старца Эрвоссы Глагирия. Казалось бы, хранителя Южного рубежа уже ничем было не удивить, но все же он удивился. Более того, был поражен до глубины души.
Ибо, выйдя из ладьи, старец прошел мимо него, коротко кивнув через плечо, и крепко обнял Каббада.
А потом сказал:
– Ну здравствуй, сынок. Давненько же тебя не было…


ГЛАВА 2

1

На другом конце времени и под абсолютно иным небом, которое сверкало и переливалось всеми оттенками изумрудного огня, правил некогда миром, что на человеческом языке может называться Ифнаром, могучий бог Яфангарау.
В фиолетовых водах тамошних морей плавали многоглазые рыбы, и на них охотились бронированные твари, вооруженные мощными клешнями. И совершенно неправдоподобные чудовища, порождения ночного кошмара, прятались в черной глубине.
А по ночам, когда переливающееся лиловым и зеленым покрывало опускалось на землю, над Ифнаром зажигались совершенно неизвестные нам звезды. И даже самый искушенный звездочет не узнал бы ни одной из них.
Это было слишком далеко и слишком давно, чтобы хоть сколько-нибудь походить на правду…
Существа, населявшие мир Ифнар, были мудры и по-своему совершенны. Они объединяли в себе мужское и женское начала, воспроизводили потомство, не заключая браков. Даже один-единственный аухкан мог положить начало новому роду, и потому – считали боги – этот народ был неистребим.
По той же причине мудрые аухканы не ведали страданий, которые причиняет смертным любовь, их не терзали муки ревности, и они не ведали острой боли разлук. Они не убивали друг друга, ибо были хладнокровны и чувства их не захватывали. Они не знали зависти, сомнений и алчности…
Боги Ифнара создали смертных по собственному образу и подобию. Потому аухканы делились на Воинов и Созидателей.
Воины назывались масаари-нинцае и, как всякие воины, владели разнообразным оружием. Потому у них были различные тела, и они отличались друг от друга, как отличаются цветы или плоды. Они появлялись на свет уже зная, как сражаться, и очень быстро вырастали.
Армия аухканов была непобедимой, а соперников у них было мало.
Огромные существа, покрытые естественной броней, с могучими серповидными или кинжаловидными челюстями, с несколькими парами конечностей, завершающихся острыми клинками либо клешнями, с мощными хвостами – они могли в считанные мгновения расправиться с любым врагом.
Особенно любил масаари-нинцае бог войны Зарсанг. Он покровительствовал этим существам, постоянно порождая новые и новые их формы. Именно Зарсанг в незапамятные времена создал пантафолтов – тяжелую пехоту аухканов, с саблевидными верхними конечностями и тяжелым бронированным хвостом, который завершался обоюдоострым лезвием, наносящим рубящие удары. В смертоносных жвалах пантафолтов содержался яд, не дающий крови иных существ сворачиваться, и потому раны, нанесенные ими, не заживали долгое время.
Его же детьми являлись и стрелки-астракорсы, у которых хвост был усыпан ядовитыми шипами. Эти шипы они метали во врагов с необычайной меткостью.
Вообще же все боги Ифнара создавали себе и солдат, и созидателей. И каждый из бессмертных был отцом и родоначальником многочисленных племен аухканов, которые чтили всех богов, но более всего – своего всемогущего прародителя.
Лучшие, самые искусные и талантливые, созидатели были рождены великим богом Ихтураоном, который возвел чертоги для всех своих бессмертных братьев и придумал, как прясть тончайшие нити и ткать воздушной легкости полотно. Кроткий и незлобивый Ихтураон порождал в основном беззащитных мягкотелых существ, преуспевших в искусстве творения, а не разрушения. Это его считают своим отцом крохотные пряхи вопоквая-артолу, выстилающие покои повелителей паутинным шелком, и строители шетширо-циор, которые возводят причудливые по форме, совершенные здания.
Однажды Яфангарау обозрел мир Ифнар с горных высот и решил, что слишком мало существ его населяют и чересчур мало богов трудятся над тем, чтобы эта земля становилась прекраснее. И тогда он уединился в глубокой пещере и породил еще двоих детей: Шисансанома и Садраксиюшти. Именно эти двое нарушили тишину и покой мира Ифнар.
Став взрослыми и овладев всеми знаниями аухканов, Шисансаном и Садраксиюшти совершили самое тяжкое преступление, которое только могло случиться под этим небом.
Они полюбили друг друга.
Сперва два бога даже не подозревали, что именно с ними происходит, и, возможно, они так никогда и не узнали самого слова «любовь». Но ведь неважно, каким именно словом будет называться то, что случилось с бессмертными.
Просто в тот день многорукий Шисансаном ощутил, что он – могущий быть одновременно и мужем, и женою – желает породить потомство не в одиночестве, как делал его отец и многочисленные родичи, но вместе с божеством Садраксиюшти.
А Смертоносная Садраксиюшти первой в мире Ифнар согласилась признать в себе только женское начало.
И поняли Шисансаном и Садраксиюшти, что стали уязвимы и несчастны, ибо не могли ни мгновения находиться вдали друг от друга. Но также поняли они, что такое счастье.
Ни счастье, ни горе, ни любовь, ни ненависть не были нужны Яфангарау в его великом царстве разума. А поскольку он не чувствовал к своим детям той любви, какую способно испытывать любое другое существо, то не колеблясь ни доли секунды разлучил влюбленных. Яфангарау знал, что если они хоть ненадолго задержатся в мире Ифнар, то разрушат его, ибо нет ничего страшнее аухкана, одержимого какими-либо страстями.
Но Садраксиюшти, к тому времени избравшая стезю войны и создавшая великую армию масаари-нинцае, задумала силой заставить отца изменить решение.
Первая междоусобная война разгорелась в мирном прежде краю. И что самое страшное, любовь оказалась заразной болезнью, ибо Зарсанг – хотя и победил Садраксиюшти в жестоком поединке – не убил ее, а спрятал от разгневанного бога. А Ихтураон помог Шисансаному скрыться от армии Яфангарау.
Наступили годы безумия.
Пантафолты и астракорсы сражались с тагдаше и жаттеронами, которых породила Садраксиюшти. Искусные шетшироциор дни и ночи напролёт возводили ловушки и укрепления, а вопоквая-артолу плели ловчие сети.
Поскольку смертным аухканам так и не стали понятны чувства их бессмертных прародителей, то для них война была совершенно бесцельной. Они просто служили своим божественным предкам, ибо иначе не могли. Аухканы не умели предавать, но не умели и выбирать между добром и злом. Ибо в те времена в мире Ифнар смертные не знали разницы между двумя этими понятиями.
Дабы одолеть своих восставших детей, хитроумный Яфангарау породил еще одного бога – Погубителя Ярдага. Он дал ему несокрушимую плоть, четыре пары смертоносных конечностей, способность жить и на суше, и под водой, а также создал для него новую огромную армию, состоящую из самых совершенных масаари-нинцае.
Последняя битва богов завершилась разгромом вольнодумцев и мятежников. Садраксиюшти удалось скрыться, а Шисансаном был пленен Ярдагом и приговорен к ссылке. Бессмертные владыки Инфара использовали все свое могущество, чтобы отправить Шисансанома на другой край времени и пространства.
Так он появился в Раморе.

