целой, и все еще могло начаться заново.
Шигауханам верил во вторую попытку…
Но они пришли сражаться с ним – ослепившие Данна, изгнавшие Каббадая и Эрби, уничтожившие кроткого Лафемоса и предавшие великого Аддоная. Они пришли, чтобы взять свое, не считаясь ни с чем.
Им было проще. В отличие от Шигауханама они не любили своих детей и не дорожили ими. Им было безразлично, сколько людей погибнет сегодня в битве у Города-на-Холме, и, даже если обезлюдеет весь мир, они не испытали бы боли.
Огненным смерчем обрушился Ажданиока на своего бессмертного противника, вздыбил землю и пробудил вулканы грозный Тетареоф, послал на твердь земную воды всех морей Улькабал.
Толпы павших некогда воинов гнал против Шигауханама яростный Суфадонекса, и наступал мрачный Ягма, выпивающий жизнь до дна, досуха, и поселяющий в опустевшем сосуде свое детище – Смерть…
А также наступали на холм сотни мелких и злобных божков, порожденных ими, – мороки, кровососы, хищные тени умерших, но неуспокоившихся. ..
Они окружили Шигауханама со всех сторон, но само сражение не успело начаться.
Ибо пролился на землю огненный дождь и исполинская крылатая тень закрыла собою небо.
– Я пришла за вами, – произнес вкрадчивый голос.
И боги Рамора похолодели.
Садраксиюшти…

Килиан старался не отставать от маленького воина на чалом коне, но это было почти невозможно сделать в суматохе сражения.
Грациозные и ловкие твари, щелкавшие челюстями
/щелк – и нет человека, щелк – и еще одна жизнь прервана…/
с невероятной скоростью, пронзавшие насквозь и панцири, и хрупкие тела, косящие серпами, хлещущие бронированными хвостами, наседали на его эстиантов и теснили их от холма, несмотря на то что многоруких было значительно меньше. Но прежде чем людям удавалось убить одного из них, он уносил десятки жизней.
Великолепный прыжок – и многорукий с длинными копьевидными
/руками?/
приземлился в самом центре кольца атакующих. Они кричат, кричат, кричат… вспоротые животы, скользкие внутренности, выпадающие между трясущихся пальцев, полные ужаса и доверия глаза – я же только что был жив… воин хватается за разорванное горло, пытаясь сжать так, чтобы остановить поток крови… шип третьей клешни чудовища, с хрустом вломившийся в низкий лоб под гривой желтых волос… воин с корявым шрамом поперек лица, повисший на обломке собственного копья…
В конце концов Килиану удалось собрать вокруг себя больше сотни эстиантов, и он повел их в атаку на холм. Только что рухнула часть стены, и там суетились какие-то отвратительные личинки исполинского размера. Впрочем, все аухканы поражали людей своей величиной.
Если удастся прорваться в тыл врага, развернуть эстиантов и ударить в спину войскам Руфа Кайнена…
/Он сражался там, на холме, – великолепный и мощный.
Тогда, ночью, в цитадели, Килиан не сумел как следует разглядеть брата, но теперь он мог наблюдать Руфа во всем блеске и величии. Двурукий воин во главе армии чудовищ, спину которого прикрывали двое аухканов (один из них возвышался над исполином Руфом, как скала, второй был только немного выше), напоминал скорее бога, нежели человека.
Килиан не знал, стал ли Руф Кайнен богом, но то, что он не остался человеком, было очевидно.
Длинный меч летал в могучих руках, черные доспехи оставались черными – алая кровь была на них почти не видна.
Когда-то, в прошлой жизни, Аддон Кайнен учил своего сына Килиана сражаться на мечах. И без устали повторял, что смотреть надо не на руки, а в глаза противника, ибо именно по глазам можно угадать следующее движение.
Килиан содрогался, представляя, что сейчас раллодены, ползшие на холм, отвоевывавшие его пядь за пядью, вынуждены смотреть в лишенные выражения черные, матово блестящие глаза аухкана, чей череп служил Руфу шлемом… /
Килиан мечтал хотя бы раз заглянуть в эти глаза.

4

Садеон понимал, что не успеет убежать. Куда там!
Он лихорадочно работал, заделывая брешь в стене и стараясь не думать о том, что раствор еще слишком мягкий и двурукие с легкостью пробьются сквозь него, если захотят.
Он исполнял свой долг так же, как масаари-нинцае, погибавшие один за другим там, за стенами Города.
Садеон то и дело слышал их мысли, и ему было страшно и горько. Впрочем, это ничего не меняло. Даже если бы Созидателю было где скрыться от врага, он не стал бы этого делать.
Соседняя часть стены рухнула, осыпав его пылью и обломками. Шетширо-циор поднялся – маленький, жалкий, похожий на мохнатый столбик с черными глазками…
Над ним нависала храпящая лошадиная морда. Всадник высоко занес истекающий голубым клинок.
Садеон охотно бы закрыл глаза, но аухканы не умеют этого делать…

