Вот скажи, Руф, что ваши боги создали? Кроме собственных культов, кроме странных обрядов и кровавых жертвоприношений? Что они сделали, чтобы Рамор стал лучше? Отчего вы все время воюете, лжете, предаете, убиваете себе подобных? Вам не страшно так жить?
– Руф Кайнен, мертвый человек, испытывал разные чувства, слушая чужого
/своего/
бога. Он успел пережить и ненависть к нему, и благоговение, и восхищение, и отчуждение. Единственное, чего он не чувствовал, – это страха. Может, оттого, что мертвые страха не имут?
– Люди таковы, каковы их боги, – молвил он. – И не убеждай меня в том, что вы живете как-то иначе. Скажи, среди твоих детей не бывает предателей и лжецов? Трусов и безумцев?
– Боги таковы, каковы их люди, – заколебалось пространство от громовых раскатов голоса Шигауханама. Это было похоже на горную лавину или бурю посреди океана. – Предательство… Я обладаю памятью моего бессмертного отца и потому понимаю, о чем ты говоришь. А вот мои дети этого никогда не поймут, и не пытайся им объяснять. Мы живем иначе, мы не зависим друг от друга, поэтому каждый в своем роде совершенен. Но вместе мы способны создать то, на что не способен каждый в отдельности.
Мы приходим в мир, твердо зная, в чем состоит наш долг, и обладаем всеми возможностями и умениями, чтобы его исполнить.
– Тогда зачем им ты?
– Я прошлое их отцов и будущее их детей. Они преданы мне, потому что не умеют предавать в первую очередь самих себя. В отличие от Двуруких, которым ничего не стоит отказаться от самых близких и даже от собственного «я».
Руф закрыл глаза и прикусил нижнюю губу.
– Я не стану убеждать тебя, – продолжал бог. – Ты и сам все увидишь. Я только скажу, что мой отец, чья душа и память хранятся во мне, словно величайшее сокровище, хотел жить в мире с теми, кто населял Рамор. И меня он оставил здесь только для того, чтобы совершить вторую попытку – чтобы еще раз выстроить города аухканов, развести цветы, создать красоту. И убедить людей в том, что мы можем понять друг друга и не враждовать.
Я знаю древние легенды твоего народа. В них меня называют Мстителем, который придет, чтобы собрать свою кровавую жатву. Двурукие совершенно не ценят свою кровь и оттого бездумно ее проливают. И меня это пугает и настораживает. Потому что я очень боюсь, Руф, что мне, как и Шисансаному, просто не позволят быть добрым, любящим и честным. Я опасаюсь, что меня вынудят воевать. А ты видишь, как сильны мои воины и сколько смертей будет на их совести.
Руф не придумал ничего лучшего, чем спросить:
– А у них есть совесть?
Сверкающие глаза Шигауханама были похожи на россыпь драгоценных камней. Разве самоцветы могут иметь собственное выражение? И все же Кайнену показалось, что бог взглянул на него с укоризной.
– Они все – разумные существа. Разум начинается там, где есть совесть и честь.
Руф подумал, что человеку это не очень понятно. Разум человека начинается совсем в другом измерении.

2

Оказалось, что четверо новых друзей /братьев/ Руфа Кайнена так и не покинули тронный зал.
Шанаданха и Шрутарх безмолвными изваяниями замерли на почтительном расстоянии от беседующих. Садеон хлопотал над чем-то небольшим – Руфу не было видно, над чем. Крошка Вувахон задумчиво ткал цветной коврик, на котором все явственнее проступало изображение… Двурукого.
– Ты мягкий, – пояснил он, уловив изумленную мысль человека. – Тебе нужно мягкое гнездо, чтобы хорошо отдыхать. Я делаю тебе подстилку для гнезда. И ты тоже будешь видеть, что она твоя.