2

Аддон понятия не имел, сколько времени они уже провели в обители Эрвоссы Глагирия.
Кажется, спали несколько раз, что-то ели и даже пили вино. Наверное. Во всяком случае ему так казалось.
Но в основном они говорили. Началось все с неожиданно заинтересованного взгляда, которым старик окинул Кайнена с ног до головы:
– Так вот ты каков!
Глава клана утешил себя тем, что даже о такой незаурядной, исключительной личности, каковой, без сомнения, является старец Глагирий, не будут слагать легенды и хранить предания просто так. Значит, на то есть причины. И то, что седобородый старец знает его или делает вид, что знает, вполне закономерно, пусть самому Аддону эта закономерность не очевидна. Старик и славится тем, что постиг неведомое.
Хотя, если вдуматься, Аддон Кайнен – это не лучший объект для изучения. Тоже мне – неведомое. Воин, обычный смертный. Не чудовище, не полубог, не герой. И с чего бы это Глагирию так пристально его разглядывать?
Видимо, удивление и недоверие слишком явно отразились на его лице, потому что Эрвосса Глагирий пояснил:
– Мне всегда было интересно знать, как выглядят люди, которые вмешиваются в игры богов. И вот я стою и размышляю, глядя на тебя, кто ты? Посланец Судьбы, которому предопределено исполнить все ее замыслы? Или просто сам по себе человек, который задумал совершить некий поступок и совершил его, изменив тем жизнь целого мира? Или все будет идти своим чередом, как бы ты ни старался?
Каббад молчал.
Первый раз в жизни молчал не заинтересованно, не ободряюще, а просто как тот, кому нечего сказать. Кайнену даже не по себе стало.
Еще больше не нравилось ему то, что говорит старец. Он ведь смутно понимал, о чем идет речь. И поскольку никогда не был до конца уверен в правильности совершенного некогда выбора, то и отвечать за него особенно не хотел. Слишком уж все запуталось в последнее время.
– Расскажи, как это было. Подробно, ничего не упуская, – попросил старик. Нет, не попросил – приказал. Он говорил сухо и отрывисто, как привык раздавать приказы подчиненным сам Кайнен.
Аддон оглянулся на Каббада, ища у него поддержки.
– Ты туда не смотри, – ворчливо заметил Эрвосса Глагирий. – Что он имел сказать по этому поводу, я уже знаю. А вот что двигало тобой, пока понять не могу. И весьма надеюсь, что ты мне поможешь разобраться с этой загадкой.
Кайнен уронил голову в ладони и на какое-то время отключился. Сейчас ему было плевать на старика, о встрече с которым он мечтал долгие годы, с тех самых пор, как услышал о нем от соседа по бараку…
В храме Суфадонексы обучались в основном сыновья знатных людей. Тех, кто был в состоянии внести немалую плату за то, чтобы их дети учились у известных мудрецов и проходили военную подготовку у лучших воинов Газарры. Прославленные герои Рамора не считали зазорным на старости лет перебираться в город Айехорнов, дабы там получать щедрое вознаграждение за то, чем они занимались бы и бесплатно, только чтобы не остаться «за бортом» жизни.
Гоняли юношей нещадно. Условия, вопреки слухам и сплетням, были самые суровые: никто не баловал учеников, будь они трижды царскими детьми или сыновьями знаменитых полководцев. Кусок хлеба, несколько сушеных плодов, вязких и терпких, но все же утоляющих голод, и кувшин свежей воды, слегка подкрашенной вином, составляли их Дневной рацион. Вставали они на рассвете – в жару или холод, хорошую погоду или ненастье – и отправлялись на работу в кузницу, оружейную мастерскую, на постройку кораблей либо начинали бесконечные тренировки.
Только после захода солнца юноши, валившиеся с ног от усталости, расходились по баракам, где на жестких, холодных ложах забывались глубоким сном.
В то время Кайнен и подружился с Унрофу, сыном верховного жреца Суфадонексы из небольшого городка Лотамиса, лежащего на полпути между Газаррой и Ирруаном.
Унрофу погиб вскоре после возвращения в родной город в сражении со стаей полузверей-аттосков, которых уничтожил Омагра, убитый под Каином.
Воистину судьба человека что старая паутина на ветру…
Новый друг Аддона ничего не желал принимать на веру. Он был твердо убежден в том, что многочисленные легенды и предания содержат противоречивые сведения, и был одержим желанием установить истину. Под строжайшим секретом Унрофу поведал молодому Кайнену о загадочном старце Эрвоссе Глагирии, который хранит самые страшные тайны раморских богов и знает все о давней войне с чудовищами, порожденными чернотой ночного неба.
Обычно к тому времени когда Унрофу доходил до подробностей, смертельно уставший Кайнен уже спал. Тогда, в молодости, его абсолютно не интересовали тайны богов и чудовищ.

– Ну, – подбодрил Глагирии. Аддон глухим голосом, отстранение, словно наблюдал эту картину, а не описывал пережитое, стал рассказывать. Ему было трудно: многие мелочи он просто забыл, многое помнилось иначе; правда и ложь перепутались, и теперь Кайнен сам порой не мог отличить действительность от вымысла – слишком долго и упорно он лгал окружающим, слишком продуманны были подробности той истории, которую он выдавал за единственную и непреложную истину.
Он слишком привык скрывать от людей – даже родных и близких, – что же случилось на самом деле.
Иногда хранителю Южного рубежа казалось, что вымышленная история и является подлинной, а то, что он знает как правду, – это затейливый, длинный и очень реальный сон. Но только сон. Не более.
Зачем они с Каббадом полезли тогда в пещеру, которую обнаружили над осыпающимся скальным карнизом, уже не объяснить.
Было так: Аддон увидел полузасыпанную трещину в каменном боку горы – ее как раз беспощадно и отчетливо высветил луч заходящего солнца, – и ему стало интересно: что там находится? Грот, пещера или обыкновенная трещина, каких тысячи…
Что они искали в пещере? Надеялись увидеть нечто необычное? Вряд ли. Ничего необычного не бывало в пещерах, которые им попадались до этого.
Даже на встречу с горным хищником – панон-теравалем, а значит, и на славную охоту рассчитывать не приходилось. Этот гигант просто не смог бы просочиться в такую узкую щель. Они сами долго разгребали проход, и все равно им пришлось протискиваться внутрь, обдирая плечи и руки.
С какой-то лихорадочной поспешностью они делали факелы и зажигали их, чтобы осветить утопающие во мраке своды; и лохматые тени, словно пьяные, плясали и прыгали по неровным стенам.
То, что нашли Аддон Кайнен и прорицатель Каббад во чреве древней пещеры, потрясло их воображение и перевернуло всю дальнейшую жизнь.
Кайнен очень хорошо помнил, как раздался хруст, от которого отчего-то заныли зубы и морозец продрал позвоночник, – так могли трещать пустые яичные скорлупки. Только нужно было бы насыпать эти скорлупки толстым слоем на значительном пространстве.
Этот отвратительный звук, свидетельствующий о том, что неуклюжие люди давят что-то хрупкое и невесомое, раздавался при каждом следующем шаге. В воздухе повисла мелкая пыль, заставившая Аддона и Каббада судорожно чихать и кашлять, утирать слезящиеся глаза, задыхаться и проклинать ту минуту, когда им взбрело в голову рассмотреть пещеру изнутри.
Потом они поднесли факелы поближе к полу и обнаружили, что стоят, утопая по голень, в высохших останках крупных пауков и скорпионов. Эти несчастные твари, которые неведомо для чего явились умирать сюда чуть ли не со всего света (а как иначе объяснить неимоверное их количество), пролежали здесь невообразимо долгое время.
Кайнен живо представил себе тогда, как они набились в пещеру и копошились, заползая друг на друга, давя тех, кто оказался внизу, – и не мог поверить в то, что какая-то сила заставила мириады живых существ покончить с собой так страшно и бессмысленно.
На это даже люди не способны, не то что пауки и скорпионы.
Их останки рассыпались в прах от малейшего дуновения воздуха, от самого легкого движения, а два человека, пробираясь к центру пещеры, в считанные минуты уничтожили самую память о тех, кто нашел здесь последний приют. Только серая пыль столбом стояла в воздухе, не давая дышать.
Они бы ушли – неприветливая это была пещера, и она таила в себе какую-то скрытую угрозу; но тут отблеск пламени осветил центральную ее часть, и, хотя всплеск света не задержался там, а скользнул дальше, будто испугался увиденного, они успели заметить: трон, вырезанный из прозрачного желтого камня; в этом камне, словно в толще воды, отразился оранжевый свет; очертания гигантского тела, поверженного ниц перед троном; тело это не принадлежало ни одному из известных им существ и даже при беглом взгляде вызывало трепет и священный ужас; мускулистую руку с кистью совершенной формы и кольцо, украшавшее безымянный палец; красный камень сверкал так, словно внутри него заключили живой огонь; и человека, свободно сидевшего на своем возвышении; его молодое лицо – спокойное, даже безмятежное.
Лицо бога.
Они подобрались поближе, затаив дыхание не то от благоговения, не то из-за того, что прах раздавленных телец все еще висел в густом воздухе пещеры.
– Кто это? – спросил тогда Кайнен.
– Не знаю, – отвечал Каббад, – но догадываюсь, кто лежит у его ног.
И навсегда врезалось в память главы клана Кайненов тускло блестящее тело, покрытое темными доспехами, которые, казалось, составляли одно целое со своим хозяином; мощный сегментированный хвост, завершающийся обоюдоострым лезвием, превосходящим любой раллоден как длиной, так и прочностью; многочисленные конечности, каждая пара которых представляла собой какое-либо оружие – кривые серпы, зазубренные лезвия, двойные мечи; полураскрытые крылья, похожие на плащ. И череп с россыпью темных драгоценных камешков и два граненых камня побольше – глаза. Глаза, видевшие рассветы и закаты другого мира.
Чудовище, порожденное чернотой ночного неба?
– Он убил его? – спросил Кайнен, уже тогда свято веривший во всеведущесть Каббада.
– Не знаю. Не похоже. В одном уверен – ни смертные, ни бессмертные не видели ничего подобного и наверняка не подозревают о существовании этого места и этих… – Прорицатель замялся, подыскивая нужные слова.