– Отойди от него! – рявкнул Руф.
Килиан отшатнулся от гигантского волосатого червяка и обернулся к брату. Наконец-то они встретились при свете дня.
Несколько эстиантов неосмотрительно бросились на человека
/чудовище/ ,
угрожавшего их командиру, преодолевая страх перед ним, немыслимым, казавшимся порождением кошмара.
Он так легко, почти небрежно развернулся, что Килиан не сразу понял, что остался один на один с командиром вражеского войска.
/Такой шанс нельзя упускать. Я должен убить его… Я уже убил его однажды – это должно повториться!/
Четверо эстиантов лежали на земле, бессильно раскинув руки, и их глаза удивленно глядели на проплывающие там, в недоступной вышине, облака.
Другие сражались с охранниками Двурукого, и это сражение больше походило на побоище. Ни один эстиант не мог противостоять мощи пантафолта и нечеловеческой стремительности тагдаше. Кайнен не знал, как называются эти аухканы, но видел, что они принадлежат к разным родам войск…
/О чем я думаю? Идиот!/
Они обменялись с Руфом первыми ударами. /Действительно идиот! Я ни разу не мог его победить еще при жизни, что я хотел сделать с ним после смерти?!/
– Это Арзу бакан, – негромко произнес Руф. Или эти слова раздались прямо в разгоряченном сознании Килиана?
– Арзубакан из рода пантафолтов, – продолжал Двурукий, тесня брата.
Обычно всадник имеет преимущества перед пешим, но сейчас конь плясал и горячился, солнце слепило глаза, меч казался хрупким и ненадежным, а собственное тело – неповоротливым и до жути беззащитным.
– Зачем?! – выкрикнул Килиан, понимая, что Руф играет с ним, как сытый тисго гоняет по полю отчаявшуюся жертву, прежде чем вонзить в нее свои острые когти. – Зачем ты мне это говоришь?!
– Хочу, чтобы ты знал, кто убьет тебя. Сильнейший рывок сбросил Килиана с коня. Он грянулся оземь, приподнялся, мотая головой, оглушенный ударом. Последний выпад должен был последовать именно сейчас. Но…
– Мне некогда, – сказал Руф. – Уходи. Уходи с поля битвы – тебе тут не выжить. Ты слишком смел и слишком слаб, чтобы остаться в живых.
Он повернулся, покидая место сражения – этот участок Города снова перешел к аухканам. Отряд эстиантов был уничтожен, и шетширо-циор принялись восстанавливать стену.
Обстрел Города значительно ослаб, ибо жаттероны исправно выполняли поставленную перед ними задачу. Почти ни одной месгенеры не осталось в распоряжении таленара Аддона, и всего несколько бираторов еще могли наносить повреждения вражеской крепости. Возле них сейчас кипел отчаянный, яростный бой.
Килиан уперся обезумевшим взглядом в широкую спину, закрытую черным панцирем.
/Он не должен уйти.
Даже если я не имею права на этот поступок, если я вдвойне преступник, предатель и подлец – я все равно не могу отпустить его.
Если он умрет, таленару будет легче одолеть чудовищ…/
Ему было страшнее и отвратительнее, чем в прошлый раз. Страх он испытывал перед Руфом, отвращение – по отношению к себе. Неужели он не способен ни на что другое, кроме предательских ударов?
/Рука Омагры погрозила ему, но он не внял предостережению мерзкого окровавленного обрубка. / .
Впрочем, мысли эти – вернее, обрывки мыслей – пронеслись молниеносно. Он знал одно: Двурукий – предводитель вражеского войска – может быть побежден и уничтожен и нельзя упускать такой шанс.
Килиан вскочил на ноги и бросился на брата.
Его расширенные глаза столкнулись с безразличным взглядом черных немигающих глаз. Что-то острое и беспощадное, круша ребра и хребет, проникало в него, обжигая жидким огнем. Боль вспыхнула сразу в нескольких точках мгновенно ослабевшего тела.
– Что это?
– Арзубакан из рода пантафолтов, – четко сказал Руф. – Я не имею права умереть…
Он легко выдернул меч из раны, и оттуда неостановимым потоком хлынула темная кровь.
– Должен был… я… – прохрипел Килиан, вонзая скрюченные пальцы в свой панцирь и пытаясь разодрать металл. С пальцев сдиралась кожа, но он их не чувствовал. Боль растекалась по его телу так стремительно, что в сознании не укладывалось: как это можно терпеть?
– Понимаю, – сказал Руф, обнимая его. – И я должен.
Килиан запрокинул голову: над ним танцевало пьяное небо цвета чужой крови.
– Глаза… какие…
Руф снял шлем.
И последнее, что видел хранитель Южного рубежа, – это темные фиолетовые глаза с золотыми искрами…