Руф был растроган. Он не знал, понимают ли его друзья, что такое «тронут», но они почувствовали охватившее его волнение и
/невозможно чувствовать нежность к двум прирожденным убийцам, ходячей смерти, безразличной ко всему, и двум гигантским гусеницам или личинкам, пусть даже они ткут ковры и выгрызают из камня статуи!
Но я чувствую.
Пожалуй, чувствую больше, чем по отношению к людям, которых я был обязан любить./ нежность. В голове Руфа уютно устроились четыре приветливые улыбки. Он не знал, как это может быть, но уже не задавался глупыми вопросами.
Непроницаемые выражения морд
/лиц, /
больше не мешали ему. Он понимал, что хотели сказать четверо аухканов, и Двурукому казалось, что он видит, как они улыбаются. Как раскрываются в невозможном движении мощные клыки, и тусклый блеск черных кинжалов ничем ему не грозит. ..
Улыбка.
– Ты хорошо говорил с Шигауханамом, – сообщил Садеон. – Вы достигли понимания. Пойдем, тебе нужны доспехи, а то ты совсем не защищен.
Шрутарх и Шанаданха задвигались. Вувахон тремя ловкими движениями свернул недоплетенный ковер и уложил в верхней части туловища.
– Мы возвращаемся в пещеру? – спросил человек.
– Нет, мы идем в Город.
И столько гордости и восхищения своим городом, столько любви к нему, словно он был живым существом, прозвучало в мысли-голосе Садеона, что Руф сразу понял – аухканы и их творения были единым целым.
Город был действительно прекрасен.
Строители лепили «здания» из того же странного материала, который человек видел в подземном зале. Оказалось, что шетширо-циор производят его сами, выделяя бесцветное вещество, похожее на морскую пену, которая скапливается у берега. Затем они придают пене нужную форму при помощи мощных челюстей и многочисленных лапок, и она застывает на воздухе. Высыхая, пена приобретает самые разные оттенки – нежно-зеленый, розовый, желтый, светло-голубой…
Пока несколько строителей придают будущему «зданию» основную форму, другие украшают его обработанными кусками древесины, камнями – и драгоценными, и обычными (только бы казался красивым), раковинами, песком. В ход идет почти все, что валяется под ногами, и готовое здание выглядит в результате словно детский прекрасный сон.
Когда-то Либина рассказывала Руфу, что в Шэнне, на ее родине, люди верят в таинственное божество травы, цветов, бабочек, звонких пташек, поющих крохотных ручейков, к которым равнодушен высокомерный Улькабал. Говорят, что это божество зовут Кима. Когда солнце всходит и когда оно опускается в лазурные воды моря Лулан, окрашивая их золотом, Кима выходит на цветущие луга и играет светилу веселые и печальные мелодии на сладкоголосой флейте-су фадре.
Руф подумал, что это чудесное божество было бы счастливо поселиться в городе аухканов.
Здесь вились по лепным стенам пышные причудливые растения, и маленькие садовники такивах-ниан копались в их корнях, удобряя почву и уничтожая вредителей; здесь бриллиантовыми каплями разлетались брызги воды, когда рукотворные водопады обрушивались со скал в неглубокие озерца, на берегах которых росли цветы и деревья, принесенные аухканами из леса. Здесь крыши домов были покрыты цветными мхами и лишайниками, и повсюду весело чирикали пичужки и порхали яркие бабочки.
Кто-то приютил на крыше своего обиталища, похожего на витую раковину, цветущий куст люзеска; кто-то приладил маленькое изваяние масаари-нинцае…
В небольших бассейнах плескались
/дети/
существа, похожие на масаари-нинцае, однако размером с ребенка, которому едва исполнилось три-четыре ритофо. Впрочем, их серповидные конечности и кинжальные клыки выглядели очень внушительно.
Вокруг этих бассейнов воздух был буквально пропитан радостью, покоем и весельем. Во всяком случае так понял эти мысли человек.