Они были вместе – не как победитель и побежденный, не как двое врагов, которые могут сплестись в смертельном объятии и после смерти выглядеть так же, как любящие братья. Нет. Этих мертвых объединяло нечто незримое, но оттого не менее полновесное, не менее явное, даже спустя сотни и сотни ритофо после их заключения в недрах горы.
Они были мертвы еще со времен той памятной войны богов и чудовищ, а их общность каким-то удивительным образом пережила и время, и небытие и теперь взывала к людям, застывшим перед двумя фигурами.
Чудовище в беззащитной позе лежало у ног человека словно верный пес, словно тоскующий о смерти друга самый близкий друг. Его пустые, тускло блестящие в неверном свете факелов глаза, затянутые темным и плотным – будто застывший металл, подумал Аддон, – тем не менее таили невысказанные чувства.
Кайнен сказал бы даже – невыплаканные слезы. Но не осмелился. Это было бы чересчур фантастично.
И человек на троне, совсем еще молодой человек, ослепительно красивый и величественный, в свои последние минуты наверняка испытывал не смертельный ужас, не страдания и муки боли. Он улыбался. Улыбка легкая, едва заметная, приподнимала уголки безупречно очерченного рта, и было видно, что он умер счастливым, как тот, кто выполнил свой долг и осуществил все мечты.
Самым невозможным посреди этой невозможной в принципе сцены была беззащитно и доверчиво раскрытая ладонь человека, на которой покоился конец смертоносного лезвия верхней конечности (руки?) чудовища.
Будто друг успокаивающе накрыл руку друга, чтобы тому было не так одиноко уходить в вечность.

Ветер широкой ладонью оглаживал взъерошенные макушки полевых трав…

Только такому упрямцу и гордецу, как Аддон (твердил впоследствии Каббад), могло прийти в голову приблизиться к человеку и приняться чуть ли не ощупывать его.
Кайнен объяснял свое необычное поведение тем, что, продолжая удивляться и трепетать, он уже знал, что это – Судьба. Ведь тело человека выглядело не просто хорошо сохранившимся, не просто не было тронуто тлением – что уже само по себе невероятно, – оно было живым и едва прохладным, кожа – мягкой и шелковистой, и воину показалось, что молодой человек дышит.
В любом случае если тем двоим было столько же ритофо, сколько и останкам сопровождавших их в последний путь тварей, то они должны были также рассыпаться в прах при одном только приближении людей. Но этого не случилось. И Кайнен спустя несколько мгновений был твердо уверен, что юноша на троне ждет того, кто заберет его отсюда и вынесет на солнечный свет.
Кто внушил ему подобную уверенность и отчего она была такой непоколебимой, Аддон не знал и всерьез над этим не задумывался.
И только когда Эрвосса Глагирий требовательно уставился на него круглыми совиными глазами, смешно помаргивая и хлопая седыми ресницами, он внезапно осознал, что его этот вопрос занимал в последнюю очередь. Так, приходило изредка в голову, что следует над всем этим обстоятельно поразмыслить; но обычно сразу после этого здравого посыла Аддон Кайнен проваливался в глубокий сон. Как и тогда, в бараках при храме Суфадонексы.
Он был солдатом.
Человеком, который не привык бесконечно рассуждать и тем более сожалеть о содеянном. Такие, как Аддон Кайнен, не отрекаются от себя и совершенных поступков, пусть даже не в состоянии выразить в словах, отчего считают их верными.
Слабо протестовал Каббад. Размахивал руками, и широкие рукава темного одеяния делали его похожим на летучую мышь нупландаса, что тревожно мечется в свете факелов. Сбивчиво и торопливо объяснял что-то про богов, которые готовы разгневаться по любому, даже незначительному, поводу, а уж по такому – сам Ягма велел… А потом, ворча себе под нос, помогал разбирать завал, чтобы Аддон смог вытянуть тяжелое тело молодого атлета наружу.
(Мускулы, кстати, мощные, будто каждый день сражается на мечах или ходит на охоту. Не бывает таких мускулов у сидящего неподвижно с незапамятных времен.)
Да что скрывать? Мелькнула тень сомнения, червячок эдакий прополз под сердцем, выгрызая что-то острыми зубками: а не оставить ли его на прежнем месте? Рискнуть ли потревожить сон, длящийся столько же, сколько и смерть?
Но, поглядев на безупречное лицо, на опущенные длинные ресницы, на тонкие полукружия ноздрей и неясную улыбку, Кайнен понял, что ни за что не оставит юношу в темноте и холоде пещеры, набитой высохшими трупиками многоногих тварей. И даже чудовищного стража не побоится. Потому что с этой минуты и до того дня, как Ягма заберет его в свою потустороннюю обитель, это его сын. Любимый.
Уже потом глава клана выстроил целую стройную теорию о том, что Руф-де будет надежной защитой и талисманом, что с его появлением клан Кайненов обретет неслыханную мощь и силу. Чуть ли не корону Газарры обещал в приступе вдохновения (вот только неясно, кому она должна была достаться при таком раскладе).
Долгое время они с Каббадом прятали бесчувственного юношу в маленьком подземном храме Улькабала, заброшенном ритофо триста или четыреста тому назад. И впервые в жизни Аддон Кайнен скрыл что-то от своей обожаемой жены, не признался как на духу, а терпеливо ждал момента, когда прорицатель объявит ему, что найденыш постепенно приходит в себя.
Тогда хранитель Южного рубежа собрал близких и подданных и сообщил им, что из храма Ягмы приезжает сын его младшей любимой сестры – Руф Кайнен. И поскольку в Каине все знали о любви Сиринил и какого-то незнакомца (Аддон свято хранил доверенную ему тайну), то охотно согласились не докучать молодому человеку расспросами и облегчить ему, насколько возможно, жизнь в крепости.
Что до самого Руфа, то Каббад хоть и был плохим прорицателем, но дело свое знал отлично: и потому из храма Улькабала тот вышел пребывая в твердой уверенности, что с самого детства учился в храме Ягмы – и даже число ступенек перед алтарем смутно, но помнил. Иногда, правда, юноше казалось, что все это происходило не с ним, а с каким-то другим Руфом, которого затем заключили в его память, как в темницу, и теперь он воет и стонет там, пытаясь вырваться на волю, равно как и некто первоначальный, чью жизнь уничтожили этими новыми воспоминаниями.
Словно яркую фреску на дворцовой стене закрасили плотным слоем краски, но если срезать его, то можно обнаружить прежний рисунок.
Но жители Каина были так радушны, Либина – внимательна и ласкова, Аддон и Каббад – проницательны и деликатны, Килиан – искренен и дружелюбен. А У на…
Что-то такое стало подниматься в его душе при виде Уны, что раздумья о себе, подлинном, отошли на второй план.
Да и жизнь – она обычно затягивает.
Красный перстень Аддон Кайнен предусмотрительно снял с пальца Руфа и надел на свою руку. Он не хотел, чтобы молодой человек, обладая такой вещью, задался вопросом, откуда она попала к нему. Хранитель Южного рубежа боялся этого всплеска памяти.
Но и отбирать то, что принадлежало другому по праву, тоже не желал. Вот и носил перстень, уповая на то, что Руф однажды узнает свою вещь, и молил богов о том, чтобы это случилось как можно позже.
Либина, конечно, что-то подозревала и даже несколько раз подступала к Аддону с расспросами. Но вскоре выяснилось, что она видела в Руфе сына возможной своей соперницы – бывшей ли, теперешней ли. И когда Кайнен уяснил для себя причину ее тревог и весело расхохотался, совершенно успокоилась. Только потом хранитель Южного рубежа понял, какой подарок сделала ему мудрая супруга: кто-кто, а она-то наверняка знала, что Руф – чужой. Ребенка Сиринил Либина воспитывала с самого детства.
Воистину Аддон Кайнен не умел лгать. И не зря Каббад предупреждал его, что чем грандиознее ложь и больше вымышлено подробностей для придания этой лжи правдоподобия, тем скорее начнешь путаться, кому и что говорить. Потому что в ложь отчасти и сам веришь, а отчасти – забываешь. То, чего никогда не было, редко оседает в памяти.
Спустя ритофо или два Кайнен понял, что Либина про себя решила считать прорицателя Каббада истинной причиной появления странного юноши. Причина как причина – ничем не хуже и не лучше Других. Так что Руф прижился.
А когда оказалось, что он хороший воин и умелый охотник, то последние любопытствующие отстали. Таких людей ценят, и кому какое дело, чья кровь течет в их жилах, если мечи верно служат Каину и его обитателям.
Вскоре уже и сам Аддон Кайнен забыл странные обстоятельства, которые предшествовали его встрече с Руфом. Он гордился названым сыном и вполне понимал У ну, которая влюбилась в молодого человека если не с первого, то уж точно со второго взгляда. И был внутренне готов дать свое отцовское согласие и благословить их союз, если Руф решится заговорить с У ной о своих чувствах, хотя и одобрял неспешное развитие событий. А куда спешить-то?
Только когда дозорные обнаружили разоренное стойбище палчелоров и Тланви, бывалого солдата, участвовавшего в знаменитой Габаршамской резне, вывернуло наизнанку при одном только взгляде на то, что осталось от ее жителей, Кайнен подумал о
/Разорванные пополам тела, гладко срезанные куски плоти – даже кости выглядят так, словно сделаны из воска и по ним прошлись раскаленным лезвием, окровавленные тряпки, что-то невозможное, отвратительное, похожее на внутренности… внутренности и есть… /
мощных конечностях, похожих на клинки длинных мечей, о серповидных челюстях, о бронированном теле, таящем смертельную угрозу. Такой противник непобедим.
И когда армия Омагры в конце концов была истреблена невидимым и неизвестным врагом, он, Кайнен, надеялся на то, что это пришли на помощь осажденному Каину те, чей сородич верным псом лежал у ног Руфа в этой страшной пещере.
А потом Килиан вернулся с поля боя один, без брата. И начал плести чушь о внезапном нападении варваров и героической гибели своего спутника. Он тоже не умел лгать, как и его отец. Другие поверили, но Аддон, жадно ловящий каждое слово сына, поверить не мог. И видел, что Уна тоже старается скрыть сомнения, и чем больше сил она прилагает, чтобы вести себя естественно, тем очевиднее становится ее недоверие.

