Да.
– Нет, что чудовища добрее нас и хотят, мира.
– Нет, конечно. Это ведь Руф. Он всегда жил под другим небом.
С завтрашнего дня начинай готовиться к самой страшной войне, какую только можешь себе представить.

4

Аддон Кайнен никогда не думал, что старики могут быть такими выносливыми. Сперва он уговаривал Каббада не следовать за ним, утверждая, что прорицатель просто не выдержит бешеной гонки, однако спустя какое-то время следил только за тем, чтобы не отставать от своего друга.
Они загнали двух коней, как на крыльях несясь к Южному рубежу. И если у таленара хватало сил думать, то он думал именно о том, кто из них двоих более достоин называться великим воином. Каббад сидел на коне непозволительно свежий и бодрый, а Аддон держался из последних сил.
Когда на одной из коротких остановок он снял со своего рыжего иноходца попону, то ее пришлось выкручивать, настолько она пропиталась потом. Благородное животное качалось от усталости и закатывало глаза.
Им повезло, что на дороге встретился отряд эстиантов, идущий из Газарры. Узнав таленара, они безропотно дали ему свежих лошадей, а рыжего пообещали привести в цитадель в целости и сохранности. Кайнен был этому обстоятельству весьма рад, так как привязался к рыжему, которого несколько неосмотрительно назвал Ажда, тем самым намекая на его связь с огненноглазым Ажданиокой, прекраснейшим из бессмертных Рамора – повелителем пламени.
Они спешились у ворот Каина перед рассветом, и Аддон принялся рукоятью меча изо всех сил колотить в бронзовые ворота.
– Это еще что за демона принесло?! – спросил сверху грозный голос, отчетливо слышный в предрассветной тиши. – Сейчас отведаешь и стрел, и огня.
– Это я, таленар Кайнен! Открывай немедленно. В крепости засуетились и забегали, однако ворота долгое время оставались запертыми. Все решилось только с появлением встревоженного Килиана.
Когда же тяжелые створки наконец разошлись в стороны, взгляду изумленного Аддона предстала толпа вооруженных людей с факелами и – отчего-то – амулетами против ночных чудовищ, злых духов и прочей нечисти.
– Что у вас происходит? – сурово вопросил он.
– Видишь ли, отец…
Но тут, растолкав воинов, выбежала ему навстречу Уна
/без царского венца, без толпы слуг и воинов охраны, без этого непомерного количества украшений, прежняя милая девочка, которая сводила его с ума своими выходками/
и с радостным визгом повисла на шее.
На миг почудилось, что он перенесся в прошлое, что ничего страшного еще не случилось. Просто глава клана отлучался ненадолго и вот вернулся домой. И выйдет сейчас навстречу счастливая, сонная Либина, обнимет, обдаст теплом и запахом цветов и молока.
За это можно отдать все – жизнь, славу, будущее. Все. За один только день прежней жизни.

Трещал огонь в очаге. На столе источало соблазнительные ароматы жареное мясо, уложенное на простом глиняном блюде. Кувшин вина, несколько лепешек, зелень. Все это напоминало их дом, хотя домом давно уже не было.
Кайнен удивленно оглядывался: будто бы целая вечность пронеслась мимо него с тех пор, как он покинул Каин на нового хранителя Южного рубежа. А ведь и полного ритофо с тех пор не минуло. Но время исчисляется не текселями, не литалами, не лунами и не ритофо. Оно исчисляется тем, что ты испытал, что потерял, что понял.
И по такому исчислению он, таленар Великой Газарры, почти сравнялся с вечно живущими. Он был здесь со дня сотворения мира.
Древним и легендарным существом казался ему Аддон Кайнен, участвовавший в битве при Паднату и в Габаршамской резне. Сладким, но не менее далеким воспоминанием отзывалась в его душе неугасшая любовь к Либине. Ярким и волшебным сном представлялись серебряная ладья, диковинный сад Эр-воссы Глагирия и те вещи, которые он рассказывал.
Знакомые стены. Знакомые предметы. Отчего же он не узнает ничего?
Килиан, сын, обнял его при встрече, но не было радости в его объятии. Постарел эльо Кайнен – чуть ли не такой же взрослый и уставший, как отец. Попытался что-то объяснить, промычал невразумительное, махнул рукой и отправился на стены проверять посты.
Аддон смотрел на его сутулые плечи и чувствовал острую жалость, смешанную с ощущением невосполнимой потери. Этот Килиан вовсе не походил на того молодого задорного человека, которого он порывался постоянно воспитывать. Ему нечего было сказать, и он знал, что даже если выдавит из себя какие-то слова, то Килиан не услышит его за пустыми фразами.
Каббад бездумно жевал вяленый ракис. Его глаза ничего не выражали.
Уна сидела на ложе, подобрав под себя ноги и прижавшись к плечу Аддона щекой. Он не расспрашивал ее ни о чем – знал, что она сильная и сама все расскажет. Кто-кто, а его девочка ничего не утаит, какую бы боль это ей ни причинило.
– Он был здесь, – сказала У на почти спокойно.
– Кто? – спросил Каббад, хотя и так было ясно, кого имеет в виду царица. Но он боялся неправильно понять ее, боялся ошибиться.
– Руф приходил этой ночью, чтобы сказать, что те, кого мы называем чудовищами, порожденными чернотой ночного неба, на самом деле добрые и милые существа.
– Ты уверена, что это был Руф? – осторожно уточнил Аддон.
– Во всяком случае тот, кто еще недавно назывался Руфом Кайненом, – твердо ответила девушка. Тут выдержка изменила ей, и она залилась слезами. – Ах, отец, если бы ты видел его… Как хорошо, что ты его не видел!
– Что с ним?!
– Это уже не наш любимый Руф. Он… он сам сказал, я не поняла… в его жилах течет какая-то другая кровь. Он действительно умер и ожил, и теперь он не человек, а иное существо. Он все так же красив, но одновременно страшен: у него серо-синяя кожа, как клюв тисго. В свете факелов я увидела, что глаза сплошные – не то черные, не то фиолетовые, но разве в темноте разберешь? Очень темные губы… Ногти…
Но память, но голос, но слова!
Я не знаю, что мучительнее – пережить его смерть или это неожиданное появление в таком облике? Я так долго молила богов о возможности поговорить с ним, услышать от него, что он меня любит. Я приносила жертвы, я отправляла во все храмы богатые дары. А когда он оказался рядом, я почувствовала отвращение и не смогла его преодолеть.
А еще, отец, оказалось, что я даже не подозревала, насколько я изменилась. Где та девочка, что могла бы принять Руфа Кайнена любым – даже таким непохожим, совсем другим? Ее тоже нет, отец! Я – царица Аммаласуна, и я не имею права верить тому, кто не с моим народом.
Помнишь, вы с Каббадом твердили, что человек привыкает ко всему? Кажется, я привыкла быть страдающей царицей, и мне стало страшно, когда все могло измениться. Что если мне нужен уже не Руф, а только память о нем? Память, в которой он будет таким, каким я желаю его помнить… Как быстро я заменила живого человека бесплотной и безгласной тенью… Руф оказался по другую сторону крепостной стены.
Знаешь, что служит ему шлемом? Череп, такой, как на твоем кольце; такой, как тот, что хранится в храме Суфадонексы, – голова чудовища с огромными глазами, с шипами и выростами. Он облачен в панцирь и вооружен клинком, которого никто и никогда из людей еще не видел. Он не просто чужой, отец. Он – воин чужой армии. Враг.
Руф Кайнен, самый великий воин Каина, пришел в свой дом как посланник нашего жесточайшего врага. Он за них и, значит, против нас.
И я будто бы заново переживаю день его смерти. Он погиб еще раз, но теперь унес с собой не только наше с ним общее будущее, но и ту любовь, что хоть и мучила, но освещала мне путь и давала силы жить дальше…
Аддон обнял ее, стал гладить по плечам, пытаясь унять дрожь хрупкого тела. Уна сотрясалась от рыданий.
– Странные доспехи, длинный меч, жуткий шлем с черными блестящими глазами. Эти глаза выпивают душу. Я подумала… я подумала, отец, что смогла бы убить его такого, окажись мы друг против друга на поле боя. Что со мной?
– Тебе суждено, девочка, вынести чудовищную пытку – сделать окончательный выбор, – мягко сказал Каббад. – Никто не виноват, что так случилось, и нет страшнее этого приговора.
Случилось.
Произошло.
Ни боги, ни Судьба, ни люди не в силах изменить того, что было. А значит, наше будущее уже состоялось, ведь каждый его миг зависит от прошлых и настоящих поступков. Ты сделал шаг, произнес слово, и спустя время они отзовутся эхом.
Руф там, где ему велит быть сердце. Ты там, где велит тебе находиться твой долг. Не кори судьбу – мы сами выстроили мир, в котором живем. Мы строим его каждое мгновение.
– Страшен наш мир.
– Это мы такие. Он всего только наше отражение.
– Мы еще встретимся, – прошептала Уна. – Не знаю когда. Не знаю, где именно, но этот край будет светлым и счастливым. Он сам сказал мне об этом. И значит, где-то и когда-то будем существовать счастливые и светлые мы. Добрые, веселые, радостные, умеющие любить, прощать и понимать. Мы попытаемся полюбить друг друга еще раз, мы будем пытаться снова и снова, пока наша любовь не обретет себя. Я стану жить надеждой на такое будущее, но, – Уна взяла отца за руку, – настоящим я не имею права рисковать.
Быть войне.