Садеон довольно долго не беспокоил Руфа, давая ему возможность насладиться открывшимся зрелищем. И лишь когда человек начал тревожно оглядываться, дабы убедиться в том, что спутники не покинули его, поманил Двурукого за собой:
– Идем, идем к оружейникам. Пока ты спал в гнезде, мы изготовили доспехи, которые ты будешь носить.
Большую нору (пещеру? грот? – Руф не знал, как определить это помещение, частью возведенное аухканами, частью размещавшееся в естественной полости в горной породе) заполняли странного вида масаари-нинцае. Присмотревшись, Кайнен понял, что так удивило его: эти воины были неполноценны. Точнее – не полны. У многих отсутствовали конечности, у некоторых на туловище или на мощных ногах виднелись зажившие раны, больше похожие на ямы, выбитые в темном металле. у кого-то отсутствовали хвосты, у кого-то были повреждены черепа или не хватало глаз.
– Инвалиды, калеки! – молнией пронеслось в голове.
– Нет, – мягко поправил человека вопоквая-артолу, ползший следом. – Это воины, побывавшие в битве, которым не суждено восстановиться. Но они разумны, они хранят память о прошлом своих предков, преданы братьям и готовы исполнять свой долг. Отчего же ты считаешь их уродами?
Видимо, так малыш определил для себя слово-образ «калека».
Руфу стало стыдно.
Особенно неуютно он чувствовал себя оттого, что все масаари-нинцае, трудившиеся в оружейной, воспринимали его появление совершенно спокойно. Он, Двурукий, не вызвал у них ни удивления, ни отвращения, ни враждебности, ни иных неприязненных мыслей. Воины приветствовали его как равного, как если бы видели перед собой пятерых аухканов.
– Твои доспехи ждут тебя, брат Рруфф! – сказал один из них, исполинского размера масаари-нинцае незнакомого человеку рода. Уловив мысль-вопрос, он пояснил: – Меня зовут Зеенар, я принадлежу к славному племени жаттеронов.
Кайнен подумал, что жаттероны могут сравниться с милделинами в войске людей. Огромные, даже на фоне пантафолтов, более громоздкие, не такие подвижные, но мощные, словно каменная глыба, с тяжелыми верхними конечностями, похожими на лезвия секир, двумя мечами и двумя клешнями. Хвост жаттерона напоминал булаву, усеянную толстыми и очень острыми шипами. Правда, поднять такую булаву не смог бы ни один силач человек. Череп был увенчан острым костяным гребнем.
Сам Зеенар был серьезно искалечен. Только две нижние конечности и хвост, на который он опирался, остались целыми. С правой стороны туловища конечности отсутствовали, а с левой – матовый панцирь бугрился старыми шрамами.
Несколько созидателей шетширо-циор торжественно вынесли и положили к ногам человека нагрудник, поножи, которые состояли из двух частей и должны были закрывать ноги от щиколоток до бедер, шлем, наручи и длинный клинок, завернутый в мягкую серую ткань.
Руф протянул руку к клинку.
– Запоминай, Двурукий, – слова-мысли Зеенара обрушивались на Руфа, словно водяные валы, – это Арзубакан, что означает Сеющий Боль.
/Он говорит о нем словно о живом существе. Кто же ты, меч Арзубакан?/
И эхом откликнулись своды пещеры оружейников: мысли-голоса масаари-нинцае зазвучали одновременно и стройно, словно те пели гимн погибшему брату:
– Арзубакан из великого племени пантафолтов погиб в битве с двурукими, осаждавшими твой Город. Арзубакан из великого племени пантафолтов пресек жизни многих воинов врага и уничтожил их повелителя в неравном бою с ним и его охраной. Арзубакан из великого племени пантафолтов будет доволен, если Двурукий Руф возьмет его гуршил
/часть хвоста – вспышкой мелькнуло изображение перед глазами Кайнена/
и будет с честью носить его. Арзубакан будет спокоен, если брат по крови займет его место и будет защищать маленьких братьев, Город и владыку Щигауханама.