3

Каббад поднял на друга усталые глаза. Воспаленные, слезящиеся, с сеточкой красных сосудиков. Медленно потер переносицу.
– Ты подозреваешь Килиана?
– Что уж теперь лить воду на жернова? Но если говорить начистоту – да, подозреваю. И ты, Каббад, его подозреваешь. Хотя я и не могу понять, зачем это понадобилось Руфу.
– Даже так? – усмехнулся Глагирий.
– Конечно, мудрый. Мой сын Килиан – очень хороший воин и в битве с одним и даже двумя-тремя варварами или любыми другими противниками мог бы уцелеть. Я сам учил его, и моя наука не прошла даром. Но вот, например, с таким зверем, как тот, которого я видел в пещере, ему не справиться. Врага нужно оценивать по достоинству: это великий враг. И Руф был таким же, в каком-то смысле больше зверем или божеством. У него ко многим вещам было не человеческое отношение…
– А какое же? – заинтересовался Эрвосса Глагирий.
– Не знаю. Но какое-то другое. Словно он был вылеплен из совершенно другого теста. Там, где человек боялся, Руф задумывался; там, где я плакал бы, он становился серьезен и внимателен; там, где другие умирали, Руф не просто выживал. Он отказывался понимать, отчего люди погибли. Ведь это было так сложно сделать.
– Что «сложно»?
– Умереть сложно. А выжить легко. Я же говорю – он иначе думал.
Килиан мог захотеть убить Руфа. В это я верю. Но суметь убить Руфа без его молчаливого согласия и пособничества? Увольте. Мой мальчик всего лишь обычный человек.
– А зачем Руфу было погибать от руки собственного брата?
– Не знаю. Я долго прожил с ним бок о бок, привык считать его родным, а поэтому забыл, кем он был до нашей встречи… Но теперь должен признать: не мне судить его и не мне пытаться понять.
– Ты не забыл, – заметил Каббад, – ты никогда не знал этого.
– Положим. Я забыл, что не знал, кем был Руф до нашей встречи, – да и не хотел вспоминать, честно говоря. Я просто любил его и гордился им, потому что он этого заслуживал.
Старец Глагирий сел рядом с Кайненом и ободряюще похлопал его по руке:
– Да, человече. Ты лихо сыграл в свою игру посреди игры богов. И сделал это с таким невинным видом, что я так и не могу уразуметь: то ли ты игрушка в руках Судьбы, то ли сам – Судьба.
– Он ничего не понимает, – сказал Каббад тяжелым голосом. – Ты не учитываешь, что наш друг Аддон Кайнен не знает и сотой доли того, что известно тебе, отец.
– Вот-вот, – подтвердил Кайнен. – Начнем с того, что я не знал о вашем родстве. Или я и тут чего-то не понимаю?
Двое мудрецов вгляделись в его печальную физиономию и расхохотались.
Хотя на самом деле им было совсем не до смеха.
– Все переменилось, – утирая выступившие слезы, сказал Глагирий. – Наши боги допустили роковую ошибку, и теперь мир будет расплачиваться за нее.
– Во второй раз, – не то спросил, не то утвердил Каббад.
– Во второй раз…