5

Тряслась земля. Небо внезапно потемнело, и его прочерчивали алые и золотые всполохи. Казалось, сам воздух ревел смертельно раненным зверем.
Те, кто столкнулся у Города-на-Холме, не знали да и не хотели знать, что сейчас рушится весь мир Рамора. ;
Океанские волны, похожие на лазоревые горы с белопенными вершинами, хлынули на берега, и уходила в кипящую от ярости воду непокорная Ар-дала. Трещали, стонали и разбивались о несокрушимые скалы гордые ее корабли под желтыми парусами.
Обрушился в изумрудную бездну дворец газарратских царей, и статуя Магона Айехорна упала на дно недалеко от статуи какого-то древнего правителя…
Рухнул храм Эрби в Ирруане, похоронив под развалинами двух стариков, которые возносили молитвы своей богине, моля ее защитить таленара Аддона и прорицателя Каббада, а также всех, кто участвует в сражении с аухканами.
Там, где был Ирруан, теперь проходила страшная рана на теле земли, и оттуда хлестала огненная кровь…
Лежавший у подножия хребта Чегушхе вольный Шэнн был залит кипящей лавой и засыпан пеплом.
Неистовый смерч снес Леронгу, унеся с собой жизни нескольких тысяч мирных граждан…
Груды дымящихся обломков остались на месте гордого и неприступного Каина. Старенького Микхи засыпало камнями в тот момент, когда он лихорадочно записывал на табличках все, что происходит с людьми, надеясь на то, что будет кому это прочитать…
В маленьком – в несколько домишек – селении Мозар, придавленная тяжелой деревянной балкой, умирала девочка Лекса. Крохотные побелевшие пальчики цеплялись за ковер из шелковистой шерсти, на котором был выткан вопоквая-артолу с букетом цветов.
Перед самой смертью ей чудились прекрасные города, где каждый дом не был похож на другой, где шумели рукотворные водопады и росли чудесные растения. Где ждал ее Руф Кайнен и его друзья.

Над гибнущим в воде и пламени Рамором парила всемогущая Садраксиюгити.
Один из ее мечей был отсечен в кровавой схватке с Суфадонексой, но сам воин извивался всем телом, и в его широко открытых золотых глазах плескался ужас. За вечность, что была отведена Суфадонексе, он впервые испытывал боль.
Перерубленный пополам клешней могущественной богини войны, он не мог умереть, хотя и не мог длить это страдание.
– Смерти! – кричал он. – Это слишком больно! И равнодушно глядели на него белые бельма.
– Я обещал, что ты узнаешь, каково это, – прошелестел бог Судьбы.
– Смерти!
Но Смерть, нанизанная на лезвие, которым завершался хвост Шигауханама, тряпичной куклой висела на нем, и крохотные ручки и ножки грозного божества болтались, будто кукловод напился и вытворял со своей игрушкой нечто несусветное.
Садраксиюшти сомкнула клыки на теле Ажданиоки, и ее яд погасил пламя. Огненный бог взвыл от боли и попытался послать в сторону противницы волну пламени, но оно больше не повиновалось бессмертному. Оно боязливо жалось где-то за его спиной, а яд тек с распахнутых клыков, и каждая его капля убивала силу бога…
Кричал Улькабал, пытаясь убежать от неистового Шигауханама, но голубая кровь многорукого бога была холоднее, чем даже лед, которым он повелевал. И тело Улькабала замерзало, застывало. Погибало..

Это была невыносимая боль: он мечтал только о том, чтобы она прекратилась.
Тускло блестящие кривые клыки распахнулись – и это было похоже на улыбку Смерти, но он уже не чувствовал страха. Высшим милосердием представлялся ему последний удар.
На месте правого бока и руки зияла отвратительная рана, и дико болели не существующие уже пальцы, оставшиеся где-то там, внизу, вместе с верным раллоденом.
Ни одного выжившего из всего отряда, который вместе с ним карабкался на злополучный холм…
Он не знал, что творилось с этим несчастным миром. Но вокруг были только тела, тела, тела. Изувеченные, обезглавленные, перекушенные пополам исполинскими клешнями, утыканные шипами… И другие – черные, темно-синие, зеленоватые, многорукие, бронированные. Эта броня была пробита во многих местах, живые секиры и мечи отрублены, оторваны, разбиты; хвосты покалечены. Голубая кровь, всюду голубая кровь смешивалась с алой. И они превращались в какое-то божественное вино сиреневого цвета.
Это был напиток, который пили боги обоих миров…
/Что же он медлит?!/
Кайнен рубил, колол, крошил, уворачивался и уклонялся от клыков и серпов, свистящих иногда на волосок от его головы, он вонзал верный раллоден в черные равнодушные глаза и обрубал конечности, стараясь не обращать внимание на жгучую боль в тех местах, куда попал яд. Но так не могло продолжаться слишком долго. Он и без того был удивлен своей удачливостью…
Он лез на холм во главе отряда милделинов и раллоденов, которых с каждым шагом становилось все меньше. Они прокладывали путь к Городу, устилая его собственными телами.
Таленар еще успел поразить аухкана, на которого насели сразу двое его воинов. Видимо, ему удалось попасть в какую-то жизненно важную точку, потому что движения чудовища замедлились, и вскоре он скрылся под грудой человеческих тел…
А потом перед таленаром вырос гигантский воин врага. Аддон окинул его взглядом и понял, что этого монстра ему не одолеть – не то он слишком устал, не то просто человеку не под силу такой подвиг.
Монстр совершил странное движение верхними конечностями, и таленар с ужасом обнаружил, что у него нет правого плеча и руки…
Это была невыносимая боль и невыносимый страх. Он заслонил лицо левой рукой, чтобы не видеть свирепого противника, и луч заходящего солнца, отразившись от алого камня знаменитого перстня, еще одной кровавой каплей скользнул по черной броне.
/Ну же!/ Но клешнерукий внезапно сомкнул клыки и осторожно опустил его на землю.
И прямо над ним – он уже почти ничего не мог разглядеть за кровавым маревом – глаза в глаза…
– Руф!!! Сын мой!
Ледяная ладонь ложится на лицо. , На серо-синей коже руки отчетливо выделяется перстень с резным алым камнем. Крохотный огонек, словно свеча в ночи, по которой все заблудившиеся могут найти дорогу домой.
/Твое желание будет исполнено, смертный…/
Что-то гибкое, скользкое и милосердное забирается ему в сердце и устраивается там, убаюкивая и утешая.
/Серебряная ладья выплывает из кровавого тумана, и в ней он видит Либину – улыбающуюся, красивую, единственную женщину на свете.