5

– Быть войне, – произнес Шигауханам. – Вот и вторая попытка не удалась.
– Мы еще не побеждены, – возразил Руф. – Может, Созидателям предстоит возвести самые красивые города под небом Рамора.
– А победителей в таких битвах не бывает, – грустно усмехнулся бог. – Но двурукие никогда не задумываются о таких простых вещах, развязывая войны. Жажда отнимать жизнь у людей превыше жажды жить. Они ни перед чем не остановятся, чтобы уничтожить нас. Мы обречены.
– Ты же можешь стереть самую память о роде людском, – воскликнул Кайнен. – Сделай это, защити своих детей.
– Никогда, – ответил Шигауханам. – Я еще имею право вступить в сражение с богами Рамора, но никогда не выступлю против смертных. Иначе я уподоблюсь тем воинам, что убили твоего брата Вувахона. Я не желаю вызывать у своих детей те же чувства, что испытываешь ты по отношению к своим соплеменникам после смерти маленького пряхи.
– Помнишь, я говорил тебе – странный ты бог?
– Помню, Избранник.
– Я повторю. Очень ты странный бог. И ты достоин любви и уважения. Твой выбор верен. Но он неправилен. Я не поддержу тебя.
– Человек на моем месте посмеялся бы, – заметил Великий Аухкан. – Мне нравится, как ты научился думать.
– Скажи, кто будет командовать войсками?
– Обычно ими командуют Прародители, но я не стану делать этого.
– Тогда назначь меня: никто другой не знает, как воевать с людьми. Особенно если они наступают целой армией. И учти, что Аддон Кайнен – это не жалкий варвар Омагра. Это великий полководец. Он одолеет аухканов не только численностью своего войска.
– Каково тебе будет выступать против тех, кого ты любил?
– Ты сам назвал меня Избранником. А Избранник и смертник – это одно и то же. Какая разница, что умрет первым – тело или душа? Людей нужно остановить именно из любви к ним… к нам, неразумным. Потому что если в сражение действительно вмешаются боги, то ничего живого не останется под небом Рамора. И дело даже не в этом. Должны же мы начинать учиться жить в мире друг с другом и с тем, что нас окружает. Должны же мы научиться слышать!
Я хочу остановить их и попытаться дать им еще один шанс.
Я чувствовал их мысли, Шигауханам: любящая женщина, ждавшая нашей встречи, не готова принять меня иным. Она ненавидит вас, еще не зная, какие вы. Она даже себя не любит. А Уна всегда была лучшей. Что же тогда говорить об остальных?
– Я не хотел, чтобы так получилось. Шигау ханам помолчал.
– Если тебе когда-нибудь скажут, что боги всемогущи, не верь этому глупцу – он не знает, о чем говорит. Безысходность, Избранник, – чудовищная несправедливость происходящего. И я бессилен что-либо сделать.

Ардала не стала дожидаться таленара Кайнена и его воинов и прислала к царице Аммаласуне посольство, которое привезло ей корону и священный жезл Дифонга – два символа высшей власти. После того как сдался самый опасный и сильный противник, города-государства Рамора наперебой спешили признать верховенство Газарры.
В храмах раморских богов жрецы денно и нощно возвещали молящимся волю бессмертных: уничтожить чудовищ, которые снова явились из тьмы и угрожают людям. Обеспокоенные и напуганные граждане безропотно приняли известие о повышении налогов и исправно платили в царскую казну золотыми полновесными монетами, обеспечивая будущее себе и своим детям.
Государство царицы Аммаласуны работало на свою огромную армию.
Недолго сопротивлялся нашествию газарратов маленький городок Галфан, расположенный у истоков Тергера, но таленар Кайнен сжег его дотла. Пленных в этой крепости не брали – с каждой новой луной царица правила все более твердой рукой и инакомыслящих совершенно не терпела. «В моем царстве не будет мятежей», – возвестила она, и таленар огнем и мечом прошелся по близлежащим селениям. Непокорный князь был убит в бою с Аддоном, и его смерть была значительно легче, чем жизнь угнанных в рабство подданных, которых Аммаласуна подарила далекой Леронге в благодарность за сотню новехоньких боевых машин, присланных в качестве первой дани.
Печальная судьба Галфана побудила колеблющихся и сомневающихся побыстрее расстаться со своими сомнениями.
Выбор, сделанный в пользу жизни, представлялся разумным даже самому заядлому скептику.


ГЛАВА 10

1

Аммаласуне, царице Газарры,
Шэнна, Ирруана, Ардалы, Леронги и прочих земель
от Килиана Кайнена,
главы клана Кайненов,
хранителя Южного рубежа.

Возлюбленая повелительница!
Спешу воспользоваться оказией, чтобы уверить тебя в неизменной преданности и любви. С твоим отъездом Каин снова опустел и затих. Когда тебя здесь нет, жизнь теряет основную часть смысла. Остается повседневность – она затягивает, но не поглощает. Ведь душа и разум непозволительно свободны. А вернее, у тебя в плену, и ничего с этим не поделать.
Дозорные отряды докладывают, что никто не нарушал наши рубежи, однако в приватной беседе все как один утверждали, что их не покидало ощущение чьего-то незримого присутствия. Они не могут доказать, что за ними наблюдали, но втайне убеждены в этом, и теперь люди боятся уходить далеко от крепости небольшими отрядами.
Пополнение прибыло пол-луны тому. Я восхищен тем, с какой быстротой ты создаешь новую, могущественную армию. Солдаты охотно учатся владению новыми копьями и мечами – более прочными и длинными. К сожалению, никто из нас не способен служить новобранцам примени – мы сами постигаем эту науку с азов.
Боевые машины Леронги изумляют и пугают повременно. Эти гигантские луки, укрепленные на повозках, эти массивные стрелы, больше похожие на заостренные колья… Ты совершила невозможное. Наша мать была права – ты стала самой великой царицей из рода Айехорнов, а от себя добавлю – и самой великой женщиной из клана Кайненов. Прости, но я по-прежнему считаю тебя моя царица, самым родным и близким на свете человеком помимо нашего отца.
А теперь о главном: его снова видели в окрестностях Каина. То, что он сделал, – необъяснимо. И я не знаю, как расценивать его поведение. Как хранитель Южного рубежа, я обязан назначить награду за его голову (хотя, с другой стороны, я должен беречь людей и не губить их понапрасну, посылая против величайшего воина из ныне живущих). Как человек, проведший с ним бок о бок несколько долгих и самых счастливых ритофо в моей жизни, я верю, что он действительно помогает людям.
Но кто может утверждать, что есть правда?
Ведь это Руф, которого нельзя понять нашим, людским разумом. Руф – это Руф. Иначе не скажешь.
В крепости все только о нем и судачат. Одни считают его ожившим мертвецом, злым духом и проклинают. Другие благословляют и уверены, что он по-прежнему защищает нас.
А я – я все так же тоскую без него. Все так же люблю и ненавижу.
Я приложу к посланию подробную запись, которую сделал старый Микхи специально для тебя, дабы ты могла решить, что случилось на самом деле.
Прощай, царица моя. Я люблю тебя.
Твой брат Килиан Кайнен