Два Созидателя подали человеку удивительное оружие, сделанное из длинного острого клинка пантафолта, к которому была приделана рукоять – точно по руке Руфа. Он принял клинок, и тот будто отозвался на прикосновение: легкий, гибкий, послушный малейшему движению кисти. Вдоль центральной части лезвия проходило странное вздутие, очень похожее на кровеносный сосуд, и аухканы пояснили, что это ядовитая железа, которую они будут постоянно наполнять для своего брата по крови по мере расхода яда.
Меч действительно ощущался словно продолжение собственного тела человека.
– Это Арзубакан, и он будет тебе верным братом, – завершили свою речь масаари-нинцае.
С заведомым почтением Руф поднял панцирь, который был не тяжелее, чем кожаная броня дилорнов, однако гораздо более прочным, чем бронзовые доспехи. Это человек смог оценить даже на ощупь.
– Твой панцирь и шлем носят одно имя, – обратился к Двурукому Зеенар. – Это Алакартай, Защитник.
– Алакартай, – подхватил хор масаари-нинцае, – из великого племени тагдаше согласился служить тебе верным братом в твоих боях и битвах. Алакартай из великого племени тагдаше возвратился в Город после сражения с двурукими, осаждавшими твой дом по имени Каин. Он был неполон. Когда Алакартай узнал, что брат по крови не имеет доспехов, он решил стать ему защитником, как того требуют долг и честь и как к тому призывает само его имя.
Потрясенный Руф дрожащими руками надел на себя панцирь
/Потрясенный Руф принял братские объятия Алакартая из славного племени тагдаше и постарался ответить ему всей любовью и признательностью, которую нашел в своем сердце/ и водрузил на голову шлем. И то и другое облекло его и устроилось на человеке, будто действительно принадлежало ему от самого рождения.
Панцирь был выстелен изнутри мягкой пружинящей тканью, и Вувахон довольно застучал по полу крохотными коготками, услышав безмолвное одобрение Кайнена. Так же был оснащен и шлем; выпуклые темные прозрачные пластины надежно защищали глаза человека и давали возможность великолепного обзора, совершенно невозможную в обычном шлеме. Кроме того, череп Алакартая был таким же легким, как и прочие покровы аухканов, и плотно прилегал к голове. Через пару текселей Руф вообще забыл о том, что на нем что-то надето.
В таком шлеме было удобно сражаться даже В яркий солнечный день и стоя лицом к солнцу, в таком шлеме и панцире Руф чувствовал себя вдвое, а то и втрое сильнее. И он был надежно защищен не только самими доспехами, но и
/любовью?! /
тем, что несла их душа. Отчего-то Кайнен был уверен в том, что душа аухканов, сделавших ему такой невозможный среди людей подарок, осталась рядом с ним.
Шлем был усеян шипами и наростами, складывающимися в диковинное образование, которое, впрочем, Руфу не мешало. Кто-то из масаари-нинцае сказал, что после научит человека, как пользоваться этим дополнительным оружием.
Человек был удивлен лишь тем, что шлем-череп Алакартая пришелся ему впору.
– Алакартай был очень молод, – пояснил Садеон. – Примерь и остальные доспехи.
Двурукий надел поножи и наручи, которые на сгибах скреплялись удивительным гибким материалом и совершенно не затрудняли движения.
– Это Суашин из славного племени астракорсов… – И масаари-нинцае повторили весь обряд.
– Суашин означает Ловкий, – подсказал Шанаданха.
Странно, но Руфу вовсе не мешало, что кто-то постоянно заглядывает в его мысли и отвечает на них. Более того, он заметил, что все реже повторяет губами рисунок слов, которые думает.
Руф Кайнен, мертвый человек, стремительно становился аухканом.

На ночь человек вернулся в знакомую пещеру и улегся спать на ковре, который Вувахон успел завершить как раз к тому времени, когда солнце стало клониться к закату. Лежать на этой подстилке было еще уютнее, нежели в покинутой «колыбели», – ни одна неровность не ощущалась под ней, а сам материал, казалось, подробно повторяет очертания тела. Порой Руфу казалось, что он заснул в воде и потому не чувствует ничего, кроме упругого сопротивления.