Засыпай, omeц, ,
Пусть в прекрасный сон
Унесет ладья
Под хрустальный звон
На волшебный луг,
Где любезный друг…

– Спасибо, сынок, – шепчет Либина, обвивая его шею руками…/

6

Их оставалась жалкая горстка, державшая оборону у развалин крепости, в которой умирал Шигауханам.
Оборванные, грязные, потерявшие человеческий облик люди шли на приступ бывшей твердыни аухканов. И им, людям, было уже все равно, какой ценой достанется победа.
Потому что люди могут забыть себя во имя любви, но гораздо чаще забывают себя в ненависти.
Он стоял рядом со своими воинами, готовясь дорого продать жизнь.
Двурукий оглядел выживших масаари-нинцае несколько тагдаше, один жаттерон
/у подножия холма валялись искрошенные в щепки бираторы. и месгенеры, щедро окрашенные голубыми и алыми красками. И это было невероятно красиво/ ,
два алкетала, чьи переливающиеся панцири были слишком повреждены и потому уже не создавали никаких иллюзий, двое голгоцернов, пятеро или шестеро пантафолтов, истекающий кровью астракоре, опирающийся на хвост, на котором не осталось ни одного шипа, Шрутарх, Шанаданха и
/ – Зачем ты сюда пришел?
– Я могу пригодиться, Рруффф.
– Тебя убьют так же, как Вувахона.
– Я могу царапаться и больно кусаться.
– Уползай!
– Я не оставлю тебя, Рруффф. Я не смогу защитить тебя во время битвы! Я буду заклеивать раны – это очень важно. Я все равно не уйду.
– Прочь отсюда!!!
– Не кричи. Я не глухой.
– Прости меня./
шетширо-циор по имени Садеон.
За их спинами, в разоренном и разгромленном городе, не оставалось никого. ; Людей было значительно больше. Можно было бы сказать – неизмеримо, но эти гхканы стоили нескольких сотен воинов, и потому у людей было численное преимущество. Вот так – ни больше ни меньше.
Но Руфа Кайнена пугали не солдаты противника, а всего лишь один качающийся от изнеможения воин в измятых и окровавленных доспехах, щедро украшенных золотом.
Потому что Руф не знал, сможет ли он поднять руку на царицу Аммаласуну.
Люди добрались до верха и ринулись в атаку. Уна бежала в середине этой толпы, потерявшей сходство с кем бы то ни было из известных существ, и кричала, насколько хватает сил:
– Я люблю тебя, Руф! Я люблю тебя! И он понимал, что это последнее «прости» и «прощай» и что это ничего другого не значит.
Арзубакан тонко пел, рассекая воздух и доспехи, вонзаясь в тела, снося головы и руки, сжимающие оружие. Хлестали вокруг хвосты и клешни, мерно поднимались затупившиеся секиры, с чавкающим звуком вонзались в людей серпы… Визг, вой, звон, стук. Он начинал терять связь с реальностью. И именно тогда они встретились лицом к лицу Она стояла перед ним без шлема, и голубая кровь промочила обрывки плаща. Каштановые некогда волосы с серебристой прядью прилипли к мокрому лбу. Удивительно, что она осталась жива.
– Я люблю тебя, Руф. Такого вот, мертвого, нечеловека, – задыхающимся голосом сказала Уна. – Очень важно, чтобы ты это знал.
Земля содрогалась под ногами.
Позади сражались и умирали остатки их отрядов.
– Я люблю тебя. И может быть, когда-нибудь, там, где ты написал, мы снова встретимся и сможем начать все сначала…
В этот миг бородатый милделин с одним глазом – на месте второго была дыра, и оттуда торчали какие-то красные и багровые ниточки и обрывки – обрушил топор на голову Садеона.
– Нее-ет! – закричал Руф, набрасываясь на человека.
Один удар Арзу бакана тот еще смог отразить, приняв его на окованную бронзой рукоять, но от второго уже не ушел и осел к ногам подбегавшего товарища, скребя пальцами мокрую, жидкую от пролитой на нее крови землю.
– Прости. – Это слово пробило его насквозь в том же месте, куда вошел раллоден царицы Аммаласуны.
Где-то далеко, у горизонта, вздымалось зарево пожара. Это горели леса.
– Прости…
Ее глаза стали совершенно бессмысленными, а из приоткрывшегося рта хлынул тонкий пурпурный ручеек. Из груди с хрустом выломилось острие клинка Шанаданхи. Она стала падать, надавливая всем телом на рукоять раллодена и пропихивая лезвие меча в тело любимого.
Раллоден сломался с легким звоном, и, услышав его, Руф внезапно понял, что вокруг наступила тишина.
Легкое тело Уны упало в его объятия.
/ – Как ты думаешь, Руф, это будет красиво? Алое с голубым?
– По-моему, очень красиво…/
Он прижал ее к себе и стал шептать в ухо, чтобы успеть сказать, пока еще есть возможность:
– Я тебя люблю. Просто я этого никогда не умел. Но я научусь…
Шанаданха опустился рядом с братом и оцепенел.
Все закончилось. Все закончилось – это значит, что ничего не осталось.