Беда обрушилась на крохотное селение Мозар лежавшее в нескольких литалах пути от Каина если неуклонно следовать на восход, – внезапно. Как, впрочем, и любая другая беда, которую никто не ждет, надеясь, что рок не обратит на него внимания.
В Мозаре обитало всего несколько семей, которые в дни войны укрывались в крепости, а в мирное время пасли свой скот и пахали желтую землю, выращивая на ней бедные урожаи. Время от времени кто-то из взрослых жителей селения появлялся в цитадели, чтобы купить инструменты, вина или еще что-нибудь; но чаще случалось так, что конные дозоры Каина наведывались в Мозар во время своих рейдов промочить горло, перекусить – и сообщали последние сплетни и новости.
В отличие от отца эльо Килиан не был еще предусмотрителен и мудр, и его даже нельзя в этом винить, ибо и первое, и второе приходят со временем и опытом. Словом, назначая эстиантов в дозор, он не подумал о том, чтобы все отряды всадников были сформированы поровну из старых и новых воинов. Точнее, из новичков состоял всего лишь один отряд, и Килиана это не смутило.
– Должны же они когда-то начинать, – буркнул он и забыл об этом.
Волею судьбы пятерке новичков досталось именно мозарское направление. А поскольку они и знать не знали о селении, то специально туда не ездили. Слишком далеко и бессмысленно.
Поняли это случайно, когда все тот же дотошный Микхи непочтительно подергал командира крепости за край плаща и тревожно произнес:
– Что-то Зебанга давно не появлялся. Ты бы спросил у эстиантов, как они там. Может, им еды подкинуть, может, еще чего…
Крепко выругав новичков за то, что те сами не обнаружили селение (вот, значит, как несли дозор), Килиан сел на коня и погнал его к Мозару. Следом неслись десять отборных конников его личного отряда и пятеро провинившихся солдат.
В селении они застали поразительную и по-своему страшную картину. Несколько человек, мертвенно-бледных, изможденных, но отчего-то веселых, встретили их у крайнего домика. Отощавшая скотина, у которой можно было пересчитать все ребра, жалобно глядела на прибывших, и эльо Кайнен тут же распорядился, чтобы двое его всадников немедленно погнали ее на пастбище.
Еще троих эстиантов отправил на охоту, велев без знатной добычи не возвращаться, и то и дело возносил молитвы во славу мудрого управителя, который перед самым выездом насильно затолкал им два мешка лепешек («Хлеб еще ни для кого не был лишним!»). Как в воду глядел.
Но главное, что все в Мозаре были живы и здоровы. Почти все. Именно Зебанги, главы этого маленького поселения, Килиан уже не застал.
А началось все с того, что самая младшая дочь Зебанги, крошка Лекса, внезапно раскапризничаюсь, расплакалась и стала жаловаться на то, что у нее очень болят глаза и язык. Встревоженная мать бросилась варить травы, настоями которых лечились с незапамятных времен, но теперь они помогли. К вечеру ребенок горел, бредил, а по хрупкому детскому тельцу поползли отвратительны красно-желтые пятна, похожие на струпья от ран Кожа в этих местах воспалялась на глазах, с каждым литалом превращаясь во все более отвратительные язвы.
Зебанга собрался было идти в Каин, к врачевателю, но тут выяснилось, что сам он не может даже соломинки поднять. Взрослых неизвестная болезнь поразила внезапно, словно удар меча. К ночи во всем Мозаре не осталось ни одного здорового человека.
Они слепли, кожа покрывалась гнойными ранками, языки распухали, жар терзал тела. И боль. Всепоглощающая боль.
Зебанга умер той же ночью, и несчастная жена, ощупывая его скорченное в предсмертной судороге тело и искаженное лицо, была кощунственно рада тому, что не может видеть эту гримасу.
Похоронить умершего ни у кого не было сил. Они приготовились к худшему.
И вот, рассказывала потом девчушка, которая в отличие от взрослых более стойко сопротивлялась болезни и еще что-то видела, хотя глазки болели невыносимо, – в предрассветный час в дом зашел Он.
Сперва малышка приняла Его за Ягму, потому что на человека незнакомец совершенно не походил: огромная вытянутая голова с выпуклыми глазами без зрачков и белков, покрытая шипами и выростами; могучее тело в тускло блестящей черной броне; серо-синие руки с темными лиловыми ногтями…
За этим существом маячили в дверном проеме две еще более кошмарные тени, но отчего-то при появлении девочка почувствовала себя спокойной и защищенной.
А потом Он снял голову, как шлем. И под этой головой оказалась еще одна. И девчушка признали в неожиданном посетителе господина Руфа, сына эльо Кайнена из крепости Каин, где она была всего два раза, но оба раза господин Руф катал ее на коне, а потом и на плчех, и на плечах у него ей понравилось значительно больше. Даже отец тогда был недоволен. Мама сказала, что просто приревновал, но что это такое, она, Лекса, не знает.
А знает, что господин Руф намного сильнее отца хотя отец – самый большой и сильный человек на свете.
Так что Руфа Кайнена Лекса запомнила. Она даже влюбилась в него по-детски и мечтала, что однажды он появится вместе с отрядом эстиантов и снова покатает ее на коне, а после на плечах. И Руф не обманул. Он пришел, когда ей было хуже всего, очень страшно и больно, и ее не испугало, что лицо у него цвета грозового неба и глаза фиолетовые, как озера в половодье.
Она подумала, что господин Руф стал каким-нибудь добрым духом или бессмертным воином Суфадонексы. Или еще кем-то. Мало ли кто хочет дружить с таким удивительным человеком…
Лекса потянулась ему навстречу и стала жаловаться на боль, на отчаяние, на страх, на внезапную болезнь старших членов семьи. Она видела в жизни слишком много и была не по годам взрослой. Она понимала, что все они здесь обречены умереть в мучениях, и единственная сумела увидеть лицо отца – застывший кошмар.
А потом, рассказывала малышка потрясенному Лилиану, господин Руф вытащил странный длинный меч, такой же темный, как и его доспехи сильно-сильно порезал себе руку. Она ахнула, а из раны хлынула не красная кровь, как у всех, а голубая. И эта кровь текла очень легко, как вода а не как густая жидкость. Это ее почему-то поразило больше всего.
Господин Руф нацедил голубой крови в чашу и приказал, чтобы Лекса немедленно ее выпила. Это должно было быть невкусно: очень горько и очень солоно. Но жидкость была холодной, а девочка горела, и она жадно проглотила питье.
Затем Руф обошел с этой чашей всех, кто был в селении, и все сквозь жар и бред помнят странный вкус на губах, словно пили очень соленую и горькую морскую воду. И отчего-то они знали, что в ней единственное спасение.
А отца он унес с собой, объяснив девочке, что того необходимо похоронить, но чтобы она не печалилась: Зебанга и в царстве Ягмы будет ее помнить, и любить, и охранять.
Лекса не видела, чтобы у господина Руфа открывался рот или шевелились губы, но она слышала все-все. Каждое его слово. Она поцеловала его – щека была холодной-холодной – и тихо заснула. Хотелось плакать по умершему отцу, но сил не было.
А утром они проснулись обессиленными, но здоровыми – ни язв, ни пятен, ни слепоты, ни жара. Очень хотелось есть, и на столе обнаружились диковинные растения, похожие на лишайник. Лекса была уверена, что их оставил господин Руф.
Мать долго боялась брать их в рот, и остальные тоже вели себя настороженно, но Лекса безоговорочно верила своему любимому другу. Кроме того, никто не был способен добыть другую еду. Пришлось попробовать.
Лишайники оказались неожиданно вкусными, похожими на рыбу, и быстро насыщали. Их хватило до вчерашнего дня. А сегодня приехал наконец Дозор из Каина.
Килиан подумал, что его боги хранили. Ведь если бы эта страшная болезнь была занесена в крепость, то никакой голубой крови не хватило бы, чтобы вылечить всех жителей. Да и не согласились бы они пить спасительное снадобье – не поверили бы.
Он с уважением взглянул на малышку.
Лекса сидела с отрешенным взглядом и улыбалась. Она не стала никому рассказывать, как носил ее ночью по двору, под звездами, Руф Кайнен, как целовал горячий лоб холодными губами, и ей казалось, что капли росы падают ей на щеки. Ей было так хорошо, как никогда в жизни. А может, так, как никогда, уже и не будет.
/ – Ты меня любишь, правда? – спрашивала она.
– Конечно, – отвечал он. – Ты вырастешь, и я приеду и заберу тебя отсюда далеко-далеко, в прекрасный город, где ни один дом не похож на другой, где на крышах растут деревья и кусты, усыпанные яркими и сочными ягодами; где во двориках вырыты небольшие озера и шумят крохотные водопадики; где цветут прекрасные цветы и порхают яркие бабочки с узорчатыми крыльями. Я подарю тебе хонедим небесно-голубого цвета из тончайшей, как паутина, материи, и на нем будут вытканы большие цветы. И я познакомлю тебя со своими новыми друзьями – добрыми, сильными и преданными. Ты только вырастай скорее и обязательно постарайся не разучиться любить и верить – вот как сейчас.
И она все-все понимала: как надо любить и надо слышать другого, как надо ждать и хранить верность.
Где-то там, на другом краю земли и времени ее ждала удивительная страна./
Она не стала рассказывать этого взрослым, потому что знала, что господина Руфа считают погибшим, хотя и договорились пока скрывать от нее это горестное известие. Лекса подслушала разговор опечаленных родителей однажды ночью, после того как закончилась осада крепости и они снова вернулись домой.
Она узнала о его смерти – и не поверила.
И теперь Лекса не хотела, чтобы мать, встревоженная упорством дочери, стала разубеждать ее, объясняя, что Руф приходить не мог, а если и приходил, то это был кто-то другой – доброе божество, дух, принявший облик близкого малышке человека. Она мудро решила хранить эту тайну, чтобы никто не мог вторгнуться с огнем и мечом в город, о котором знала только она – девочка
Лекса.
И отчего-то рядом с господином Руфом – ослепительно красивым в этих странных доспехах и шлеме – она постоянно видела двоих чудовищно прекрасных многоруких, многоглазых великанов с длинными хвостами и клыками и крошечное пушистое существо с яркими синими глазами. Существо это рассказывало о том, что мир необозрим и в нем могут мирно ужиться все, кто только захочет.
А еще Лекса откуда-то знала, что ей недолго осталось жить, но это прозрение она прятала очень глубоко, чтобы не огорчать ни господина Руф ни пушистое синеглазое существо, ни великанов воинов, ни саму себя.

Себе она оставила только воспоминания и надежду,
И еще подарок Руфа, пушистый коврик, на котором был выткан синеглазый пушистый малыш, прижимающий к себе охапку ярких цветов.

Это было настолько неправдоподобно, что могло быть только правдой.
/Давно умерший человек приходит, чтобы спасти жизни людей в забытом богами и людьми селении.
Чудовища, порожденные чернотой ночного неба, охраняют его и других, а не нападают на беспомощных и больных, как должны были бы, если верить нашим легендам.
О боги! Что мы делаем? Возможно ли, чтобы мы ошибались? Неужели нам не нужно защищаться, не нужно готовиться к сражению за право жить под этим небом? Что если мы все заблуждаемся?/ .
Но Килиан посчитал эти мысли минутной слабостью.
Чем больше металась и разрывалась его душа между любовью и ненавистью, чем сильнее были сомнения, тем оказывалось проще не думать ни о чем, а лишь исполнять то, что он считал своим долгом.