Шисансаном искренне восхищался Рамором.
Его собственный мир был гораздо более суровым, жестоким и беспощадным к тому, кто не сумел приспособиться и кому не посчастливилось родиться наисильнейшим. В удачу на Ифнаре не верили – верили в собственную мощь и разум.
Это делало его детей более сильными, выносливыми и разумными, нежели люди, но и у людей были свои преимущества. Кто, как не бог, изгнанный своими родичами за излишнюю человечность, мог оценить это?
Этот бессмертный превыше всего ставил способность любить и ненавидеть, радоваться и печалиться, тосковать и испытывать счастье. О! Он мечтал однажды по-настоящему вкусить этого волшебного напитка – сполна испить из чаши счастья, пусть даже останется послевкусие горя. Он был готов на любые условия богов Рамора, только бы остаться здесь равным среди равных, быть принятым и понятым.
А ведь Шисансаном был во много крат сильнее любого из наших небесных владык. И если бы он пришел с войной, то на нашей земле сейчас были бы другие хозяева.
Но Великий Аухкан не знал, что кроме способности чувствовать существуют еще и другие: способность лгать, предавать, нарушать клятву. Да мало ли что могут человек и человеческие боги? Бедняга Шисансаном не подозревал, что клявшиеся ему в дружбе бессмертные за его спиной тут же договариваются напасть исподтишка, как только представится удобный случай. Впрочем, они же были готовы признать его верховным владыкой, ибо понимали, что равных ему не отыщется под нашим небом, – но он не пытался захватить власть, которая принадлежала другому. Они были готовы продать друг друга, если бы он изъявил желание их купить, но он не знал, что боги Рамора покупаются и продаются, словно тупой и безмозглый скот. А если бы и узнал, то все равно не понял.
Лафемос – повелитель жизни – встретился с пришлым богом и после первого потрясения, вызванного внешним видом бессмертного, смог оценить его разум, доброту и мирные намерения.
Это тоже немалое деяние – принять иного. Потому что, человече, когда Лафемос смотрел на существо, более всего похожее на самый кошмарный сон жестокого божества, сложнее всего ему было разглядеть за ужасающим обликом прекрасную суть.
– Было бы забавно, – заметил Кайнен, – если бы Шисансаном делал над собой такое же усилие. Думаю, мудрый Лафемос тоже вызывал у него отвращение…
Каббад с неподдельным интересом и уважением взглянул на друга.
– Шисансаном создал первых детей, – продолжил Глагирий после паузы. – Это была отборная гвардия масаари-нинцае, но их было всего несколько сотен: воинов он породил только для защиты прочих своих созданий от диких животных, которыми Рамор в те далекие времена буквально кишел. Древние твари были могучи, и рядом с ними панон-тераваль показался бы испуганным зверьком. Впрочем, с аухканами они тягаться не могли.
Но все же аухканов-воителей было слишком мало, чтобы называть их армией. Остальные дети Шисансанома родились Созидателями: крохотные пряхи вопоквая-артолу, беспомощные строители шетширо-циор и смешные такивах-ниан – садовники, чье искусство позволяло любую пустыню превратить в цветущий сад.
Если бы ты знал, Аддон, какие прекрасные города стали возводить они у подножия гор, какие удивительные пряли ткани, какие вкусные и изысканные – не знаю, как назвать эти растения – выращивали на аккуратных маленьких огородиках, какие цветы и травы украшали их жилища.
Если бы люди научились хотя бы сотой части их премудростей, мы нынче жили бы в Золотом веке.
Когда боги Рамора удостоверились, что Великий Аухкан на самом деле так доверчив, а значит, глуп и беззащитен, как кажется, они решили уничтожить его. Но для этого нужно было собрать самую большую армию в истории человечества. Люди же постоянно воевали между собой, и никакие приказы богов не могли остановить их бесконечное взаимное уничтожение.
Поэтому наши небесные владыки не сразу напали на аухканов. Сперва они стерли с лица земли несколько человеческих городов, которые ближе всего находились к землям Шисансанома. И оставили на дымящихся и щедро политых кровью развалинах несколько изувеченных трупиков Строителей.
А теперь скажи, человече, что подумал бы ты сам, если бы нашел свой дом сожженным, детей и жену – убитыми, а рядом увидел мертвого огромного червяка с чудовищной пастью, полной острых зубов?
Наши боги прекрасно знали, что люди не жалуют тех, кто на них не похож.
Армия князя Сулки вторглась в пределы аухканов, пылая жаждой мщения. И тут случилось непоправимое. Они ведь рассчитывали сразиться с неповоротливыми, хотя жестокими и чудовищно большими червями…
– А что? – спросил Кайнен. – Созидатели – черви?
– Точнее – личинки, – ответил Глагирий. – В первый раз действительно не слишком приятно на них смотреть, но потом понимаешь, что по-своему они даже симпатичны: покрыты мягкой разноцветной шерсткой и у них блестящие большие глаза, похожие на драгоценные камни.
– Даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь, – сказал Кайнен.
На самом же деле им пришлось столкнуться пусть и с небольшим, но регулярным отрядом отборных воинов Шисансанома.
Масаари-нинцае – это как панон-тераваль, которого пустили в стадо пугливых лугису. Один аухкан-воин стоит десяти лучших воителей-людей. Они мощны, стремительны и гораздо более живучи. Даже разрубленные пополам или лишенные конечностей, пронзенные десятками стрел или пригвожденные к земле копьем, они все равно могут сражаться. Они чувствуют боль, как и любое другое живое существо, но преодолевают ее так, как иным недоступно.
Эти солдаты не бегут с поля боя, они стоят насмерть. Особенно если за их спинами мирный городок, который мудрый бог поручил их защите.
Аухканы уничтожили войско Сулки. Алая кровь ручьями стекала в Тергер, и песок еще долгое время был бурым. Даже речные моллюски изменили свой цвет: их раковины и нежное желтовато-розовое мясо приобрели красновато-бурый оттенок. Невыносимый смрад стоял над полем боя, потому что никак не удавалось собрать все останки и предать их земле. Рыдающие женщины не могли найти и узнать своих мертвых, а большинство просто боялось идти искать – и их нельзя упрекать в слабодушии.
Немногочисленные оставшиеся в живых солдаты князя потеряли рассудок от того кошмара, который им довелось видеть, либо от боли, которую пришлось испытать. Изувеченные, слепые, мучимые кровавыми видениями, они вызывали одновременно жалость и страх. Но самое главное – они испытывали жгучую ненависть к тем, кто сделал их такими.
Цари городов-государств Рамора на время прекратили свои бесконечные распри и собрались на совет. Туда же привели воинов Сулки. Тех, кто еще сохранил человеческий облик. И они рассказали все, что помнили.
А помнили они, что их полководцы не столь искусны, оружие слабее, доспехи ненадежны, а сил во много крат меньше, чем у солдат Шисансанома. Так что единственное преимущество людей – это их число.
Тогда же люди узнали, что кроме смертоносного оружия у воинов Шисансанома есть еще и яд, который выжигает человеческую плоть, как не способен выжечь огонь. Даже малейшая его капля, попавшая на кожу, в конечном итоге убивает. Сердце останавливается.
И только когда по южным областям Рамора прокатилась весть о том, что княжество Тонбрес уничтожено жестокими и коварными врагами и что цари всех городов заключили военный союз и собирают армию, наши боги тоже объявили войну Шисансаному.
Что было дальше, ты знаешь. А если не знаешь, то вполне можешь догадаться.
Все силы, которые далекий мир некогда даровал своему великому богу, обрушил разгневанный Шисансаном на предателей и лжецов. Теперь аухканы показали, на что способны те, кто совершенны. Тысячи воинов пали на подступах к крепости, которую Созидатели возвели у подножия хребта Чегушхе. Оказалось, что они способны строить не только прекрасные города и затейливые дворцы, но смертоносные ловушки и ямы и неприступные цитадели.
Однако Суфадонекса и Ягма гнали новые и новые орды обезумевших от ярости, распаленных жаждой убийства людей. Улькабал обрушивал на многострадальную землю потоки воды, а Тетареоф устраивал извержения вулканов и землетрясения. Гневный Ажданиока пробуждал к жизни всепожирающее пламя, и леса и степи горели; и в этом огненном шквале гибли и свои, и чужие.. Но люди не задумывались о справедливости деяний раморских богов и во всем винили аухканов.
То, что кровь аухканов была голубой и холодной, отчего-то приводило людей в исступление. 06наружив же, что странные существа живучи, наши соплеменники с невероятной жестокостью и изобретательностью пытали тех, кого удавалось захватить живьем. И поскольку масаари-нинцае редко давались в руки врагу – их было легче прикончить, чем пленить, – то страдали беззащитные строители.
Говорил ли я тебе, человече, что эти твари безгласы – так, негромко свистят, пищат? У них даже не было возможности выкричать свою боль. Они умирали долго и тихо.
Вот тогда-то и произошел великий перелом в этой войне.
Люди могли научить аухканов любви, нежности, преданности, способности радоваться и печалиться. Но они не сделали этого.
Зато они научили их ненавидеть, мстить, быть беспощадными и жестокими.
А ты понимаешь, человече, что значит беспощадный и жестокий аухкан? Существо, созданное для того, чтобы убивать, и полюбившее убивать, нашедшее в этом особую радость и облегчение. Не сумевшие защитить Созидателей, они выходили на охоту и находили людей. И им было все равно – воинов или женщин, стариков или детей. Эти люди умирали страшной смертью, той, которую они сами показали аухканам.
Наверное, и боги Рамора, и люди изначально были обречены. Однако они в первый и, вероятно, в последний раз объединились, чтобы одолеть чуждого им врага. И только поэтому уничтожили Шисансанома. Правда, уничтожили вовсе не значит победили. Ибо Великий Аухкан остался жив, а вот население Рамора – да и все живое, что бегало, ползало, летало и плавало, – погибло в этой кровавой битве, и долгие сотни ритофо под умирающим солнцем бродили одинокие тени.
Развалины городов, разрушенные храмы, забытые легенды и предания. Ни музыки, ни письменности. Первыми хозяевами нового мира стали полузвери-аттоски. Не смешно ли?
– Нет, – сказал Кайнен.
– Мне тоже.
– При чем тут Руф?
– Я и сам не знаю. Но вот что бесконечно важно: никто и никогда не рассказывал о дружбе между человеком и аухканом; никто и никогда не упоминал, что такое вообще возможно. Ни обрывка легенды, ни предания. Ни-че-го.
Но ведь ты же нашел эту пещеру и двоих, умерших вместе – по какой-то странной и неведомой нам причине. И останки пауков и скорпионов, которые поклонялись аухканам так, как люди поклоняются богам. Ты видел это своими глазами.
Я помню все предания нашего мира, но этого не помню. А мне бы очень хотелось знать его и передать потомкам.
– Зато я знаю другую легенду, – молвил Глагирий, и голос его зазвучал торжественно и грозно. – Я знаю, что, покидая наш мир, Шисансаном поклялся отомстить за свое поражение и за то, что люди лишили его возможности научить свой народ любви. Там, где нет добра, рождается зло. Там, где нет любви, поселяется ненависть. Там, где нет правды, возникают химеры, призраки.
Понимаешь, человече, совершенной пустоты не бывает. На пустых местах прорастают семена Смерти.
– Как он отомстит?
– Он оставил здесь Мстителя, который восстанет из небытия, когда придет время. А время давно уже пришло.
Имя ему Шигауханам.
Вера его – Смерть.
Дело его – Уничтожение.
И этот бог аухканов уже не будет доверчивым и добрым, уже не будет стремиться к пониманию и любви. Он придет в наш мир, чтобы выполнить волю своего отца Шисансанома.
И я очень боюсь, что у него это получится.
Знаешь, что самое страшное?
– Что? – отчего-то шепотом спросил Кайнен.
– Право на его стороне. И Судьба должна быть за него. Во всяком случае, я не вижу причин, по которым он должен был бы пощадить нас.
– Может, он лучше, чем ты про него дума ешь? – отчего-то спросил Аддон.
– Может. Но у него не будет времени проявить лучшие свои стороны. Боги Рамора уже готовы сразиться с новым врагом, а способ им хорошо известен. Они опробовали его на наших предках – и, уверен, опробуют и на теперешнем поколении людей. Ведь боги могут жить и в мертвом мире.
– Если все предрешено, – упрямо повторил ; Аддон, – тогда отчего тебя так волнует история Руфа?
– Я не могу понять, был ли он нашей последней надеждой – и тогда горе нам, что он погиб, либо он был нашей погибелью – и тогда счастье, что его убили.
– Что уж теперь горевать о безвозвратно потерянном? – пожал плечами Кайнен.
– Не знаю, – честно ответил Глагирий. – Но меня не покидает ощущение, что я все-таки сложу легенду о Руфе Кайнене и клешнеруких воинах гневного бога. А мои предчувствия крайне редко меня обманывают.
Теперь пойдем в сад: я покажу тебе цветы, которые еще никто не видел.
Старец поднялся со своего места, и только теперь Аддон Кайнен увидел, что на его поясе болтаются узорчатые ножны без меча.
В том краю, где старик без меча оживляет цветы…
– Он знал о тебе, – выдохнул хранитель Южного рубежа, выпрямив не по-стариковски спину.
– Кто?
– Руф. После его… гибели Килиан отдал У не таблички с недописанной песней. «В том краю, где старик без меча оживляет цветы, где слепой прозорлив и ему даже жребий не нужен, в том краю, где влюбленным даруют счастливые сны, мы однажды сойдемся все вместе на дружеский ужин. Мы вернемся с полей, на которых давно полегли, возвратимся из тьмы, где до этого долго блуждали…»
Я запомнил, хотя, боги свидетели, вовсе не хотел запоминать. Мне и без того больно. А сейчас ответь: где твой меч, Глагирий?
– У меня его никогда не было, – тихо сказал мудрец.
Кайнен схватил Каббада за плечо и сильно встряхнул несколько раз, забыв о том, что гораздо сильнее, и не замечая, что причиняет другу боль.
– Что все это значит, прорицатель?!
– Понятия не имею, – ответил тот. – Именно поэтому мы с тобой и явились сюда.