Садраксиюшти оглядела умирающий Рамор и обратилась к Шигауханаму:
– Ты не выживешь здесь, детеныш. Я заберу тебя к твоему отцу.
– А я позабочусь об этом мире, – сказал Каббадай. – Начну все сначала. Если получится…
Садраксиюшти подумала, что здесь не с чего начинать. Но этот бессмертный был добр к ее детенышу, и она не стала убивать его. В уничтоженном Раморе он и сам погибнет.
Великий Аухкан скорбно молчал.
Его мысль блуждала по окрестностям, пытаясь обнаружить хотя бы одно живое существо – человека ли, аухкана – неважно. И внезапно он его услышал:
– Избранник! – и потянулся к нему…
– Хорошо, – согласилась Садраксиюшти. Я помогу.

Он лежал перед ней, крошечный, почти уже ускользнувший из мира боли и слез. Над ним возвышался безмолвный брат.
– Я выполню любую твою просьбу, Избранник, – сказала она.
Руф думал, что на пороге смерти ничто уже удивить не может, но оказалось, что он ошибался.
Садраксиюшти – богиня войны – могла поразить даже уходящего на поля Забвения.
– Выбирай, – предложила она, раскидывая в его сознании самые невероятные картины. – Желаешь отправиться с нами? Бессмертия? Власти? Говори. За тебя просил Шигауханам.
Он с трудом перевел взгляд в сторону неподвижного Шанаданхи.
Пантафолт шевельнулся. Положил покрытый красными и бурыми пятнами меч на плечо брата, словно успокаивал, защищал, охранял…
Кайнен крепче прижал к себе Уну и счастливо улыбнулся.
– Зачем? – удивилась Садраксиюшти. – Впрочем, ты волен выбирать. Я выполню то, что обещала. И перед тем, как исчезнуть:
– Все-таки ты остался человеком. Удачи тебе, ЧЕЛОВЕК!



ЭПИЛОГ

Неуютное, налитое желчью небо боязливо, жалось к земле, пряча грязное и изможденное лицо между опаленными холмами.
Тусклый диск светила – синюшный, одутловатый покойник – бессильно привалился к горизонту, и блекло-синий свет отравлял окружающее пространство, окрашивая его в мертвенные тона. В этом жутковатом освещении все казалось выцветшим, смазанным, как бы полустертым, будто равнодушное божество за ненадобностью стало убирать детали с картины мироздания.
Низкие деревья судорожно цеплялись перекрученными корнями за истощенную, серую землю. Их угольно-черные, словно обгоревшие, ветви когтями колючек впивались в плотный, густой воздух, стараясь хотя бы в нем найти опору, и из этих рваных ран гноем сочился грязный дождь.
Воздух был насыщен влагой и пылью, и дышать им становилось с каждым днем все труднее.
Все живое, способное еще заботиться о собственном выживании, имеющее силы бежать, брести или ползти, стремилось убраться прочь от этих мест в тщетной надежде избежать неминуемой гибели.
Но бежать было некуда: мир представлял собою хаотичное нагромождение руин, обломков и трупов. В последние минуты бытия каждый был сам за себя и каждый был злейшим врагом остальных – врагом тем более безжалостным, чем более жестокой и безнадежной становилась действительность.
Мальчик, спотыкаясь, брел среди бурых камней.
Его легкие были забиты воздухом, и проталкивать эту чудовищную смесь наружу с каждым выдохом становилось все больнее. Он хрипел и клекотал, как рассерженный хищник. Ноги Мальчика были разбиты в кровь, на локте – ссадина, но он уже не чувствовал боли: насмотревшись на чужую смерть, к этим мелочам он приучился относиться с безразличием.
Мальчик мало что помнил из своего прошлого – да и помнить было нечего…
Прежде, за много-много сотен лет до рождения Мальчика, с таких, как он, скульпторы ваяли статуи, художники писали портреты, а мир смотрел и восхищался тем, что способен породить такое чудо. Нынче же им – в ошалелом одиночестве бредущим между пустоглазым небом и изнасилованной бесплодной землей – восхищались лишь хищники и поглотители трупов.
Он был для них огромным куском вожделенного мяса…
Он широко шагал по равнине и бормотал себе под нос странные слова, смысл и значение которых оставались от него скрытыми. Возможно, ему нравилось, как легко они складывались в нечто целое, отличающееся от каждого отдельного слова точно так же, как живое существо отличается от бесформенной груды плоти, растерзанной хищниками.
А может, он даже и не знал, что что-то говорит…
– В том краю, – твердил он, с каждым шагом преодолевая крохотную частичку не только пространства, но и времени – не только времени, но и судьбы, носящей второе имя, Неизбежность, – где старик без меча оживляет цветы…