Вувахон свернулся клубочком у него в ногах. Садеон уютно повис на каменном карнизе, прикрепившись к нему несколькими нитями, похожими на толстую паутину.
Шрутарх и Шанаданха спали, опираясь на хвосты, в нескольких шагах от человека.
Кайнен по-детски сопел, положив под голову руку, на среднем пальце которой сверкал алым сдеданный шетшироциор перстень. Созидатель слышал о таком украшении от масаари-нинцае, атаковавших лагерь варваров, и решил украсить своего человека.
/брата/ так, как тому может понравиться.
На сверкающей поверхности камня Созидатель вырезал изображение тагдаше Алакартая, который отказался от жизни аухкана, чтобы продолжить жить как часть Руфа Кайнена.
Садеону хотелось, чтобы Двурукий помнил о нем.

3

– Эльо Кайнен! Эльо Кайнен!
Громкий крик стражника вывел его из задумчивости.
Новый хранитель Южного рубежа и глава клана Кайненов, Килиан Кайнен, часто впадал в странное состояние и становился похожим на безмолвную статую. Или на спящего с открытыми глазами.
Со смертью Руфа Килиан не приобрел ничего из того, о чем мечтал.
А потерял все.
Когда войско возвратилось в Каин без Руфа, на Аддона Кайнена было страшно смотреть. Он ни в чем не обвинял сына, хотя Килиан не слепой и видел, что отец не доверяет ему, не допускает возможности того, что Руфа могли застигнуть врасплох варвары. Подумалось даже, что нужно было рассказывать о каких-нибудь демонах, но Килиан боялся запутаться в собственной лжи. Варвары – они все на одно лицо, и описывать их не составляет особенного труда. Что же до демонов…
И Каббад, и У на, и отец живо вывели бы его на чистую воду.
Если бы еще не эти проклятые таблички.
Он был уверен, что Уна оценит его поступок, что она с благодарностью примет из рук брата и друга прощальный привет Руфа и одно это заставит ее искать у него сочувствия. И он сумеет пересилить муки совести, думал тогда Килиан, преодолеть жесточайшую душевную боль и поддержать любимую в ее горе.
Он был уверен, что рано или поздно печаль по Руфу станет светлой и тихой, а место мужа и возлюбленного займет тот, кто был рядом в самые страшные, самые тяжкие минуты жизни.
Но Уна не плакала.
И горе ее проявилось только в скорбных морщнках, обозначившихся в уголках рта, и блеснувшей внезапным серебром пряди. И во взгляде. Да, во взгляде, из которого бесследно исчезли свет и веселые искорки, те, что таились на дне ее глаз даже после смерти Либины. Этого Килиан никак не ожидал.
А спустя несколько дней в Каине появился Баадер Айехорн с большим отрядом раллоденов и милделинов.
Тогда и подтвердилось, что царь не получал никакой просьбы о помощи и гонца из Каина никто в Газарре не видел. Настало время и старому Микхи оплакивать своего внука.
Что же до Баадера, то царь только-только похоронил жену, умершую во время родов, и своего ребенка. Сын Баадера прожил несколько литалов, после чего отправился догонять мать, дабы вместе с ней переступить Порог. Баадер надеялся, что Ягма будет милостив к обоим, но сам собирался жить дальше. И в Каин прибыл только для того, чтобы забрать с собой Уну, точнее, уже не Уну, а царевну-наследницу, Аммаласуну из великого рода Айехорнов.
Оказалось, что ни для Каббада, ни для Аддона (в этом не было ничего удивительного), ни для самой Уны (а вот это Килиана поразило до глубины души) новость не была неожиданной.