2

Он стоял посреди площади, прямо напротив храма Ягмы.
Ветер как-то особенно нежно перебирал его длинные белые волосы, а солнце заглядывало в глаза, словно любящий пес, который пытается угадать на строение своего хозяина. И птицы в тот страшный день пели самые звонкие и прелестные песни.
За стенами города строилось войско, равного которому не знал Рамор, по улицам постоянно ходили вооруженные люди, и от этого еще больше бросались в глаза пустые узорчатые ножны, прицепленные к его поясу.
Старик держал в руках охапку невероятных цветов, и они выглядели такими свежими, словно их корни все еще пребывали в теплых и надежных объятиях земли.
Жрецы Ягмы, похожие на зловещих воронов в своих черных развевающихся одеяниях, отчего-то сразу окружили его, пытаясь затолкать в глубину храма, и эта потасовка привлекла внимание горожан. Они стали собираться на площади, еще толком не понимая, что происходит, но уже любопытствуя…
И хотя люди не смели открыто выступить против жрецов всемогущего бога, но кроткий старик с цветами, стоящий в столбе солнечного света, весь в золотых брызгах, не представлялся им настолько опасным, чтобы применять к нему силу.
Когда толпа выросла, старик внезапно и легко освободился из рук служителей Ягмы и заговорил. Голос его оказался на удивление мощным, будто принадлежал совсем другому /существу/ человеку.
– Люди! – вскричал он. – Опомнитесь! Что вы делаете?! В угоду кровожадным богам вы начинаете войну, которая уничтожит вас самих. Вы собираете огромную армию, чтобы противостоять своим страхам. Вы хотите убить страхи, а ведь они почетны и возникают только из невозможности любить.
Что он городит? – изумился какой-то толстяк в ярко-розовой накидке, которая смотрелась на нем нелепо и смешно. – Пусть замолчит. Он хулит наших богов!
– Человек боится только того, что не сумел или не захотел полюбить! – загрохотал голос старика.
Солнечный луч запутался в его седых волосах, и лицо осветилось неземной улыбкой.
– Люди! Самое страшное чудовище в мире живет внутри вас! Ничего более опасного, злобного и жестокого нет. Если вы уничтожите эту тварь, вам больше никто и никогда не посмеет угрожать. Вы прозреете, если ослепите свою ненависть! Нельзя смотреть на других ее глазами!
– Уберите его! – закричала какая-то женщина. Ее лицо исказилось гримасой злобы. Той злобы, о которой, кажется, и говорил старик без меча.
Странно, но жрецы Ягмы и подоспевшие от соседнего храма служители Суфадонексы в алых мантиях не торопились прерывать старца. Напротив, они окружили его стеной, но больше не препятствовали ему. Создавалось впечатление, что они чего-то ждут.
Так обычно ждут своего часа падальщики на поле битвы. Они знают, что рано или поздно им Достанется вожделенная добыча…
Старик подбросил свои цветы вверх, и они взлетели как-то чересчур высоко, будто неощутимый порыв ветра подхватил их и отнес к самым облакам откуда они начали падать душистым дождем и было их неизмеримо больше, нежели в той охапке. Они падали, падали, падали…

Слепо вытянув перед собой тонкие руки и, по площади шел юноша, пытаясь дойти до старика и встать рядом с ним, но площадь оказалась огромной, словно пустое поле. И он брел по нему, спотыкаясь, и губы его шевелились: он умолял подождать его, не покидать, он обещал помощь и поддержку. А поле все не заканчивалось, и старик без меча стоял где-то там, у самого горизонта, которого юноша не мог видеть…

– В этом сражении умрут ваши сыновья, отцы братья. Неужели вы хотите этого? Неужели вы рассчитываете на помощь богов? Глупцы! Ведь если Тетареоф и Улькабал, Ажданиока и Ягма помогут вам, то их помощь обернется страшной смертью! В кипящей крови вулканов гибнет все живое, бурные океанские волны поглощают все, что встречают на своем пути. Пламя пожирает любую плоть, кроме собственной.
Что сделали вам чудовища?! Не родились похожими на вас? Но разве это преступление?!
– Не слушайте его!
– Предатель!
В воздухе свистнул первый .камень. Он только зацепил руку старика, и на его светлых одеждах цвета теплого молока проявились несколько пятнышек крови. Эта кровь подействовала на толпу, как на стаю голодных эрлаксимов.
Хищно улыбнулся верховный жрец Суфадонексы. Его улыбка приоткрыла острые желтоватые зубы, и показалось, что это злобный божок нетерпеливо ожидает свою жертву.
Убить его! Убить!
/Однажды появятся те, кто попытаются докричаться до человеческих душ…
– Смертники.
– Избранники.
– Нет, смертники…/
Толпа взбесилась.
Особенно страшно было людям оттого, что дождь цветов и невероятно ярких солнечных лучей, истекающих медовым золотом, продолжал идти. А этого не могло быть.
Не должно было быть…
Откуда у толпы берутся камни?
/ – Вы боитесь того, чего не хотите или не умеете любить! /
Они не хотели и не умели любить дожди из цветов и солнца, невооруженных людей, над которыми вились бабочки и поющие птицы, – это было непонятно и уже потому опасно. Да и требовал он невыполнимого.
А еще – он не порывался бежать, и толпу это обозлило.
Он не боялся разъяренных людей. Он что, хотел сказать, что он любит их, готовых разорвать его в клочки?!
Птицы, проклятые птицы изводили их своими безумными трелями. И кто-то, не выдержав, выпустил стрелу. Она пронзила маленькое яркое тельце, и птаха упала на плиты, трепыхаясь из последних сил. Ее черные глазки-бусинки испуганно и недоуменно глядели на убийцу. Во всяком случае, человеку с луком в руках именно так и показалось, хотя откуда птахе знать, кто ее подстрелил? Да и как он мог разобрать, куда она смотрит с такого-то расстояния?
– Вы убиваете тех, кто слабее, тех, кто мудрее, тех, кто лучше. Вы убиваете за не одинаковость, за красоту, за силу, за слабость… За что вы не убивает люди?
Камень попал ему в живот, и старик согнулся Тут же второй булыжник угодил в голову.
Он выпрямился, пошатываясь. Кровь стекала на светлые одежды и бороду, но он не обращал на это внимания.
– Вы убиваете за слова и за молчание, за инакомыслие и за отсутствие мысли. Вы уничтожаете все, что вам не покоряется, и охотно истребляете покорившихся. Вы приносите своим богам кровавые жертвы! Люди – а есть ли смысл в вашей жизни? Имеете ли вы право по-прежнему владеть Рамором? Может, чудовища, которых вы так ненавидите, потому что боитесь полюбить, – достойнее вас?!
Толпа взвыла.
Птицы, цветы, солнце. Бабочки.
– Сжечь его! – крикнул истеричный женский голос, и нестройный хор подхватил:
– Сжечь! Сжечь!
Никто даже не задумался, почему именно костер…
Они соорудили его необычайно быстро – этот первый в истории Газарры костер, на котором должны были сжечь живого человека.
Быстро очистили невысокое фруктовое дерево от ветвей и к истекающему сладкой древесной кровью стволу прикрутили цепями старика. Наносили поленьев, вязанок соломы. Кто-то ткнул в эту гору факелом, и она вспыхнула.
Птицы метались над горящим деревом, и те ветви и листья, до которых не дотянулись люди, упорно не желали чернеть. Они были зелеными. И цветы падали и падали из безбрежной синевы неба.
– Опомнитее-есь! – кричал старик, но его крик постепенно переходил в истошный вопль.

Они стояли вокруг костра: горбоносый, воин в плаще, каменный исполин, ослепительно красивый юноша с вьющимися огненными кудрями и прозрачный гигант в ледяной короне и плаще из пара.
– Ты так цeнил их жизнь, что думал, они ее тоже ценят? – насмешливо спросил горбоносый. – Тебя никогда не смущало, что Рамором правим мы с Суфадонексой, а не ты с Каббадаем? Люди любят смерть…
– Я сделал то, что должен был сделать очень давно, – простонал старик.
– Каково это – испытывать боль? – спросил воин.
– Ты скоро узнаешь, – ответил молодой голос.
Слепой юноша добрался наконец до края горизонта и теперь шел на жар костра.
– Нет! – крикнул старик. – Не надо! Так еще больнее…
– Каково это – потерять силу? – насмешливо спросил Ажданиока.
– Ты скоро найдешь ответ на свой вопрос, – безжизненным голосом молвил слепой Данн.
– А что ты знаешь без своих жребиев? – расхохотался Ягма.
– Они мне больше не нужны, – сказал бог Судьбы.
– Убей меня, – попросил Лафемос. – Это слишком больно…

Люди на площади как завороженные смотрели на старика, корчащегося в пламени. Он испытывал страшную боль, но не умирал. И огонь не желал поглощать его плоть, и цветы падали, и ветер погонял клочья жирного черного дыма – так людям было очень хорошо видно, что происходит…

– Ты сам цеплялся за свое бессмертие, – сказал Ягма, распахнув мерные крылья. – Получай его. Наслаждайся.
– Ты любил людей и цветы, – произнес Ажданиока. – Наслаждайся и радуйся.