Где слепой прозорлив и ему даже жребий не нужен,
В том краю, где влюбленным даруют счастливые сны,
Мы однажды сойдемся все вместе на дружеский ужин.
Мы вернемся с полей, на которых давно полегли,
Возвратимся из тьмы, где до этого долго блуждали,
С равнодушных небес и от самого края земли –
Те, кого позабыли, и те, кого преданно ждали.
И за этим столом мы впервые поймем, что почем.
Мы узнаем друг друга – и мысли, и души, и лица.
Нам предскажут, что в прошлом далеком случится,
О грядущем напомнят…
И вкусным напоят вином.
В день, когда все долги будут розданы – даже с лихвой,
Когда будет мне некого помнить – и некому мстить,
Я разрушу свой липкий и вязкий могильный покой,
Я приду в этот край, чтобы там научиться любить.

На другом краю времени, пространства и судьбы, по другую сторону неизвестности терпеливо ожидал человека последний из великого племени аухканов – пантафолт по имени Шанаданха.
Он не знал, суждено ли ему дождаться.
Он не знал, суждено ли ему докричаться до беспамятной человеческой души и сможет ли душа после докричаться до человека.
Он только знал, что ждать в любом случае придется очень долго. .
Но ведь он сразу согласился.
г. Киев
2001 год