И прежде отстраненная, Уна сразу стала чужой и далекой. Она не говорила брату ничего обидного или неприятного, но вскоре перестала говорить с ним вообще. Когда они оказывались рядом, Килиан чувствовал себя так, словно вошел в ледяной прозрачный ручей, сбегающий с гор.
Баадер торопил дочь, утверждая, что нельзя надолго оставлять Газарру без присмотра.
И Уна уехала, не мешкая ни тексели, тем более что Аддон выпросил у своего повелителя позволение покинуть Южный рубеж и отправиться на поиски легендарного старца Эрвоссы Глагирия – предсказателя, провидца и хранителя всяческих тайн…
– Эльо Кайнен!
Это его.
Но он по привычке реагирует со второго или третьего раза, ожидая, что откликнуться на зов должен его отец. Килиан Кайнен никак не может привыкнуть к тому, что теперь он хранитель Южного рубежа и глава клана Кайненов.
– Олькой опять ушел.
– Давно?
– Ну как бросились искать, так пару литалов минуло. А когда он на самом деле выбрался – так кто же его знает?
Кайнен в раздражении пристукнул кулаком по столешнице. Снова отрывать людей от дела, снова отправлять на поиски разъяренного топорника, который постоянно рыскал в окрестностях Каина, высматривая притаившихся палчелоров. Он не то чтобы рехнулся после смерти жены, но и в себя никак прийти не мог. Все чудились ему варвары на подступах к цитадели, все не давала покоя ночная тишина: казалась подозрительной.
Правда, благодаря такой его бдительности один раз удалось поймать воришку новобранца из Газарры, который интересовался драгоценной утварью в святилище Тетареофа, а во второй – подстрелить довольно крупного эфпалу, который караулил в зарослях на берегу речушки Оломи, после недавних дождей снова вернувшейся в пересохшее было русло.
По утрам туда бегали ребятишки, и вполне могло статься, что эфпалу похитил бы одного из них.
Так что сильно Олькоя за его отлучки не наказывали. Однако Килиан боялся, что однажды топорник не удержится и пересечет границу палчелорских земель. И кто знает, что будет с ним.
– Вот что, Лиал, – сказал он после недолгих раздумий. – Возьми с собой рыжего Рюга и еще кого-нибудь из новеньких. Да воспользуйтесь случаем, покажите новобранцу окрестности, растолкуйте, что к чему. Проведите тренировку…
– Хорошо, эльо Кайнен.
Воин тяжело переступил с ноги на ногу, но уходить не спешил.
– Что еще? – спросил Килиан немного резче, чем ему хотелось бы.
– А что, от таленара Аддона никаких вестей? – неуверенно молвил Лиал.
– Пока нет. Не бойся, гонца с письмом не пропустишь.
– Оно, конечно, так. А все же поинтересоваться не мешает… Не то что при жизни командира Руфа – загодя скажет, едет гонец или ветер пустую пыль по дороге гоняет. Вот было чутье.
Когда-то, ритофо три тому, едва появившись в крепости, Руф спас жизнь этому топорнику, и теперь Лиал искренне тосковал по нему. Впрочем, по Руфу здесь тосковали многие.
Килиан с неожиданной злостью подумал, что его отсутствие гораздо меньше взволновало бы людей.
– Ну дак я пошел, эльо Кайнен. И милделин пошагал к двери. Килиан отрешенно глядел ему вслед. Надо собраться с мыслями и заняться делами. Перед отъездом в Газарру, где он должен был принять из рук царицы Аммаласуны золотой раллоден таленара,
/Я еще не успел привыкнуть к тому, что Уна не моя сестра, не дочь моих родителей, а дитя Баадера Айехорна и Сиринил Кайнен, как она становится еще и полновластной правительницей и моей госпожой. И теперь она еще дальше от меня, чем тогда, когда уезжала из Каина, чтобы вступить в права наследования…/
Аддон Кайнен настойчиво советовал сыну держать ухо востро, смотреть в оба – и сумел произнести все соответствующие банальности, прежде чем неохотно признал, что грядет война. И война эта может стать последней для нынешнего поколения людей, как некогда покончила с целым миром долгая и кровопролитная война людей с чудовищами.