Жрец Суфадонексы вынес на позолоченном шесте священную реликвию – череп чудовища – и под восторженный вой толпы бросил ее в огонь.

– Ты хотел воссоединиться с аухканами, – усмехнулся Улькабал. – Что ж, будь по-твоему.
– Смерти! – простонал Лафемос.
– Это будет долгая смерть, – притворно посочувствовал Ягма. – Тебя может убить только такой же бессмертный, как и ты. А мы не станем поднимать руку на нашего возлюбленного отца.
– Я не вижу, – прошептал Данн. – Прости! Я ничего не вижу…
– Мальчик мой! – закричал старик…

Прискакал ко дворцу встревоженный эстиант и стал требовать, чтобы его немедленно провели либо к царице, либо к таленару Кайнену. Дескать, что-то непонятное творится на площади у храма Ягмы и он обязан доложить своим повелителям.
Что там? – спросила Аммаласуна, появлясь на верхней площадке мраморной террасы.
– Там старик какой-то подстрекал народ отказаться от войны, но его схватили и стали жечь на костре, – растерянно ответил молодой воин.
И было непонятно – он одобряет толпу или осуждает ее.
– Только смуты нам не хватало! Подать коней!
Таленар Кайнен, прорицатель Каббад и сотня воинов (на всякий случай – кто знает, что происходит в городе) вызвались сопровождать царицу. На площади перед храмом Ягмы горел костер. Раньше тут стояло чудесное фруктовое дерево, однако его больше не было – ободранный израненный ствол служил столбом, к которому был привязан казнимый. Сам он являл собой жуткое зрелище: наполовину обгоревший, в каких-то жалких лохмотьях на почерневшем от огня теле – не разобрать, где клочья кожи, а где прилипла обгоревшая ткань… Ни волос, ни бровей, ни ресниц. Лицо покрыто кровавыми волдырями. Они вспухают, лопаются, жидкость шипит от невыносимого жара, и снова вспухают волдыри…
Он не мог оставаться живым в этом аду. Но оставался.
Пламя ревело и гудело, обдавая людей смертоносным дыханием.
Толпа бесновалась вокруг костра, и даже вмешательство сотни царских телохранителей ее не слишком остудило и успокоило.
Из бездонного голубого неба падали и падали Душистые цветы, и пели птицы.
Кайнен спрыгнул с коня и побежал к огню. Под ногами хрустнули, ломаясь, узорчатые ножны, ни-гда не знавшие меча.
Следом бежал Каббад.
Уна застыла на коне, широко открытыми глазами глядя на происходящее. Она едва сдерживалась, чтобы не приказать воинам убивать собственных граждан.
На происходящее равнодушно-удовлетворенно взирали жрецы Ягмы и Суфадонексы.
– Глагирий! – не веря своим глазам, завопил Кайнен.
Старец уставился на него кровавыми пустыми глазницами:
– Смерти! Это очень больно…
Аддон скорее угадал, чем понял его. Сгоревшие губы не повиновались более своему хозяину.
/Как же он остался жив? Это несправедливо!/
Таленар выхватил меч и замахнулся, чтобы нанести единственный, самый точный и милосердный удар. Но кто-то удержал его руку.
– Зачем длить его мучения? – обернулся Кайнен к Каббалу. И отшатнулся от него – таким страшным было лицо прорицателя.
– …Может убить… такой же бессмертный… – прохрипел старец.
Каббад осторожно разжал пальцы друга и высвободил рукоять раллодена.
– Дай мне.
– Мальчик мой! – закричал старик.

– Ты осмелился явиться сюда? – прорычал Ягма.
– Ты забыл, что тебя ждет? – преградил путь к костру воин. – Он заслужил эту муку, не пытайся помочь ему.
– Ты лишен всего, кроме бессмертия, жалкая тварь – рявкнул Тетареоф. – Посмей только подойти.
Он не отвечал. На его губах блуждала странная улыбка.
Пространство сопротивлялось, и он шел сквозь него, будто протискивался сквозь каменную степи. И несокрушимая на первый взгляд стена подавалась неистовому натиску и мощи, уступала его воле…
Он добрался наконец до корчащегося в пламени старика и изо всех сил вонзил раллоден туда, где у людей сердце.

Цветы перестали падать.
Погас костер, будто его задули в одночасье, словно свечу.
С тоскливым стоном разлетелись птахи.
Ошеломленные люди приходили в себя, как после опьянения, а опомнившись, торопились разойтись, чтобы освободиться от происшедшего если не внутри себя, то хотя бы вовне.
Впрочем, наши маски очень быстро прирастают, и уже спустя несколько литалов большинство участников казни будут искренне считать, что они ни при чем. И даже не хотели смерти несчастного. Он сам напросился.
Тело мертвого Эрвоссы Глагирия обвисло на стремительно остывающих цепях, которыми его прикрутили к стволу дерева.
Само дерево как-то вдруг почернело и обуглилось.
Уна молча развернула коня по направлению к Дворцу. Она видела, что творилось с отцом и Каббадом, и не хотела докучать им ни сочувствием жалостью, которые все равно не утешили и не умерили бы горя.
Кайнен хотел сказать другу что-то очень теплое и ободряющее, но вместо того сглотнул тяжелый комок и пробормотал:
– Где ты научился так чисто убивать?
Каббад уперся в него тяжелым, неузнающим взглядом. Обронил:
– Пойдем, человек. Напьемся.