4

Их оставалась жалкая горстка, держащая оборону у развалин крепости, в которой умирал Шисансаном.
Оборванные, грязные, потерявшие человеческий облик, люди шли на приступ бывшей твердыни аухканов. И им, людям, было уже все равно, какой ценой достанется победа.
Потому что люди могут забыть себя во имя любви, но гораздо чаще забывают себя в ненависти.
Он стоял рядом со своими воинами, готовясь дорого продать жизнь.
Боги Рамора уже не участвовали в битве. Они трусливо прятались за спинами смертных после того, как пали в сражении с Шисансаномом неистовая Стифаль, мудрый Ратам, Липерна, повелитель голода Руад и охотник Адгас, а также множество младших божеств и порожденных ими чудовищ.
Суфадонекса и Ягма зализывали многочисленные раны и больше не решались вмешиваться в противостояние людей и аухканов. Впрочем, все уже было ясно – люди подавили клешнеруких не умением, а числом.
Рамор должен был остаться во власти прежних хозяев.
Но Он все еще был жив, и это значило, что у него есть выбор…

5

– Я все еще жив, и это значит, что у меня есть выбор, – обратился Аддон к Эрвоссе Глагирию.
Тот стоял у ручья, печально склонив на плечо седую голову, и разглядывал плывущие по прозрачной воде лепестки.
Лепестков было много, и все они были свежие, розовые, будто выше по течению кто-то сыпал их из бездонного мешка.
Это было красиво.
– Ты думаешь, что у тебя есть выбор, – мягко поправил он Кайнена. – Такие сильные и неукротимые люди, как ты, или твой Руф, или прелестная Уйа, все время стараются принять верное решение, сделать шаг в ту или другую сторону, положить на чашу весов что-то настолько тяжелое, чтобы оно перевесило все остальное. Вы не сможете смириться с неизбежностью.
– Это правда, – согласился Аддон.
– Я восхищаюсь вами, но не уверен, что вы не находитесь в плену иллюзий. Возможно, боги давно предугадали каждый ваш шаг, расписали все роли и теперь вы – не более чем игрушки в их руках. Не стану отрицать и того, что бессмертные тоже могут оказаться всего лишь слепцами, ведомыми неведомо кем и неведомо куда.
– Допускаю, что ты прав, – глухо произнес хранитель Южного рубежа. – Но это не значит, что я перестану сопротивляться. Особенно после того что услышал от тебя и Каббада в последнее время. Даже если мне не суждено ничего изменить, я все равно буду пытаться изменить судьбу – и в лучшую сторону.
Если я правильно тебя понял, то нас в скором времени ждет возвращение клешнеруких. И все, что я видел и слышал, только подтверждает твой рассказ: пришло время, и нынешнее поколение должно рассчитаться за содеянное предками.
Я бы предпочел, чтобы все было иначе, но не получится, правда? И я вовсе не хочу, чтобы люди погибали из-за распрей, которым столько ритофо, что само небо не древнее их. Мне жаль аухканов, не научившихся любить, но это не причина, по которой их потомки могут спокойно убивать моих соплеменников. Я сотру чужаков с лица земли. :А если не смогу этого сделать, то по крайней мере приложу все силы.
И мне плевать, что думают по этому: поводу наши боги – им придется принять мою сторону. Вот у них как раз нет другого выбора.
– Боги мстительны и могут покарать тебя за непокорность, – предупредил старик.
– Пусть попробуют. Мне все еще есть что терять, но я уже устал бояться. Я дважды умер: один раз вместе с Либиной, другой – вместе с Руфом, которого любил не за то, что он был загадкой или разгадкой тайны.
– Ты смел, – улыбнулся старик. – Ты отважен и упрям. Возможно, у тебя получится то, что не вышло у меня. Во всяком случае я желаю тебе удачи. Возвращайся домой и принимайся за дело – у тебя много работы, а времени совсем мало. Эта история уже началась, пока ты странствовал в поисках моей обители.
– Скажи мне что-нибудь, – попросил Аддон. – Самое простое и самое важное – не про судьбу и предназначение, а толковое. Понимаешь?
– Представь себе, – потрепал его по плечу Глагирий. – Слушай же: в самом скором времени Га-зарра будет провожать в последний путь царя Баадера Айехорна. Нужно ли подробно рассказывать о последствиях этого события?
– Нет. Он… Ему будет больно?
– Вовсе нет, царь Баадер умрет легко, быстро и с улыбкой на устах. Любому можно пожелать такой смерти.
Хочешь знать еще что-нибудь?
– Как там Либина? – неуверенно произнес Кайнен, не слишком рассчитывая на ответ. – В царстве Ягмы ей очень одиноко?
– Твоя жена не отправилась к мрачному Ягме, – проговорил старик, отворачивая лицо. – За нее очень просили. Ей не одиноко, она счастлива и может спокойно ждать тех, кого любит. Но большего я сказать тебе не могу.
– А большего человеку и не надо. Старик повернулся и пристально посмотрел ему в глаза…

Это была невыносимая боль: он мечтал только о том, чтобы она прекратилась. Тускло блестящие кривые клыки распахнулись – и это было похоже на улыбку Смерти, но он уже не чувствовал страха. Высшим милосердием представлялся ему этот последний удар.
На месте правого бока и руки зияла отвратительная рана, и дико болели несуществующие уже пальцы, оставшиеся где-то там, внизу, вместе с верным раллоденом.
Ни одного выжившего из всего отряда, который вместе с ним карабкался на этот злополучный холм…
Что же он медлит?!
Но клешнерукий внезапно сомкнул клыки и осторожно опустил его на землю.
И прямо над ним – он уже почти ничего не мог разглядеть за кровавым маревом – глаза в глаза… Руф!!! Сын мой!
Ледяная ладонь ложится на лицо…

– Благодарю тебя.
И Кайнен низко склонился перед старцем Эрвоссой Глагирием.



КНИГА ШИГАУХАНАМА

ГЛАВА 5

1

Они являлись в его сны, словно в свою вотчину, будто хотели о чем-то спросить, напомнить, предупредить.
И постепенно эти сны становились реальнее и ближе, чем вся его предыдущая жизнь. Явь и сон менялись местами, и временами ему казалось, что ничего, кроме сновидений, вообще не было. А может быть, не было и его и это всего лишь чьи-то яркие грезы, где бьется пойманной рыбиной отдельная мысль, получившая чуть больше свободы, чем все остальные?
Иногда ему казалось, что если он откроет глаза, то увидит уже не привычного себя в привычном окружении, а кого-то совершенно незнакомого, в незнакомом месте и неведомо в каком времени. ..

2

Руф открыл глаза.
Это далось ему нелегко, будто он поднимал не веки, а отяжелевшие кровоточащие обрубки, и каждый миг отзывался в нем острой болью, непривычными ощущениями и – удивлением.
Ведь Руф очень хорошо помнил, что умер.
Болело все тело. Особенно докучал хребет, горевший огнем, и грудь, в которой переворачивалось что-то колючее и громоздкое при каждом вдохе и выдохе. Немилосердно ныла голова.
При все этом лежать оказалось на редкость уютно и даже приятно, словно он парил, подвешенный в облаке легкого пуха, и уставшее, измученное тело не испытывало ни малейшего неудобства. Болело – да. Но ничего не давило, не мешало, не упиралось в спину или бока.
Кроме того, не было жара или озноба. Легкая прохлада окутывала его с ног до головы, и это состояние никоим образом не вязалось с пережитыми мгновениями умирания.
Он очень хорошо помнил, как вошел ему в спину острый клинок раллодена. Звук был отвратительный, словно трещала толстая ткань и чавкала влажная земля…
Помнил страдальческое лицо Килиана, которому наверняка было больнее, чем тому, кого он убивал предательским ударом…
Впрочем, почему предательским? Он знал, что происходит за его спиной, и был согласен с этим. И Килиан знал, что он все понимает и что согласился. Иначе все было бы по-другому: он, Руф, равнодушно (или не равнодушно) глядел бы, как корчится на земле его брат и как с каждым словом выплескивается из умирающего темная кровь и вздуваются под носом красные пузыри…
Помнил, как широким густым потоком вытекала из него жизнь, как немело тело, как члены цепенели и на веки опускалась свинцовая тяжесть.
Сон.
Вечный сон.
/Он должен был сбросить меня вниз, в пропасть. У него не было другого выхода. Иначе меня нашли бы с такой неудобной раной и Килиана замучили вопросами. Он не мог не подумать об этом… А после падения с такой высоты я уже не мог выжить, даже если допустить, что я выжил бы после такого удара. Может, ему кто-то помешал? /
И Руф Кайнен вопреки всему ощутил острую тревогу за брата – жив ли он? Что с ним? Ненависти не было, равно как и желания отомстить. Он сам не хотел сопротивляться и принял как должное жестокое, но неизбежное решение Килиана – теперь уже неважно почему. Нынешний Руф почти не помнил причин, по которым согласился умереть.
/И все-таки интересно, что со мной случилось и где я сейчас./
Совсем рядом, где-то возле уха, послышался странный звук – нечто среднее между сопением и тихим свистом. Затем Руфа посетила мысль:
/чужая мысль/
– Ну, как ты, человек? Тебе лучше? Возможно, что на самом деле фраза была составлена как-то иначе, но человек услышал именно это.
«Мне больно, и, значит, я жив. Это уже немало», – подумал он, пытаясь одновременно с этим разлепить пересохшие губы.
– Не мучь себя. Мне не нужно слышать твой голос, – сказал незримый собеседник.
Крохотные (пальчики? ручки? лапки?) засуетились по его несчастному телу, совершая массу беспорядочных, с точки зрения Руфа, движений.
– Твои раны заживают. Но вы, люди, очень хрупкие существа, поэтому я не могу предвидеть, как долго продлится моя работа по починке тебя.
/Выздоровление…/
Он попытался подсказать нужное слово, однако собеседник возразил:
– Ты не умеешь сам затягивать раны – тебя нужно чинить. Но я начну изучать тебя и постигну тайны твоего строения. После этого я смогу точнее рассказать тебе о будущем твоего тела.
«Кто ты?» – подумал он.
Существо уже шелестело и шуршало в изголовье:
– Шетшироциор.
И перед тем как уплыть в забытье, Руф подумал, что это слово ему не совсем незнакомо…