ГЛОССАРИЙ

Аддонай – один из богов Рамора, великий воин и покровитель искусств, особенно музыки, сын Ла-фемоса и Лоэмаль. Был предательски убит своим братом Суфадонексой во время Первой войны богов и чудовищ.
Ажданиока – раморский бог огня, сын Лафе-моса и Лоэмаль. Обычно изображался в виде прекрасного юноши с огненными кудрями и в плаще из пламени. Священным животным Ажданиоки считается тисго.
Алкеталы – аухканы-разведчики. Панцирь ал-кеталов был идеальным приспособлением для мимикрии, давая возможность сливаться с окружающим пространством.
Аоло – раморская богиня чувств, покровительница влюбленных.
Аттоски – племя полу зверей-полулюдей.
Астракорсы – «стрелки», род масаари-нинцае, отличающийся тем, что на конце хвоста у этих аух-канов был колючий шар, состоявший из длинных и острых игл, которые астракорсы метали в противника. Если же воин не хотел расходовать свои иглы, то они могли сложить их наподобие веера и этим пучком хлестать врага. Верхние конечности астракорсов были клешнеподобными.
Вага – горючая смесь, так называемый «жидкий огонь», использовавшийся газарратами во время сражений. Чаще всего бага покрывали снаряды или пропитывали стрелы.
Биратор – камнеметное орудие.
Вопоквая-артолу – аухканы из касты Созидателей, которые работали с тканью – сучили нити, плели, ткали. Вопоквая-артолу отличались небольшими размерами. По форме походили на личинок или гусениц с обильным волосяным покровом. Шерсть Вопоквая-артолу была очень яркой и узорчатой. В отличие от прочих аухканов у вопоквая-артолу было всего два очень больших глаза синего цвета.
Вровал – сезон дождей.
Гепетея – раморская богиня-покровительница супругов и домашнего очага. Всегда изображалась вместе со своим мужем – Жумануком.
Голгоцерны – род масаари-нинцае с сильно развитыми нижними конечностями, которые давали им возможность очень быстро передвигаться и чрезвычайно высоко и далеко прыгать.
Гуршил – верхняя пара конечностей масаари-нинцае.
Даданху – сын Каббадая и Эрби, которого коварно лишила его первоначальной сущности дочь Ягмы, богиня ненависти и мести Стифаль. Утратив прошлое, Даданху превратился в красноглазое чудовище, известное жестокостью и кровожадностью. От союза со Стифаль у Даданху родилось трое сыновей – Рафан, Кублан и Селвандахи. Верховный бог палчелоров.
Данн – раморский бог судьбы. Согласно преданию, Дани – сын Каббадая и Эрби – был ослеплен своими дядьями Суфадонеской и Ягмой. Чаще всего изображался в виде красивого слепого юноши который держит на протянутой ладони жребии.
Даспадоклит – знамя воинской части.
Дензага-едлаги – трехрогие травоядные животные огромных размеров, прирученные палчелора-ми. Использовались и в качестве скота, и как вьючные животные.
Деови – раморская богиня сна. Дилорн – длинное тяжелое копье.
Дилорны – газарратские пехотинцы, вооруженные дилорнами.
Дифонг – официальный титул верховного правителя Ардалы.
Жазахис – птица-падальщик.
Жаттероны – род масаари-нинцае, отличающийся размерами и мощью. Верхние конечности жаттеронов напоминали секиры, а хвост завершался круглой тяжелой булавой. По центру черепа и вдоль хребта шел прочный и высокий гребень с острыми шипами.
Жуманук – раморский бог-покровитель супругов и домашнего очага. Всегда изображался в паре со своей женой – Гепетеей.
Зарсанг – бог войны аухканов.
Ихтураон – бог аухканов – покровитель искусств и ремесел.
Кидеми – шипастая палица. Состояла на вооружении у шэннанцев.
Кима – местное газарратское божество. Чаще всего изображался в виде карлика с милым личиком, играющего на флейте-суфадре.
Кублан – бог палчелоров, сын Даданху и Сти-фаль. Чаще всего изображался в виде человека с головой нулагана-кровососа и вместе с двумя братьями – Рафаном и Селвандаху.
Лафемос – бог жизни. Верховный бог Рамора до Первой войны с аухканами, прародитель богов. Чаще всего изображался в виде седобородого старца, на поясе которого висели ножны, не знавшие меча. Считалось, что Лафемос особо покровительствует цветам, птицам и бабочкам.
Липерна – раморская богиня-врачевательница. Чаще всего изображалась в виде полуженщины-полузмеи, которая держала в одной руке чашу с лекарствами, а в другой – чашу с ядом.
Литал – час.
Лоэмаль – богиня-земля, супруга Лафемоса, прародительница раморских богов.
Лугису – горные козы. Луранудак – раморский бог света. Люзеск – многолетнее растение.
Масаари-нинцае – общее название для касты воинов; отличаются огромными размерами и имеют разнообразные формы, позволяющие им объединяться в различные рода войск (см. жаттероны, ., « тагдаше, пантафолты и др.). Общие характеристики: очень мощный череп с парой крупных глаз спереди и двумя парами глаз меньшего размера, расположенными по бокам; туловище покрыто естественной броней; крылья в обычном состоянии сложены за спиной и образуют своеобразный щит, однако аухканы используют их для парения, для перелетов на короткие расстояния, в качестве оружия, а также проявляют на них узоры и цвета в зависимости от того, что хотят сообщить; восемь и более конечностей, из них четыре-шесть ходильных, а остальные используются в качестве оружия (мечи, серпы, клешни, копья, секиры и т.п.); мощный сегментированный хвост, завершающийся либо „булавой“, либо острым крюком или лезвием с ядовитой железой. В бою аухканы полагаются на свою силу, ловкость и выносливость, а не на тактику или стратегию. Возможно, это обусловлено и тем, что общаются они телепатически и потому способны улавливать изменения в ходе сражения на любом расстоянии. Во время битвы аухканы могут менять свое поведение, организовывать наступления или стремительные атаки в зависимости от реальной необходимости, а не согласно заранее, подготовленному плану. Войсками аухка-нов по традиции командует бессмертный Прародитель, но обычного военачальника в нашем понимании у них нет.
Мекати – медный кувшин с высоким и очень узким горлом.