Тем самым Аддон признал, что старые легенды суть правда, просто правда, случившаяся так давно, что ее почти никто не воспринимает всерьез. Мало ли что было в начале времен?
Кайнен был немногословен и крайне осторожен в выборе слов. Будто и сам до конца не верил в происходящее.
Но Килиан, видевший побоище в лагере палчелоров собственными глазами, в предостережениях и наставлениях более не нуждался. Он был словно стрела, выпущенная из тезасиу прямо в облака: как бы высоко она ни взмыла, однажды достигнет крайней точки и после этого устремится вниз. Еще ни одна стрела не задержалась в небесах.
Килиан Кайнен, хранитель Южного рубежа, достиг крайней точки напряжения. Каждую тексель, каждый литал он ждал нашествия. Нет, не так.
НАШЕСТВИЯ.
И он не знал, как противостоять этому врагу. То же чувствовал и его отец. Именно поэтому таленар Аддон Кайнен – вопреки собственным убеждениям, вопреки нежеланию проливать кровь братьев и вести захватнические войны – готовился к походу на Ирруан, который был первым в длинном списке раморских городов только лишь потому, что дал формальный повод к войне.
Килиан знал, что следующим станет Шэнн, а за ним наступит черед непокорной и могущественной Ардалы с ее непобедимым флотом.
И новый хозяин Каина уже испытывал ненависть и к жителям этих государств, буде они не покорятся царице Аммаласуне, и к тем, кто явится из тьмы небытия и самим фактом своего существования будет угрожать людям. Он ненавидел их, хотя плохо представлял, как же они выглядят – чудовища, порожденные чернотой ночного неба. Все, что он знал о них, – это то, что они способны переру6ить человека пополам или разорвать его на части; а еще – изображение на перстне отца и череп, хранящийся в храме Суфадонексы и воспринимающийся как еще одно причудливое украшение в обители грозного бога.
Он не понимал их и не желал понимать, он не встречал ни одного из них и не желал встретить. Он только догадывался, что кровь у них голубая. И все-таки этого было достаточно для того, чтобы Килиан Кайнен тонул и захлебывался в ненависти.
Потому что в мире не существует пустоты. Там, где нет любви, пускает корни ненависть. Там, где нет добра, поднимает голову зло. Отсутствие света – это не ничто, но мрак…

4

– Здравствуй, сын Шисансанома.
– Здравствуй, друг моего отца. Зачем ты пришел?
– Хочу просить тебя пощадить людей. Не убивай их. После этой войны снова не останется никого живого.
– Не меня надо просить, но иных. Для меня ценность каждой жизни, пусть даже крохотной и незначительной, абсолютно очевидна. Я не собираюсь начинать войну. Я жажду мира, так же как и мой отец. Ты помнишь…
– Помню. Когда-то я приходил к твоему отцу, чтобы убедить его покинуть наш мир. Здесь вам нечего делать, здесь вы чужие. Боги Рамора не успокоятся, пока не уничтожат вас. Уходи, Шигауханам, и ты сохранишь жизнь. Отчего бы тебе не подыскать иную землю и уже там создать новое поколение аухканов, возвести города и вырастить сады? Ах, какие сады я увидел по дороге сюда! Я желал бы жить среди них…
– Так почему я не могу оставаться тут и жить в мире с остальными? Я не посягаю на их власть, я не жажду чрезмерного… Ведь я родился на этой земле, и она настолько же моя, насколько и ваша. Отчего мне навязывают войну? Не потому ли, что твои боги не желают мира ни с кем – ни друг с другом, ни с иными. Посмотри, что они сделали с Данном, с Каббадаем и Эрби. Погляди, что стало с тобой! И потом, как я оставлю свой народ?
– Ты выживешь без него. Ты же бессмертен.