Оказалось, что он видит в темноте гораздо лучше, чем прежде.
Затем Руф с некоторым изумлением обнаружил, что его тело, несмотря на боль, существует отдельно от него. Он не чувствовал ровным счетом ничего – ни голода, ни естественных потребностей. И от этого ему стало не по себе, будто он взял чужую вещь без спроса и теперь пользовался ею. Но ведь настоящий хозяин может в любую минуту предъявить свои права…
Шетширо-циор явно приходил не один. За ним перемещались, немного ниже того места, где покоилось тело человека, несколько неярких пятен желтовато-зеленого рассеянного света. Скорее всего их кто-то приносил, но Руф не тревожил своего посетителя глупыми расспросами.
Чем освещают это странное место – не самое непонятное в его жизни.
/Где бы я ни был, меня лечат. Нужно набираться сил. Чем необычнее и неожиданнее будет ответ на главный вопрос, тем больше их понадобится, чтобы продолжать жить.
Нужно привыкнуть к тому, что я умер. И мне до меня вчерашнего просто не может быть дела. Какое мне дело до погибшего под Каином молодого воина?/
Время текло мимо Руфа, не задевая его, и только регулярные появления шетширо-циор являлись доказательством того, что он существует. Обычный человек начал бы в такой обстановке сходить с ума. но юноша с его ледяным спокойствием, которое не раз изумляло и даже раздражало соплеменников, не терзал себя неразрешимыми вопросами.
Некогда он сумел достойно принять смерть.
Сейчас оказалось, что он может так же достойно принять и неведомо кем подаренную жизнь.
Он понимал, что не хочет есть, и не требовал еды, хотя само состояние казалось ему весьма непривычным.
Он не испытывал жажды и потому никогда не заговаривал с посетителем о воде, хотя и не мог вообразить, что так изменило его.
Он почти ничего не видел во тьме, где постоянно пребывал, однако сумел внушить себе, что бесполезно требовать света у своих гостеприимных хозяев (хитрых тюремщиков?), раз уж они сами его не оставляют.
Оказалось, что его поведение оценили.
– Ты спокоен, человек, – заметил однажды врачеватель. – Это нас радует, но и удивляет. Ты хочешь задать какие-нибудь вопросы?
– Конечно хочу, – сказал Руф, не желая обидеть собеседника. Кроме того, естественно было бы проявить любопытство – вот он и проявил его.
На сей раз, отвечая, он воспользовался голосом, и негромкое эхо подхватило его слова, исковеркало их и протащило дальше, вглубь (пещеры? коридора? зала?). Ему не понравилось, как прозвучал слабый и неровный голос со срывающимися интонациями. Это было неуместно.
– Спрашивай, – сказал шетширо-циор, ловко переворачивая безвольное тело, и мелкие уколы в области лопаток подсказали Руфу, что именно там рана выглядит хуже всего. Затем он ощутил себя шелковым ковром, который штопают тончайшей нитью, стягивая рваные края уродующей его дыры.
– Как мы с тобой разговариваем?
– Просто, – отвечал врачеватель. – Я вижу твои мысли, ты видишь мои. Потом наш разум переводит эти мысли в знакомые нам слова. Я не произношу ничего похожего на то, что ты слышишь, и даже не знаю, что именно представляется тебе. Но это не важно. Важно, что мы вполне способны понять друг друга. Еще что-нибудь?
– Где я?
– Это ты узнаешь, когда твое тело будет в совершенной форме.
Когда шетширо-циор удалился, Руф хотел было внимательно изучить себя и пространство, где оказался, однако вместо этого ощутил острый и внезапный приступ тоски по Каину – если быть предельно честным, то по Уне и Аддону.
Мысль о них вызывала в его душе боль гораздо более сильную, нежели раны на неподвижном теле.
В уголках глаз появились капли соленой влаги: вероятно, при таком слабом освещении они слезились. Другого объяснения Кайнен не видел.
Времени он не чувствовал. Боль на сей раз была значительно слабее. Себя самого по-прежнему ощущал парящим в шелковистом прохладном потоке воздуха. Руф не заметил, как крепко заснул.

На следующий день
/неважно – день, или ночь, или вообще прошло несколько мгновений. Но нужно же как-то отсчитывать время. И поэтому каждое посещение шетширо-циор буду считать днем, решил Руф и остался доволен этим выводом/
глаза, открылись легко, и человек впервые увидел того, кто разговаривал с ним.
Это было чудное существо, более всего похожее на личинку-переростка длиной в два локтя и толщиной с бедро взрослого мужчины. Тельце «личинки» было пухлым и будто бы перетянуто веревочками через каждую ладонь. Все оно было сплошь покрыто мягкими шерстинками более темного цвета. С одного конца на тельце было утолщение, на котором Руф разглядел два больших – размером с женский кулачок – сверкающих черных глаза и россыпь глазок поменьше, заходящих на затылочную область. Хотя как такового затылка у шетширо-циор, конечно, не было.
Вдоль всего тельца у существа торчали маленькие ножки, снабженные крохотными коготками. Никаких серьезных ран таким оружием нанести было невозможно. Однако Руф хорошо помнил их легкое прикосновение и по достоинству оценил, как ловко управляется шетширо-циор со своими неуклюжими и неразвитыми на первый взгляд конечностями.
– Ты удивительный человек, – серьезно сказала «личинка». – Теперь мне понятно, отчего ты стал Избранником. Твои мысли выглядят совершенно иначе, чем мысли любого подобного тебе существа.
/Похоже, там мелькнуло слово «уродам, но он вовремя заменил его на нейтральное «существа./
Руф дал бы руку на отсечение, что человек в этой ситуации смущенно склонил бы голову и покраснел. Шетширо-циор сделал неуклюжее и смешное движение нижней частью пухлого туловища.
– Ты имеешь право рассказать мне о том, кто такой Избранник и кто его избрал?
– Имею. Но не стану этого делать, потому что есть другие, те, кто сумеет объяснить это быстрее и точнее, чем я. Я – Созидатель. Мое дело создавать совершенные по форме предметы или чинить те, форма которых нарушена по разным причинам. Твое тело повреждено, и я воссоздаю его. Но, – поспешно помыслила «личинка», – я всего лишь садовник, который поливает цветок, созданный Творцом.
Слушай, Избранник, а что такое – шадофнихх?
Руф не удержался и захохотал.
Тело отзывалось на смех сильной болью, однако он удивленно заметил, что не чувствует того зуда, который обычно возникает в местах заживающих ран.
– Что ты делаешь? – переполошился шетширо-циор. – Тебе не должно быть так плохо…
– Я смеюсь, – отвечал Руф.
С него сошло семь потов, пока он придумал, как показать новому знакомому, что такое веселье и отчего в подобных случаях человек реагирует смехом.
Созидатель волнообразно шевелил конечностями, двигал мощными жвалами и даже несколько раз издал тихий писк, что было проявлением очень сильных эмоций. Он схватывал мысли, что называется, на лету, но многие понятия были настолько чуждыми для него, что несчастное создание переспрашивало по нескольку раз. Положение усугублялось тем, что, как выяснилось, Руф совершенно не контролировал свои мысли – и шетширо-циор слышал их многократно отраженными. Он довольно быстро запутался в шквале новых образов, а объяснять, что к чему, пришлось долго.
Но Руф был только рад этому. Его утешала возможность договориться даже с таким непохожим на человека существом. И он понимал, что это состояние внушено ему извне, кем-то могучим и мудрым, и был спокоен. Он не тревожился за свою дальнейшую судьбу, будто бы давно уже ждал чего-то подобного и оно наконец свершилось.
/А ведь и впрямь ждал. И там, на тропинке, когда Килиан так мучительно долго вытягивал из ножен свой раллоден, чтобы нанести единственный решающий удар, – он ждал. И ведь на самом деле дождался того, что вместо смерти обрел некую иную реальность. Это уж точно не царство Ягмы./
Созидателя звали Садеон. Во всяком случае так это звучало в человеческом исполнении, хотя шетширо-циор долго изображал что-то похожее на смех, чтобы показать Руфу, как неправильно он думает его имя. Однако удачнее Кайнен воспроизвести этот набор шипящих звуков не мог, и в конце концов «личинка» согласилась с новым прозвищем. Даже одобрительно поколотила Руфа по руке десятком-другим своих крохотных лапок.
Все время, пока они переговаривались, Созидатель занимался ранами на теле человека. И каждое его прикосновение приносило серьезное облегчение.
– Какой хрупкий. – (В этот миг Руфу отчетливо привиделся старенький управитель Микхи, сокрушенно качающий лысой головой.) – Какой хрупкий. А ведь ты воин?
– Да, воин.
– Наши мощнее.
Руф перевел взгляд вправо. Он не знал, отчего сделал это, ведь даже движение глаз еще причиняло ему неприятные ощущения, однако ничуть не пожалел.
Двое возвышались у входа, освещенные все тем же желтовато-зеленым холодным светом…
Огромные тела, закрытые естественными доспехами, по восемь пар мощных конечностей, и каждая пара является совершенным и грозным оружием;
сегментированные хвосты с крюками, отливающие темно-синим; плоские черепа с парой больших глаз и устрашающими жвалами и россыпь мелких звездочек – четыре глаза поменьше. Верхняя часть бронированного туловища, конечности и хвосты существ то и дело переливались разноцветными пятнами, и от этого казалось, что они растворяются в пространстве. Вот только что были – а вот их нет.
И Руф счастливо улыбнулся, будто встретил старых друзей. Да так оно, собственно, и было.