3

Стройные ряды войск маршировали
/на юг/
на север.
– Твои разведчики прибыли, Избранник, – доложил Шрутарх.
Руф огляделся по сторонам. Никого, кроме них двоих, не было видно, но он явственно ощущал чье-то присутствие. Правда, эти незримые существа таились так ловко, что даже мысли их, казалось, затаили дыхание.
Вот если бывает тихий-тихий шелест мыслей, то это был именно он.
– И где же мои разведчики? Там?
– Для двурукого ты просто неотразим. Для аухкана… – Шрутарх деликатно переключился на другую тему. – Ты почти верно указал направление.
От ствола древнего ютта отделился силуэт мощного приземистого аухкана с тонким хвостом и длинными ногами, созданными для прыжков. Голова у него была очень узкой и вытянутой, а глаза, расположенные по два, опоясывали ее и забирались даже на затылок. Двигался этот аухкан грациозно стремительно даже по сравнению со своими собратьями.
– Это алкеталы – таящиеся, – охотно пояснил тагдаше.
Руф восхищенно смотрел на существо, чье тело до мельчайших деталей воспроизводило цвета и формы того что его окружало. Стоя на фоне древесного ствола он и сам был каким-то шероховатым, коричневым в черные и темно-зеленые пятна. С расстояния в несколько шагов его просто невозможно было отличить от ютта.
Но как только алкетал спрыгнул на землю, описав крутую дугу над головами Руфа и Шрутарха, так тотчас позеленел, покрылся мелкими красными точками и стал сливаться с круглым кустом колючей спуххи.
– Приветствую тебя, Избранник, – приветливо сказал аухкан.
В ответ Руф послал мощный импульс восторга и изумления. Вообще-то аухканы так никогда и не смогли по-настоящему разобраться, что именно восхищает Двурукого: ведь они такими появлялись на свет. Но его теплые и искренние чувства рождали в них ответную радость. Им было приятно оттого, что их брат явно гордится ими. (На пояснение понятия «гордость» у Руфа ушли каких-то жалких шесть или семь литалов. Но зато потом братья по крови часто говорили ему, что тоже гордятся им.)
– Я Зуфан из рода алкеталов. А это мой брат Цахшан.
Руф напряг зрение, но так и не обнаружил брата До тех пор, пока какой-то замшелый пень с кривым сучком сбоку не выпрямился и не принял цвет безоблачного неба.
– Большие войска идут, Избранник. Открой свои Разум, мы хотим показать их.
/Катятся по равнине сотни шэннских колесниц, которыми правят лучшие возншы Рамора за их спинами стоят лучники и копейщики. Колесницы выкрашены в красный, серебряный, синий черный и ярко-желтый цвет – по числу сотен У каждой сотни свои знаки отличия и даспадок-литы. Черные поверх круглых металлических шлемов надевают головы эфпалу с оскаленными клыками; красные – сплошь увешаны ожерельями из клювов гордых тисго. Серебряные, где только могут, помещают изображения эрлаксимов, которых считают своими покровителями.
Шагают бесчисленные ряды дилорнов. Впрочем, копья у них не такие, как привык видеть Руф, а гораздо более длинные и мощные, с большим наконечником. Таким копьем можно ранить дензага-едлага, а можно и поразить аухкана.
Везут бираторы и какие-то неизвестные Кайнену машины – точные копии луков, только исполинских размеров, установленные на колеса.
Сотрясает землю мерная поступь милделинов, чьи секиры стали еще тяжелее, а доспехи прочнее. Они похожи на существ, отлитых из металла. Эту панцирную пехоту ничто не в силах остановить.
Скачут эстианты, шагают раллодены с удлинненными мечами…
Гонят толпы рабов, которые кормят и снаряжают эту великолепную армию…/
– Что значит «рабы»? – интересуется один из алкеталов.
Попытка объяснить, что один двурукий может купить или захватить во время боя другого двурукого, а затем заставить его работать на себя, ни к чему не приводит. Аухканы рассуждают просто: либо двурукому нужна помощь – и зачем тогда кого-то покупать или захватывать? – или она (помощь) ему не нужна, и кто ему тогда позволит вмешиваться в чужую жизнь и отвлекать другого двурукого от не менее важных дел?
Малыш Садеон, приползший посоветоваться по поводу строительства стены вокруг Города на холме в спор не вступает. Он вообще ничего не понимает в людях, кроме одного – есть тот, кто был человеком, и этого получеловека-полуаухкана он любит.
Отправив алкеталов добывать новые сведения об армии таленара Кайнена, которая стремительно двигалась на юг, Руф принялся выстраивать свои войска.
Аддон вез колесницы, и Руф выставлял против них мощных и быстрых голгоцернов, которые прыгали на самые дальние расстояния и лучше остальных владели крыльями. Ибо только они могли увернуться от бешено мчащихся колесниц и отступить без потерь, заманивая людей в ловушку.
Лучников должны были уничтожить астракорсы – метающие ядовитые шипы на значительные расстояния и достаточно сильные, чтобы сокрушить ряды раллоденов, прикрывающих тезасиу.
Эстиантов встречали тагдаше, угрожающие им копьевидными верхними конечностями и кривыми серпами во втором ряду. Они могли сбрасывать всадников с коней и подсекать животным ноги. Последнее аухканы восприняли с некоторым неудовольствием, пытаясь выяснить у командира, чем по его мнению, провинились несчастные безасные животные. Однако Руф убедил их отложить сострадание на потом, напомнив, что маленьких и беззащитных шетширо-циор, вопоквая-артолу и такивах-ниан люди – если уж до них доберутся – жалеть не станут.
Бронированные и тяжелые пантафолты стояли против дилорнов с их усовершенствованными копьями. А метательные орудия из Леронги Руф приказал атаковать жаттеронам, сильнее которых не было в мире многоруких.
Все это время он почти не видел и не слышал Шигауханама.
Скорбящий бог удалился в подземные пещеры и проводил там – или в иных пространствах – и дни и ночи.
Впрочем, однажды он призвал Руфа к себе, и Двурукий сразу почувствовал, что бессмертного терзает душевная боль.
– Что с тобой, Прародитель?
– Я потерял друга своего отца. Он умер, потому что попытался объяснить людям, что война с нами – это не лучший и не самый разумный способ выжить. Недавно он приходил ко мне, чтобы убедить меня покинуть Рамор и моих детей и скрыться где-нибудь далеко отсюда. Он говорил, что ценит свое бессмертие…
Ты знаешь его – это ведь о нем ты писал: «В том краю, где старик без меча оживляет цветы, где слепой прозорлив и ему даже жребий не нужен…»
– Ты знаешь эти слова? – изумился Руф.
– Я все-таки бог, пусть для тебя в этом мало значения и смысла.
– Что с ним, со стариком?
– Его сожгли на площади перед храмом бога Смерти. Это злая ирония, ведь он был тем, кто давал всему жизнь.
– А как же он умер, если был бессмертным?
– Его убил такой же, как он, по его просьбе. Считай, что он отказался от своего бессмертия – последнего, что у него оставалось на этой земле, и своего сада с цветами, где был счастлив, – только чтобы попытаться примирить нас. Людей и аухканов.
– Если я правильно тебя понял, то умер величайший из богов – Лафемос.
– Верно, Избранник.
– И что теперь?
– Не знаю. Слепой потерял свои жребии, да они ему и не нужны. Старика нет. Смерть и Война правят этим несчастным миром.
– А что ты знаешь про сны, которые даруют влюбленным?
– Не много. Знаю, что иногда любящие, которые находятся в разлуке, могут увидать друг друга во сне. Иногда они даже живут от сна и до сна…
– Это несправедливо.
– А в мире мало справедливости.

4

– Мало в мире справедливости, – едва выговорил Аддон.
Он был изрядно пьян, но удивительным образом его опьянение затронуло только тело: язык плохо слушался, руки и ноги были словно ватные, в глазах все плыло. Но разум оставался ясным и незамутненным.
– А ее вообще нет, – стукнул Каббад по столу серебряной тяжкой чашей. Вино выплеснулось и кровавой лужицей растеклось по светлой столешнице. – Это я тебе говорю, как лучший знаток этой науки… Вот ты ответь, Аддон, что оно такое справедливость? Чувство? Вещь? Нее-еет… В том то и дело, что нет. – Прорицатель звякнул в золп той гонг, и на пороге возник перепуганный раб который никогда не видел кроткого и скромного Каббада в таком состоянии. Тот знаком потребовал еще вина, и, получив желаемое, продолжил: –
Чувство справедливости есть у всякого порядочного смертного или бессмертного, но оно только подсказывает ему, что самой справедливости в происходящем маловато. Или она есть… расскажи хотя бы одну такую историю, и сразу признаю, что есть…
– Я вспомнил, – сказал Кайнен. – Ночью во сне вспомнил, кому был посвящен тот храм, где я убил жреца. Мужу великой Эрби – богу справедливости Каббадаю. Откуда я это знаю, а?! Ну да, он же… то есть ты же мне сам рассказывал.
– Я бы убил их всех с наслаждением прямо возле этого храма, – признался прорицатель. – Они заслужили…
– Заслужили, – согласился Аддон. – Даже не верится, что Глагирия больше нет. Но и сам виноват – вылез из своего сада! Что он тут делал? Он ведь провидец… Небось знал, что здесь все бешеные, крови жаждут, словно вши…
– Потому и пошел, что знал, – зло ответил Каббад. – Надеялся, что сумеет одолеть судьбу, разорвать замкнутый круг. Ты же ему сам твердил. Пока ты жив, у тебя есть выбор. Вот он его и сделал.
– А я не могу. Я буду воевать. Сказать тебе, прорицатель, кто поведет войска врага? Руф Кайнен. Мой любимый сын. И я паду на поле битвы. Мне не стыдно: проиграть Руфу достойно – это уже немало. Я по-прежнему люблю его. Но я думаю, это же я вытащил его из той пещеры, я оживил его, я научил всему, что он знает о людях. Значит, то я, Аддон Кайнен, своими руками создал самого опасного врага для нашей отчизны?
И кто бы из нас ни выиграл эту войну, кто бы ни пал в бою – это несправедливо. Что скажешь, знаток справедливости? Что скажешь, вечно блуждающий по миру и живущий от сна и до сна?
И Кайнен дрожащей неверной рукой ткнул под нос Каббаду маленький амулет, вырезанный из прозрачного, теплого на вид желтого камня.
Двое – Эрби и Каббадай – счастливые и влюбленные.
Хороший был резчик: то, что они влюблены, видно даже на крохотных лицах…
– Там, – Аддон смотрел прямо в глаза своему другу, – в храме Справедливости, в Паднату, была такая же, только большая, в два человеческих роста. Ты и твоя жена. Она тебе часто снится?
– Редко, – сказал прорицатель трезвым и ясным голосом. – Намного реже, чем мне бы хотелось. А если учесть, какая вечность нас разделяет…
– Каково это – любить вечно? – спросил Аддон.
– Так же как тебе любить до смерти. Невыносимо. Но ты не променяешь это чувство ни на какой покой и счастье с кем-то другим. Хотя иногда кажется, что уже помнишь только то, что хочешь помнить, а не то, что было на самом деле.
А Руф…
Возможно, он единственная надежда на то, что эта война закончится иначе, чем предыдущая. И если за осуществление этой надежды тебе придется заплатить убийством сына или смертью от его руки – ты примешь и то и другое. Мы заскорузли от крови, и наши души болят и корчатся под толстой коркой…
Я надеюсь только на то, что однажды мы все соберемся за дружеским столом и посмотрим друг другу прямо в глаза.
– Ты сделал то, что должен был сделать, – прошептал Аддон. – Если бы я был на месте твоего отца, Справедливый, я был бы бесконечно признателен тебе за этот удар. Если никто другой не мог помочь ему, если я – смертный – причинил бы лишнюю боль, а не принес избавление, лучшего, чем умереть от руки своего сына, я не желал бы.
– Спасибо, – вздохнул Каббад.
– Твое желание будет исполнено, смертный, – сказал юноша, возникший из ниоткуда.
Стуча палочкой по мраморным плитам, он шел к столу.
– Данн?
– Я пришел попрощаться, отец. Мне здесь больше нечего делать. У этого мира отняли Жизнь, и у него больше нет никакой Судьбы. Я буду ждать. Ты приходи… И ты, Аддон Кайнен, Хранитель, тоже приходи, когда придет время. Я с радостью встречу тебя.
И он исчез, так и не дойдя до протянутой руки отца.
– Данн, подожди! А Эрби?.. Молчание.
– Когда-нибудь, – предрек Кайнен, – Справедливость восторжествует и вы встретитесь. Пусть не в этот раз и не в этом мире…
– Откуда ты это знаешь, друг человек?
– Понятия не имею. Но :знаю. И ты должен мне верить.
Завтра выступаем в поход, и утром мне нужно иметь ясную, легкую голову. Так что я пошел спать, .Справедливый. Счастливых тебе снов…

В той жизни они больше никогда не вспоминали об этом страшном дне и странном разговоре.


