дворце, и именно тогда зародилась их дружба с нынешним царем Баадером. Что бы ни случилось, а Аддон по сей день считает владыку Газарры своим кровным братом.
Что же до отношений Баадера и Сиринил, то они очень быстро переросли из дружбы в гораздо более пылкое, могучее и неистовое чувство. Их любовь тянулась довольно долго, и Лив Кайнен уже думал, что скоро придется отдавать свою дочь замуж, но судьба, а точнее, Магон Айехорн распорядился иначе.
Дальновидный политик, он вполне справедливо рассудил, что ему выгодно заключить союз с богатым северным соседом, Ирруаном, и приказал сыну жениться на ирруанской царевне.
Это теперь Баадер не терпит возражений и является полновластным владыкой; а в те времена он ничего не смог противопоставить железной воле своего родителя. Не было на свете человека, который посмел бы перечить всесильному Магону. Точнее, был. Но Лив Кайнен не видел причин, по которым должен был бы протестовать против столь выгодного брака царевича. Ведь сразу после свадьбы ирруанский тесть выслал в Газарру пять сотен тяжеловооруженных пехотинцев, которые пришлись как нельзя более кстати в очередной войне с палчелорами.
Сиринил не посвятила отца в свою тайну. Она не рассказала ему, что любит Баадера, любима им и в ближайшее время появится и плод их пылкой страсти. Сперва она не рассказала отцу, а потом не смогла рассказать, ибо Лив Кайнен погиб в кровопролитном сражении, и главой клана стал ее брат – Аддон.
К тому времени Аддон был уже целый ритофо как женат на знатной шэннской девице Либине – высокой, статной, белокурой и отчаянно смелой. Она не только согласилась бежать с ним прямо с собственной свадьбы, но и с радостью последовала в пограничную крепость, где опасности подстерегали их на каждом шагу.
Либина ни разу в жизни не посетовала на свою судьбу и всегда радовала мужа хорошим настроением и добрым нравом. Иногда Аддон даже испытывал нечто похожее на угрызения совести: ведь он лишил жену обеспеченной жизни в светлом дворце, где ей прислуживали многочисленные рабыни и служанки, а взамен не предложил ничего, кроме каменной цитадели, бесконечных сражений и постоянного страха за жизнь мужа, а после и сына.
Что же до Сиринил, то, родив ребенка, она не захотела больше оставаться в мире живых. И не потому, что за ее спиной судачили досужие сплетники:
Аддон Кайнен мог защитить честь своей сестры, да и претендентов на ее руку всегда хватало, ведь Сиринил была неописуемой красавицей, – но молодой женщине казалась невыносимой даже мысль о том, что ее Баадер принадлежит другой.
В день празднества, посвященного богу морей Улькабалу, она шагнула со скалы, в развевающихся голубых одеяниях и венке из водяных лилий – такой, какой ее впервые встретил Баадер в дворцовом саду, в Газарре.
Ребенок Сиринил был как две капли воды похож на своего царственного отца. Поэтому его сначала отдали в храм Ягмы, подальше от людских глаз, но после сердца Аддона и Либины не выдержали, и они забрали его в Каин.
/Что, Баадер? Не удержал своего счастья? А каково тебе нынче, похоронившему двух жен подряд и не дождавшемуся наследника? Теперь ждешь затаив дыхание, кого родит нынешняя супруга – все такая же нелюбимая. А может, стоило тогда пойти наперекор воле своего могущественного отца? И кто знает, возможно, Магон Айехорн, признав в тебе равного, столь же непреклонного и решительного мужа, благословил бы ваш союз. Сиринил осталась бы жива, и в игарском дворце Газарры жили сейчас ваши дети – сильные сыновья и прелестные дочери.
Нет, это не твой отец, , это ты сделал тогда выбор…/
– Я боюсь за нашу девочку, – пожаловалась Либина мужу. – В ней бурлит кровь Кайненов, она не ведает страха и просто лезет на рожон.
У нас выросла настоящая воительница, но меня это совершенно не радует.
– Не сомневаюсь, – кивнул он. – Меня просто в дрожь бросает, когда она карабкается на стены со своим луком. Ты абсолютно права: ее необходимо отправить в Газарру. Здесь и так небезопасно, а с ее норовом и отчаянной храбростью… – Аддон безнадежно махнул рукой.
– Может, попросить Руфа, чтобы он с ней поговорил? – робко предложила Либина. – Он единственный, кого она послушается.
– Возможно. Хотя я не сильно верю в успех этого предприятия.
– Но не сидеть же нам сложа руки, уповая на милость Баадера. Особенно теперь, когда ясно, что он не поторопится ее оказывать.
Кайнен крепко поцеловал жену и сказал безо всякой видимой связи с предыдущим разговором:
– Я тебя люблю. Ты должна знать это. И сегодня, и завтра, и во время сражения. Я люблю тебя. Если бы нужно было снова скакать в Шэнн и похищать тебя из-за свадебного стола, я, не задумываясь ни на мгновение, вскочил бы на коня.
– Если бы пришлось выбирать второй раз, то я бы не променяла наш Каин ни на какие сокровища Рамора, – прошептала Либина. – Ни на трон
Шэнна, ни на царский венец Газарры, ни на дворец Ардалы.
И они застыли обнявшись, словно стремились слиться в единое целое.
Килиан с нескрываемой тоской наблюдал за своими родителями, не решаясь подойти и разрушить i эту хрупкую минуту тишины.