Они приходили в его сны…

3

Это случилось, когда Садеон в очередной раз явился в обиталище Руфа в сопровождении двоих воинов.
Теперь Кайнен знал, что воины, масаарининцае, хотя и состоят в отборной гвардии здешнего правителя, сильно отличаются друг от друга. Один из них относится к славному роду тагдаше, а другой – к пантафолтам. Это различие Руфу понять было очень легко. Все равно что ему бы показали в первый раз дилорна-копьеносца и раллодена-мечника.
Пантафолт был мечником, а тагдаше; – копьеносцем.
У первого туловище было мощнее, а естественная броня – даже на вид тяжелее и прочнее. Его череп был более плоским, коротким и гладким, тогда как у тагдаше на вытянутой голове торчали в разные стороны острые выросты, похожие на многочисленные рога. Верхние конечности пантафолта напоминали длинные мечи, а тагдаше второй и третьей парой конечностей мог колоть и пробивать насквозь значительные препятствия. Впрочем, у обоих сегментированные хвосты заканчивались обоюдоострым лезвием, а размеры этих масаари-нинцае Руф оценил в полтора своих роста.
Когда-то, когда Килиан водил его по окрестностям Каина, они ловили в ручье пресноводных крабов, кстати весьма вкусных. Краба было трудно ухватить, потому что спереди он защищался клешнями, а вся поверхность его панциря была усеяна мелкими острыми колючками, и так просто схватить его голой рукой не получалось.
Теперь Руф мог наблюдать исполинских размеров существо, броня которого была утыкана вовсе не маленькими, но тоже острыми шипами. Он живо представил себе, как в бою такое существо – пусть даже случайно – заденет человека. Это будет сплошная рана…
Прикованный к ложу, не зная, что будет с ним в ближайшее время, Руф Кайнен все равно оставался воином и командиром. И потому в первую очередь он оценивал боевые качества своих хозяев.
Эти существа вызывали восхищение.
Они двигались легко и грациозно, их движения были так размеренны и плавны, что могли даже показаться медлительными. Впрочем, терпение – обратная сторона стремительности. Горе тому, кто недооценит подобного противника.
Руф вообще не видел возможности противостоять воинам аухканов (именно так называл свой народ Садеон). Исполинские размеры, невероятная Мощь, совершенно иной способ мышления и абсолютное хладнокровие – все это делало масаари-нинцае совершенными солдатами и идеальными убийцами.
Увидев их, Кайнен уже не размышлял о том, кто разгромил армию Омагры и уничтожил палчелоров столь страшным и жестоким способом.
Если их хотя бы несколько сотен и они жаждут захватить плодородные земли Рамора и установить здесь свое владычество – у мира едва ли существует хотя бы ничтожный шанс на спасение.

Впрочем, аухканы были вполне дружелюбны с человеком, хотя наверняка он представлялся им слабым, жалким и отвратительным – ведь его тело не было покрыто восхитительной броней, а ногти и зубы выглядели до смешного уязвимыми по сравнению с тем оружием, которым природа (боги?) снабдили масаари-нинцае.
Скорее уж он походил на Созидателей, однако Руф был твердо уверен в том, что и создавать шедевры, подобные тем, что подробно, но безуспешно описывал ему Садеон, он не сможет.
И Руф вынужден был признать, что свирепые
/не потому ли, что их оружие гораздо совершеннее и наносит страшные раны, а сила неизмеримо больше? И разве невинные дети, играя на лугу, не отрывают крылья у мотыльков и бабочек, представляясь тем несчастным какими-то мифическими безжалостными и всемогущими божествами?/
аухканы уже проявили терпение и благожелательность, на которые вряд ли будет способен человек, случись ему захватить беззащитное, но уродливое и странное существо. Масаари-нинцае терпеливо ожидали Садеона, который возился с телом Руфа, всякий раз сообщая, что дела обстоят все лучше и лучше. Они с интересом разговаривали с человеком, и хотя общего было крайне мало, но оно все же нашлось. Ведь он был солдатом, и порой ему казалось, что они относятся к нему как к своему товарищу по оружию, только искалеченному и изуродованному на поле битвы.
Намного позже Руф узнал, что таких инвалидов действительно окружают заботой и вниманием; и если раны настолько тяжелы, что воин не пригоден к дальнейшей службе, то его поручают крохотным Созидателям, которые кормят и обслуживают беспомощного великана.
После долгих и неудачных попыток произнести имя пантафолта и вслух, и мысленно, Руф, отчаявшись, окрестил его Шанаданхой. А тагдаше после такой же безуспешной борьбы с языком и разумом человека получил имя Шрутарх. Кажется, это развлекало их, и они не обижались.
Имя человека вызвало у них противоречивые чувства. Первая часть далась им легко, но слово «Кайнен» упорно сопротивлялось. Сошлись на золотой середине. И вскоре он перестал вздрагивать, когда слышал у себя в мозгу тихое шипение и скрежет:
– Рруффф…
Но чаще они называли его Двуруким. Это было отнюдь не оскорбление, а всего лишь констатация факта.
– Рруффф, – сказал Садеон, – сегодня у тебя великий день. Ты выйдешь на солнечный свет и увидишь себя.
Два великана подошли к его ложу и короткими взмахами верхних конечностей отсекли ткань, которая крепила «колыбель» Руфа к стенам пещеры.
(Он давно уже определил, что покоится в какой-то исполинской колыбели, сплетенной из тончайших, очень мягких и прочных нитей. Садеон любезно сообщил, что это простейшая ткань, которую создают пряхи вопоквая-артолу, самые маленькие из всех аухканов. Такой же материей, только гораздо более тонкой и немного клейкой, были перевязаны раны человека. Если Руф правильно понял шетширо-циор, то сама материя не давала им воспаляться. Впрочем, все это было еще слишком сложно для его бедных мозгов.)
Итак, воины взяли «колыбель» и понесли ее к выходу из пещеры.
Они шли медленно, останавливаясь через каждые два-три полета копья. Садеон ни на шаг не отставал от Руфа и щебетал не умолкая, стараясь втолковать, что дает ему возможность постепенно привыкнуть к свету после столь долгого пребывания во тьме. Ведь, совершенно серьезно сообщил Созидатель, будто удивительную новость, глаза Двурукого не способны затягиваться темной пленкой и могут пострадать, если переход от мрака к свету будет слишком резким.
Кайнен не выказывал нетерпения. Он слишком много времени провел в недрах горы, чтобы теперь волноваться из-за каких-нибудь нескольких литалов.
Кстати, со временем аухканов ему было разобраться сложнее всего: у шетширо-циор оказались какие-то иные принципы его отсчета, ведь он тоже подолгу сидел под землей. И такой ориентир, как закат или рассвет, его не устраивал.
Наконец они очутились на идеально ровной площадке, сделанной из незнакомого Руфу вещества. Так может выглядеть застывшая лава, но при условии, что какой-то исполин возьмет на себя труд разгладить ее, не оставив на поверхности ни впадин, ни выпуклостей, ни складок.
Чаще всего мелочи бросаются в глаза прежде чего-то действительно значимого. И чем сильнее переживает человек один из поворотных моментов своей судьбы, тем смешнее и незначительнее деталь, на которой он концентрирует свое внимание. Так было и с Руфом: он настолько боялся обнаружить себя калекой, узнать, что лишился руки или ноги, что не отрывал глаз от серой площадки. Хотя она и впрямь заслуживала восхищения.
Руфа осторожно уложили наземь, и Садеон ловко и аккуратно перекусил острыми зубками плотную материю, окутывавшую тело Руфа словно мягкое облако. Затем шетширо-циор распустил боковой шов и отполз в сторону, предоставляя человеку возможность побыть наедине с собой.
Масаари-нинцае тоже куда-то исчезли…
/Этого не может быть!
Царство мертвых не может выглядеть так странно…
Но если это не мир, где правит Ягма, то где я?
Потому что это не я.
Что они со мной сделали?/
Он с ужасом таращился на свое тело. На нем появились новые шрамы и рубцы, хотя они были тоненькими и малозаметными и очень сильно отличались от тех следов, которые появились задолго до
/смерти/
появления Руфа в мире аухканов. Эти шрамы больше походили на изящный узор на полотне, сделанный иглой