ГЛАВА 11

1

Город-на-Холме был окружен неприступной крепостной стеной, и за ней скрылись крохотные и беззащитные Созидатели.
Нельзя сказать, что в день решающей битвы они были так же хладнокровны и спокойны, как и в обычный день своей жизни, но по-прежнему занимались насущными делами.
Вопоквая-артолу, маленькие пряхи, сучили нити и ткали длинные полотна; такивах-ниан, шадоффниххи – как называли их теперь с легкой руки Руфа, – ухаживали за растениями; шетширо-циор, строители, больше других трудившиеся над возведением крепостных укреплений, грелись на солнце в ожидании новой работы. Когда начнется битва, именно им придется восстанавливать разрушенные участки стены, строить мосты, ловушки, западни. Многие из них погибнут. Они были к этому готовы.
За стенами Города выстроилась армия масаари-нинцае, отборных воинов Небесного владыки Шигауханама. Эти солдаты не были приспособлены к защите своих крепостей, да и крепостей у них отродясь не было. Это Руф Кайнен придумал, как можно уберечь хотя бы на какое-то время маленьких Созидателей.
Бог не покинул их, но оставил.
Он пребывал в ином измерении, охраняя своих детей от кровожадных богов Рамора, если те решат вмешаться в битву.
Поэтому можно сказать иначе:
Бог их оставил. Но не покинул.
Они стояли на вершине холма, а внизу, в долине, похожей на ладони, сложенные горстью, копошилось, выстраиваясь к битве, неисчислимое вражеское войско.
Сверху это было похоже на разворошенный муравейник, в котором на первый взгляд все существа двигаются хаотично и бессмысленно, но на самом деле каждая тварь твердо знает, что делает.
То количество воинов, которое привели под стены Города-на-Холме Аддон Кайнен и царица Аммаласуна, превосходило известные мудрецам числа и измерялось уже понятиями: потоп, землетрясение, лесной пожар, миванирлон…
И стоящие против них масаари-нинцае отчетливо понимали, что обречены, ибо даже самые искусные и могучие воины не выстоят перед лицом разгневанной природы – захлебнутся в океанской волне, сгорят во всепоглощающем пламени вулканов, будут проглочены разверзшейся землей…
Иной сказал бы: нет в этом смысла и цель бесплодна. И гибель суждена абсолютно всем. Так стоит ли?
Наверняка стоит. Потому что существует на свете еще что-то кроме доводов рассудка и пискливого голоса страха…
Полностью раскрыв жесткие пластинчатые крылья, проявив на них замысловатый фиолетово-алый рисунок печали и решимости стоять насмерть, защелкали смертоносными клешнями великие воины народа Аухканов, отборная гвардия Божественного владыки Шигауханама – масаари-нинцае…

2

Когда до Города-на-Холме остался один дневной переход, Аддон неожиданно спросил у Уны:
– Может, остановимся, пока не поздно?
– Поздно, отец. Когда ураганный ветер подхватывает сухой листок, листок может хотеть остановиться. Но это ничего не даст: все решает ветер. Мы – все равно что сухой листок на ветру. Даже если мы повернем войска обратно, война разразится. Это случится раньше или позже, но все равно неизбежно…
Мы можем ждать, пока чудовища покинут пределы своего города и разорят несколько селений. Мы можем какое-то время сдерживать гнев наших подданных, но все равно они отправятся громить обитель многоруких, и тогда трагедии не миновать. Если уж войне суждено быть, то пусть ее ведут лучшие полководцы и отборные воины, а не неопытные и плохо вооруженные граждане…
– Ты права, девочка моя. Он уже собирался отъехать в сторону, но тут Уна тихо сказала:
– Отец, я все время думаю про Руфа. Он ведь не просто один из них – он у них главный?
– Думаю, что да.
– И велика вероятность того, что мы встретимся в бою?
– Этого я не знаю. И отчего-то испытываю невероятное облегчение от своего незнания.
Аддон окинул взглядом армию, которая не просто двигалась в сторону Города-на-Холме, но буквально пожирала пространство, как некий мифический монстр.
Они с Уной и Каббадом стояли чуть выше по склону холма, а перед ними расстилалась равнина, покрытая массой шевелящихся тел. Войско достигло тех размеров, когда могло восприниматься как нечто целое, как единый живой организм, обладающий собственным разумом и чувствами. Правда, разум был холоден и безжалостен, но отнюдь не блестящ, а из чувств преобладали в основном ненависть, жажда мести и страх…
Подобное существо вызывает у нормального человека отвращение и ужас, ибо оно способно на такие зверства и безумства, которые недоступны осмыслению.
Смысла в них просто нет.
Это был слаженный и гениальный в своей простоте механизм, предназначенный для убийства.
– Хуже всего, – сказал Кайнен, с трудом заставляя себя оторваться от созерцания этой смертоносной и безжалостной, но все же красоты, – что если человечество выживет в этой бойне и о нас станут вспоминать, то какой-нибудь бойкий летописец спустя пару десятков ритофо ничтоже сумняшеся изложит, как ехали мы на бой с чудовищами – лишенные сомнений и колебаний, уверенные в справедливости нашего дела и в неизбежной победе, ибо великие и мудрые боги были на нашей стороне. И преисполненные благоговения и почтения к нашим богам, одержимые ненавистью к врагу, готовые уничтожить всякого, кто посягнет на нашу свободу и жизнь, ехали мы отстаивать правое дело.
Ему и в голову не придет, что в действительности у нас просто не было выбора; что наши «милосердные» боги подставили нас под удар, использовали в своей игре. Что они решали какие-то давние распри, уничтожали друг друга, а до нас им не было дела – кто мы богам? Жалкие козявки?
Что там, среди врагов – не среди, во главе их, – стоял человек, дороже и любимее которого у нас не было в жизни. И уже поэтому о ненависти к врагам и об уверенности в правоте нашего дела речи нет и быть не может.
Что нашей жизни никто не угрожал, кроме нас самих. Знаешь, что кричал на площади Глагирий? Что нет чудовища страшнее того, что живет в каждом из нас. Я чувствую, как это чудовище ворочается во мне, как оно растет и набирает силу… Оно, и никто иной, посягает на мою свободу и разум.
Но летописец этого не напишет.
Он придумает что-нибудь завлекательно-героическое, трогательно-возвышенное, и спустя десятки ритофо, вдохновленные этой чушью, окрыленные примером своих славных предков, другие полководцы во главе другой армии отправятся в бой с какими-нибудь несчастными, вся вина которых будет заключатся в их инакости.
Впрочем, не обращайте на меня внимания. То, что я думаю, не повлияет на то, как я буду воевать. – И Ад дон тронул своего коня, понукая его приблизиться к протаскиваемым мимо бираторам. Благородное животное заартачилось – оно отчего-то на дух не выносило не то сами немилосердным образом скрипящие и трещащие метательные орудия, не то быков, которые их волокли.
Подскакал Килиан. Лицо чумазое, покрыто толстым слоем пыли. Вообще за многотысячной армией пыль тянулась темно-желтым грязным плащом и еще долгое время не оседала наземь. Так что если обернуться, то ничего, кроме плотной ее завесы, не было видно.
– Быть беде, – молвил Каббад.
– Отчего? – изумилась У на.
– Знал бы, предупредил… – отвечал прорицатель,
/бог/ ,
нагоняя Аддона.
Его предчувствие несколько запоздало. Или появилось с идеальной точностью – это уж как посмотреть.
Где-то далеко, кажется на правом краю бескрайнего моря воинов, раздался истошный крик.
Руф Кайнен тоже обратил внимание на завесу пыли – такую плотную, что там, где она висела, невозможно было разглядеть даже пальцы собственной вытянутой руки. И не преминул воспользоваться преимуществом, которое предоставил ему враг. Небольшой отряд алкеталов, идеально сливающихся с окружающим пространством, ударил с правого фланга – оттуда, где равнина заканчивалась, и отряды Аддона были прижаты к лесу.
Правда, вопящие от ужаса люди, которых беспощадно уничтожал невидимый противник, понятия не имели, какова численность нападавших. Они даже не знали, от кого им отбиваться. Изредка из желтого марева выныривал силуэт будто вылепленной из пыли фигуры, но тут же и исчезал: алкеталы знали, что, оседая, пыль выдает их. Да и не могли они никак уничтожить полностью ни одну войсковую часть. Но Избранник и не ставил перед ними такой задачи. Он приказал только посеять панику, нанести хоть какой-нибудь урон и исчезнуть так же внезапно, как они и появились.
Вынырнув из леса, алкеталы натолкнулись на ряды колесниц. Лошади сразу их почуяли, стали Танцевать, волноваться, храпеть. Аухканы посчитали, что им изрядно повезло. Они обрушились на колесницы неистовым смерчем, и испуганные кони тут же понеслись. Но скакать им было некуда, ведь они шли стройными рядами и на довольно близком расстоянии. Давка, крики, вопли, треск ломающихся колес. Многие возничие просто не удержались на колесницах, попадали на землю и были затоптаны взбесившимися лошадьми.
Алкеталы же, нанеся этот стремительный удар, снова скрылись в лесу, где уничтожили два отряда посланных на их поиски – по два с половиной десятка раллоденов и дилорнов. Люди были совершенно беспомощны против них.
Если бы не крошечные Созидатели, масаари-нинцае могли бы противостоять людям вот в таких мелких сражениях, постепенно изводя их, как изводят жертву комары. И в конце концов, кто знает, возможно, победа досталась бы им значительно скорее? Возможно, измотанные бесплодной войной, люди пошли бы на мировую.
Но эта война задумывалась богами Рамора как титаническое сражение, как гибель одного из миров – мира людей либо мира аухканов. Бессмертные Рамора никогда не допустили бы перемирия между двумя расами.
Все это Руфу было очевидно, и потому он не мог поступить так, как подсказывал ему здравый смысл. Привязанный к Городу-на-Холме, вынужденый защищать Созидателей именно там, не имеющий возможности рассредоточить свои силы, он прилагал все усилия к тому, чтобы понизить боевой дух вражеских войск и заставить армию Аддона Кайнена собственными руками причинить себе ущерб.
В первом столкновении людей и аухканов он своей цели достиг.
Когда посланный на разведку смешанный отряд мечников и копейщиков не вернулся из леса, а усиленная топорниками и лучниками вторая группа обнаружила кровавые ошметки товарищей по оружию, буквально устилавшие крохотную полянку, люди ужаснулись.
Правда, была у этой монеты и обратная сторона.
Тем самым Руф еще более распалял в людях жажду мщения, уничтожения, истребления «чудовищ». Но он отчетливо понимал и помнил, что во время боя распаляются даже самые кроткие и миролюбивые. Потому что войско – это не скопление многих тысяч людей, а единое существо, которое ведет себя иначе, чем каждый из тысяч и тысяч отдельных воинов.
Второе нападение аухканов состоялось, когда армия царицы Аммаласуны бесконечной лентой заструилась по узкому проходу между двумя горами. Здесь она была наиболее уязвима, и Аддон заранее велел своим людям быть настороже. Впрочем, он знал, что понесет тут ощутимые потери. Сам он не упустил бы такой возможности и был уверен, что Руф использует ее гораздо лучше.
Двурукий действительно расставил своих астракорсов за каменными глыбами, велев засыпать стрелами лучников и копейщиков и, опять же, многострадальных коней, ибо именно ни в чем не повинные животные были слабее всего защищены от шипов его масаари-нинцае.
Правда, в отличие от лучников-людей стрелы аухканов были такой же частью их тела, как и хвосты, на которых они росли, образуя колючие шары. И поэтому их запас был ограничен. В задачи астракорсов входило метнуть свои ядовитые шипы несколько раз, а затем спешно отступать.
Стрелки были необходимы Руфу и для обороны Города.
Когда первые шипы вонзились в тела людей и животных, и те и другие отчаянно закричали – и кони издавали такие же жалобные, почти человечьи стоны, – долгий вопль слился в один, терзающий и выворачивающий душу. Яд астракорсов легко проникал в кровь и вызывал тяжелые мучения. Раненый чувствовал то же, что чувствует человек, которого жгут раскаленным железом. И пытка эта длилась тем дольше, чем легче была рана, нанесенная шипом. Но в любом случае – человек ли, животное ли – умирали.
Прикрытые щитами милделинов, тезасиу принялись пускать стрелы почти наугад. Стрелы были тяжелыми, а их наконечники ковались именно в расчете на бронированные панцири аухканов – не зря Аддон так долго изучал череп из храма Суфа-донексы, прежде чем делать кузнецам заказ на новое оружие.
В общей сложности им удалось подстрелить всего троих врагов.
Утыканные десятками стрел, ощетинившиеся ими, словно исполинские ежи, аухканы свалились вниз, увлекая за собой ручейки мелких камней. Они были еще живы и могли нанести вред любому человеку. Поэтому сначала их попытались поразить длинными копьями, которые они тут же искрошили мощными серповидными конечностями.
Люди озверели – на троих чудовищ набросились десятки воинов Кайнена: милделины, раллодены. Они буквально изрубили аухканов в куски, и голубая кровь погибших обагрила серые камни ущелья.
Но несколько солдат попали под брызги ядовитой жидкости, которую изрыгали умирающие многорукие, и теперь они корчились на земле, оглашая воздух криками боли и ужаса. Товарищам пришлось добить их, ибо они молили о смерти как о высшем благе.
Воины столпились возле поверженных врагов, изумляясь их размерам, силе и совершенному строению: хвосты с шипами, клыки, головы крепче любого шлема…
На полураскрытых в смертельной агонии крыльях медленно проступал черно-фиолетовый рисунок смерти и прощания…
Люди этого не поняли.
– Их слишком мало, – сказал Аддон, отвечая на невысказанный вопрос своей царицы. – Это наше счастье, что их так мало. Иначе я бы предложил прыгнуть в море с утеса еще там, в Газарре.