ГЛАВА 2

1

Аддону Кайнену, главе клана Кайненов, хранителю Южного рубежа.

Брат мой и верный друг мой!
Поскольку ты крайне редко просишь меня о чем-либо (видят боги, я предпочел чтобы ты чаще обращался ко мне с просьбами, которые я с радостью исполнил бы), то начну с главного.
Зная, насколько небезразлична мне судьба нашей дорогой Уны, ты поймешь, что лишь крайнее беспокойство о ее благополучии заставляет меня повременить с этим делом. Конечно, ты прав:
юной деве знатного происхождения не место в цитадели, которую постоянно атакуют кровожадные варвары, но поверь, что под твоим присмотром в Каине гораздо безопаснее, нежели в Газарре.
Теперешняя супруга моя, как тебе хорошо известно, происходит из рода цapей Ардалы, а они привыкли лить кровь с той же легкостью, что мы – жертвенное вино. Это жестокая и своенравная женщина к тому же ждет моего наследника. Что и дает ей некоторую власть надо мной. Ибо всякое свое недовольство она сопровождает слезами и криками, грозя тем, что не сможет доносить плод до положенного срока.
Естественно, я не намерен терпеть такое поведение после рождения моего ребенка, но до… Да пусть она хоть всю Газарру перевернет вверх дном, лишь бы обеспечила род Айехорнов законным наследником.
Я уверен, что этой вздорной женщине вряд ли понравится появление во дворце нашей красавицы Уны. Думаю, она унаследовала внешность своей прелестной матери и уже потому не имеет соперниц, . В иное время я бы решительно пресек всякие слухи, но теперь предпочитаю отмалчиваться. Ты лучше других знаешь, как необходим народу Газарры мой наследник. Твоему-то уже исполнилось двадцать ритофо! Пойми меня как отец отца, как друг – друга.
Как только позволят обстоятельства, я сам приглашу нашу малышку в Газарру и пришлю отряд для ее сопровождения. И будь уверен, позабочусь о ее будущем не хуже тебя.
Что же до твоего страстного желания отправиться на поиски старца Эрвоссы Глагирия, то рассказы о нем такой же вымысел, как легенды о деяниях наших предков. Да и если бы он существовал на самом деле и тебе удалось бы его отыскать – на кого ты оставишь Каин? Кто будет охранять Южный рубеж Рамора?
И что скажет тебе старец Эрвосса Глагирий? Поведает два-три десятка легенд о чудовищах, порожденных ночным небом? Нет, по мне, все это вымысел тех, кто хочет приуменьшить величие наших богов, заменив их лжебогами.
Меня же больше всего беспокоят слухи о том, что у палчелоров объявился вождь – какой-то великий полководец. История изобилует подобными примерами, и нельзя недооценивать грозящей нам опасности. Нередко бывало так, что в маленьких городишках или варварских поселениях рождались те, кому было суждено своей рукой перекроить карту мира и переписать свитки судеб.
Молю вершителя Данна, чтобы на сей раз мы ошиблись и Омагра оказался обычным удачливым варваром, чьего везения хватит максимум на пару сражений с Шэнном и племенами мехолнов. Иначе нам грозит серьезная опасность.
Удачи тебе. Пусть будет благосклонен Суфадонекса ко всем твоим родным и близким.
Баадер Айехорн, царь Газарры и владыка Ирруана.