– Выжить и продолжить свое существование – еще не значит жить. Бог остается богом только тогда, когда продолжает созидать. Иначе он ничего не стоит. Бессмертие без созидания и любви – это мука и наказание, а вовсе не счастье.
– Смешно.
– Что, друг моего отца?
– Смешно, что мне это рассказывает существо, по определению свободное от чувств, лишенное эмоций, живущее только холодным разумом.
– Я уже не таков. Я сын любящего Шисансанома.
– Я понимаю, многорукий. Но другие… другие не захотят понимать.
– В этом вся беда. Они не хотят , и ничего не изменить. Скажи, если я не двину войска против них, что станет с моими детьми?
– Их уничтожат.
– Так зачем мне соглашаться на твое предложение?
– Чтобы спастись. Впрочем, ни твой отец, ни ты не способны думать, как мы. Я сужу по себе – старый жалкий бог, лишенный всего, кроме бессмертия. И я хватаюсь за него, как за соломинку, потому что я неистово хочу жить, Шигау ханам.
– Я тоже. Но я хочу жить достойно. В отличие от моего отца, который действительно был чужим здесь, я – дитя этого мира. Я пробовал на вкус воду из раморских ручьев. Я бывал на дне океана. Я поднимался к нашему солнцу. Это все – мой дом. И я не хочу другого.
– Красивый ответ. Но жизнь некрасива, мечтатель.
– Я не умею мечтать.
– Это тебе только кажется.
– Как твои сады, друг моего отца?
– Прекрасно. Они моя единственная подлинная радость и гордость.
– В том краю, – внезапно произнес Шигауха-нам, – где старик без меча оживляет цветы, где слепой прозорлив и ему даже жребий не нужен, в том краю, где влюбленным даруют счастливые сны, мы сойдемся однажды все вместе на дружеский ужин…
– Я уже слышал эти строки. Для каждого они означают что-то свое, каждый произносит их по-своему. Ты сам мог бы придумать что-либо подобное?
– Нет. Но я бы хотел…
– Круг замыкается, Шигауханам, и мне горько, что ничего не удалось изменить.
– Кто знает, друг моего отца. Возможно, не все так безысходно и страшно.
– Люди говорят, что надежда умирает последней. Будем надеяться, что строки эти окажутся пророческими, так и случится: однажды мы сможем собраться все вместе. За дружеской беседой.
– Приход сюда грозит тебе бедой?
– Думаю, нет. У меня больше нечего отбирать.
– Кроме бессмертия.
– Ты только что сам сказал: бессмертие без созидания – это мука. Иногда я хочу отмучиться и успокоиться навеки.
Прощай, многорукий. Я желаю тебе удачи.

Старик легко прикоснулся к руке слепого юноши, приглашая его следовать за собой. Тот улыбнулся светло и радостно, обратив незрячие глаза к восседавшему перед ним исполинскому существу, которое на первый взгляд казалось смертоносным, чудовищным и безжалостным. Но юноша был слеп и потому видел нечто совсем другое.
Они со стариком сели в серебристую ладью, и она отправилась в неспешное плавание по изумрудно-зеленой реке, протекающей между плетущих берегов.
Была ли та река, или она существовала только для того, чтобы по ней могла проплыть ладья?.. В любом случае на зеркальной глади воды плясали солнечные зайчики.
А Великий Аухкан сидел под ночным небом. И черная бездна глазами золотых звезд заглядывала в алые звезды его глаз.
Он не стремился туда.
Он был дома.


ГЛАВА 8

1

Покажи мне свой Город, – попросил Вувахон.
Шетшироциор изъявил полное согласие с просьбой своего брата. Ему тоже было интересно, как выглядят города людей.
Руф задумался: что вспоминать?
Убогие, по сравнению с виденными здесь, дома, сложенные из глыб песчаника? Прямые углы, плоские кровли, никакой зелени. Это в Газарре, говорят, вокруг храмов и дворцов растут фруктовые деревья, одаривая своей благодатной тенью прохожих.