3

Но они наконец дошли.
И теперь море людей плескалось и выходило из берегов, то и дело атакуя неприступные пока склоны холма.
Наступающие орали во весь голос.
Вот так: «Ааа-ааа-ааа!» – будто роженицы.
Они кричали, чтобы заглушить собственный ужас, страх смерти, боли и неизвестности, и карабкались на этот злополучный холм.
Передовые отряды пантафолтов были буквально погребены под шевелящейся массой исковерканных, окровавленных человеческих тел, и толпа наступающих в считанные минуты оказалась в нескольких шагах от Двурукого. Дальнейшее он помнил обрывками.
Заходящийся в крике воин в наброшенной на доспехи пятнистой шкуре эфпалу, на клочковатую грязную шерсть которой стекает кровь из его развороченной нижней челюсти…
ядовитое жало соратника, намертво застрявшее в щите с золотым изображением рычащего панон-тераваля, и отвратительный треск его ломающихся покровов…
четырехпалая, с отсутствующим средним пальцем, рука человека, впившаяся в крыло масаари-нинцае в предсмертной судороге…
воющий милделин с вытянутыми руками ковыляет в самую гущу битвы – верхняя часть его лица превращена в кровавое месиво одним ударом серповидной клешни, и его сминают и затаптывают свои же…
На правом фланге сошлись в смертельной схватке колесницы под командованием знаменитого на весь Рамор шэннанца Мегулинга и сотня голгоцер-нов Руфа Кайнена.
Искаженные яростью и страхом лица людей, сверкающие в лучах солнца
/кажется, что сами золотые руки светила обагрены кровью и теперь горят алым и голубым./
ножи, укрепленные на бешено вращающихся колесах и рассекающие даже несокрушимые панцири многоруких… фонтаны алой крови, бьющие из обезглавленных тел, что нелепо загребают руками, все еще пытаясь вцепиться в борта колесниц… треск ломающейся древесины и скрежет металла… крики изуродованных людей, тянущих к равнодушному небу обрубки рук… и все это, словно россыпью великолепных самоцветов, покрыто сверкающими ярко-голубыми каплями.
За спиной Руфа раздался страшный грохот – первые каменные снаряды ударили в стены Города.
Там, внизу, жаттероны крошили огромные бираторы и месгенеры – самоходные исполинские луки, а их самих крошили милделины и раллодены. И тем и другим даже в горячке боя было непривычно
/вдруг, вспышками, когда немного прояснялось затуманенное ненавистью, страхом., гневом и болью сознание/ , что топоры и мечи окрашены холодной лазурью.
Руф видит аухкана, пригвожденного к влажной земле длинным и тяжелым копьем, он извивается, пытаясь встать, и в последнем броске дотягивается до низенького человечка в кожаной броне с бронзовыми квадратными бляхами, – чавкающий звук, когда его клешня вонзается в спину солдата, выбивая в плоти глубокую кровавую яму…
пятеро или шестеро человек насели на масаари-нинцае, и один из них остервенело лупит его по черепу бронзовым молотом, у него (человека?) безумное лицо и выкатившиеся глаза давно мертвого существа…
Стены Города медленно, но все же рушились, и маленькие шетширо-циор поползли к проломам, чтобы закрыть их. Но раствору нужно было еще застыть, пусть это и занимало не слишком много времени. Но немного – это если исчислять мерками мирного существования. Если же мерить войной – то неизмеримо долго.
Камни, облитые горючей смесью, словно крохотные солнца врезались в стены, и разрушений становилось все больше, а строителей – все меньше. И они не успевали…
Многочисленный отряд панцирной пехоты зашел с тыла и уже не встретил сопротивления. Руф видел
/ не мог видеть, но все равно кто-то передавал ему каждую подробность этой страшной сцены, словно он обрел десятки глаз, как и его братья/ ,
как люди руками рвут на части мягкое тельце беззащитного шетширо-циор и из черных выпуклых глазок выкатываются мутные слезы – ведь Строители живучи, и умирают они долго и мучительно. Руф рванулся было на помощь, но его отбросили. Пехота наступала отовсюду, сомкнув высокие щиты и ощетинившись длинными мечами…

На вершине холма, воздев к равнодушному небу мощные секиры и совершенные мечи своих конечностей, возвышался Шигауханам – Великий Аухкан, прозванный в Раморе Мстителем.
Он все еще не мог поверить, что мир, в котором он родился и которому подарил столько прекрасных вещей, восстал против него. Он все еще надеялся на то, что бой закончится не так, как в прошлый раз. И пусть даже это сражение будет неизмеримо более кровопролитным и дорого обойдется обоим народам – но большая часть Рамора еще оставалась