Месгенера – самоходное метательное орудие в виде огромного лука.
Мехолны – варварские племена, обитавшие в лесах на юго-западе Рамора. Мехолны вели оседлый образ жизни, промышляя охотой и рыбной ловлей.
Миванирлон – извержение вулкана.
Милделин – двуручный бронзовый (позже – железный) топор газарратского тяжелого пехотинца.
Милделины – распространенное название газарратских тяжелых пехотинцев, вооруженных двуручными топорами. Милделины составляли ударную часть войск Великой Газарры и были способны противостоять любому противнику.
Мусстора – лекарственное растение с плотными зелеными листьями.
Нулаган – степной кровососущий хищник; позднее нулаганами стали называть вампиров. Священное животное бога Кублана.
Орф – официальный титул верховного правителя Ирруана.
Палчелоры – варварские племена, обитавшие в степях на юго-востоке Рамора. Вели кочевой образ жизни, отличались жестокостью нравов, постоянно воевали с Шэнном и Газаррой.
Панон-тераваль – самый крупный хищник Рамора. Обитал преимущественно в горах, вел ночной образ жизни.
Пантафолты – род масаари-нинцае с верхними конечностями в виде длинных клинков. По центру такого клинка проходила ядовитая железа, завершающаяся на острие. Вторые по величине аухканы-воины.
Ракис – узкие полоски вяленого козьего мяса.
Раллоден – колющее и рубящее холодное оружие, короткий меч.
Раллодены – Железные Мечи, элитная газарратская пехота, вооруженная мечами и круглыми щитами. В этих войсках служили самые состоятельные граждане.
Ратам – раморский бог – покровитель наук, часто изображался в виде странствующего прорицателя или философа.
Рафан – сын Даданху и Стифаль, демон-убийца, покровитель палчелоров. Считалось, что он является на поле битвы в сопровождении двух своих братьев: Кублана-вампира и Селвандахи – пожирателя душ.
Ритофо – первоначально: сезон засухи. Со временем ритофо стал обозначением полного года.
Рядин – плод грушевидной формы, ярко-малинового цвета. Очень сладкий и мясистый. К столу их чаще всего подают вялеными.
Селвандахи – демон, пожирающий души убитых в бою с палчелорами воинов. Сын Даданху и Стифаль. Изображался в виде исполина с головой степного падалыцика. На поле битвы появлялся с братьями – Рафаном-убийцей и Кубланом-вампиром.
Сетей – веснушка.
Спуххи – колючее растение, образующее шарообразные кусты.
Стифаль – богиня ненависти и мести, покровительница убийц, палачей, предателей. Дочь Ягмы – бога смерти и жена Даданху. Считалось, что Стифаль нужно умилостивить перед началом любого важного дела. Таким образом, она была одной из самых почитаемых в Раморе богинь.
Суфадонекса – раморский бог войны. Изображался в виде воина с золотой чашей, полной свежей крови, в одной руке и мечом – в другой. Согласно преданию, бог войны родился от союза Лафемоса – бога жизни и Лоэмаль – плоти земной. Его священными животными считались эфпалу.
Суфадра – флейта.
Тагдаше – род масаари-нинцае, отличающийся очень длинными прямыми верхними конечностями. Череп тагдаше был покрыт шипами и использовался как дополнительное оружие.
Такивах-ниан – аухканы из касты Созидателей, так называемые Выращиватели. Такивах-ниан занимались земледелием, выращивали сады, создавали новые виды растений, мхов и лишайников. Все Созидатели ели исключительно пищу, выращенную такивах-ниан. В рационе масаари-нинцае, которые были преимущественно хищниками, она занимала незначительную часть.
Таленар – официальный титул верховного военачальника Великой Газарры.
Тезасиу – большой лук.
Тезасиу – название газарратских пеших стрелков, вооруженных большими луками.
Тексель – минута.
Тетпареоф – раморский бог земли, сын Лафемоса и Лоэмаль. Чаще всего изображался в виде каменного исполина. Считалось, что землетрясения и извержения вулканов – это проявления гнева Тетареофа.
Тианрис – кроваво-красный камень с золотой каплей, известный своей твердостью.
Тисго – род хищных птиц. Гнездятся на деревьях, в скалах, крайне редко – на земле. Тисго считаются самыми крупными птицами в Ра-море.
Уилила – Совет Пяти. В уилилу входили самые знатные и влиятельные вельможи Газарры.
Улькабал – раморский бог воды. Сын Лафемоса и Лоэмаль. Изображался в виде великана, тело которого состоит из воды, корона – изо льда, плащ – из пара. Священные животные Улькабала – эрлак-симы и морские змеи.
Фалъчопсы – древние крупные улитки, вымерли после Первой войны богов и чудовищ.
Хинхи – разновидность мелких антилоп.
Хонедим – женская верхняя одежда из легкой ткани. Обычно скреплялась на плечах брошками.
Хусс – жук; личинки хусса всеядны, но особенно остро реагируют на падаль.
Чузарис – колючий кустарник.
Шетширо-циор – аухкан-строитель из касты Созидателей.
Шунчала – ядовитые грибы.
Эльо – господин, обращение к командиру гарнизона в Каине.
Эрби – богиня милосердия и плодородия, дочь Лафемоса и Лоэмаль, жена Каббадая. После Первой войны была разлучена со своим мужем и лишена божественной власти. Согласно легенде, бессмертные Каббадай и Эрби бродят по миру в поисках друг друга, но никогда не встретятся, ибо так их наказали остальные боги. Сыновья Эрби и Каб-бадая – боги Данн и Даданху.
Эрлаксимы – исполинские хищные рыбы, священные животные бога морей Улькабала. Согласно легенде, в эрлаксимов превращаются погибшие в морских битвах пираты.
Эстианты – газарратские конники, элитная гвардия. Среди эстиантов есть и конные лучники, и мечники.
Эфпалу – крупный хищник семейства кошачьих. Мех эфпалу считается в Раморе одним из самых ценных.
Югран – создатель всех миров.
Ягма – Верховный бог Рамора, бог смерти, сын Лафемоса и Лоэмаль, покровитель Газарры. Священным животным Ягмы считается панон-тераваль.
Ярдаг – Погубитель. Бог аухканов. Согласно легенде, Ярдаг был создан верховным божеством Ифнара для того, чтобы одержать победу в войне с его мятежными детьми – Шисансаномом и Сад-раксиюшти.
Яфангарау – верховный бог аухканов в мире Ифнар.