2

Во время половодья переполненные водой реки катят мутные воды, на поверхности которых кружит всякий мусор – щепки, прелые листья, обломки рыбацких лодчонок, кора, спутанные клубки травы, – да все, что угодно.
Вода наталкивается на камни, и тут же образуются мелкие водовороты и крохотные водопадики, слышится грозное ворчание потревоженной реки и рокот влекомых ею валунов. А затем река затапливает долину, и на том месте, где недавно зеленела молодая трава, уже волнуется глубокое озеро…
Когда Руф взглянул с крепостной стены на пространство, лежавшее у подножия цитадели, он подумал, что эта картина очень напоминает ему бурный разлив реки во время вровала – сезона дождей.
Казалось, что Каин возвышается на неприступной скале посреди темного бескрайнего озера. И горе тому смельчаку, который отважится пуститься вплавь по его грозным и неспокойным водам.
Равнина вся сплошь шевелилась, время от времени всплескивая волнами разных отрядов, бушевала и угрожающе рычала сотнями и сотнями голосов; визжала, мычала, ржала и блеяла; и на гладкой мутной поверхности то и дело появлялись цветные пятна – это варвары устанавливали шатры и вывешивали над ними свои опознавательные знаки.
Странные скрежещущие звуки издавали вьючные животные палчелоров – дензага-едлаги – громоздкие, неуклюжие, неповоротливые твари, обладающие огромной силой и выносливостью. Это были настоящие живые горы брони и мускулов, однако мозгов у них как бы не было вовсе. Жителям Рамора представлялось порой, что варварам удалось приручить этих животных лишь потому, что последние просто не в состоянии отличить волю от неволи.
Дензага-едлаги волокли на себе самые тяжелые предметы: окованные бронзой тараны, приставные лестницы, запасы оружия. Они же служили и провиантом для осаждающих – тем уникальным провиантом, который сам себя доставлял к месту назначения. Палчелоры пили молоко дензага-едлагов, ели их мясо, обтягивали щиты их шкурами и делали из них доспехи. Кости этих странных существ шли на изготовление украшений и домашней утвари, а шерсть из пятнистых грив – на крепчайшие веревки и тетиву для луков.
Очевидно, поэтому управлять народом палчелоров было не слишком сложно. Принадлежащие им бесчисленные стада бродили по бескрайним степям на юге Рамора в поисках богатых пастбищ; сами же варвары в тревожные времена упражнялись в воинском искусстве, а в мирные – предавались безделью.
У них не было ничего, кроме просторных шатров, выносливых, сильных жен и скота. Поэтому палчелоры не могли ничего потерять и не страшились лишений. И когда жители городов задумывались о смысле жизни и смерти, когда взвешивали все «за» и «против», сомневались, мучились и страдали – палчелоры грузили имущество на своих дензага-едлагов и выступали в поход, из которого либо возвращались с богатой добычей, либо не возвращались совсем, уходя пасти коней на заоблачные равнины, хозяином которых был великий бог Даданху.
Верования палчелоров были столь же просты и безыскусны, как и вся их жизнь. Верховный бог варваров отличался от обычного вождя всего лишь большей жестокостью да фактом бессмертия; а жизнь обычного варвара ничем не отличалась от смерти: ведь заоблачные равнины как две капли воды походили на равнины земные. Поэтому палчелоры не боялись умереть, что делало их в бою крайне опасными противниками.
Они погибали сотнями, атакуя крепости Рамора, но сокрушительное поражение в одном сражении чаще всего не могло остановить их нашествия, ибо на смену павшим приходили их бесчисленные братья, сыновья, а зачастую и жены.
Женщины палчелоров были прирожденными воительницами и часто принимали участие в битвах наравне с мужчинами…
У Руфа было невероятно острое зрение, и поэтому ему удалось разглядеть центральный шатер, рядом с которым на высоченном шесте висел белый череп со вставленными в него сверкающими красными камнями – воплощение Даданху, наблюдающего за ходом сражений бесстрастными мертвыми глазищами.
А еще Руф Кайнен понял, отчего ему было так тревожно в последние дни и отчего лазутчики-мехолны так отчаянно смело шли по раморским дорогам.
Палчелоры и мехолны впервые в своей истории объединились и единым войском выступили против Рамора.
И весь гарнизон Каина, даже если сосчитать женщин, стариков, детей и пять десятков воинов, присланных из Газарры в качестве подкрепления, на этот раз не могли противостоять полчищу варваров, которых привела под стены цитадели несокрушимая воля Омагры.

3

Уна оглядела стан врага и поняла, что ей вовсе не хочется говорить с Руфом о перспективах ближайших дней. Все было слишком очевидно. Но и молчать казалось невыносимым, и потому она задала вопрос, который давно уже мучил ее:
– Ты помнишь свою мать? Хоть немного?
Руф наморщил гладкий лоб, будто попытка вспомнить собственное прошлое причинила ему физическую боль.
– Иногда кажется, помню. Иногда мне снится :. какая-то тень без лица, которая протягивает ко мне руки, и тогда я думаю, что это и есть моя мать. Изредка мне вспоминается, что будто бы была женщина и она называла меня «мальчик мой», но это скорее то, что я хотел бы помнить .
Аддон настолько часто рассказывал мне о ней, что теперь я вижу ее его глазами, чувствую – его чувствами, а помню – его воспоминаниями. Но моего ничего нет. И наверное, это причиняет мне боль.
– Прости, – потупилась она.
– Отчего же. В такие дни нужно думать и говорить о самом дорогом. Кто знает, что случится с нами завтра.
У Руфа была привычка произносить вслух то, что другие боялись. Порой это больше походило на беспощадность и жестокость, нежели на прямоту. Он мог причинить другому боль и даже не понять этого.
/Ну скажи, что ты любишь меня. Признайся!
Чего ты ждешь? Отчего тянешь? Ты же только что сам сказал, что времени у нас почти не осталось и слепой Данн вытянул удачный жребий нашим врагам. Почему бы тебе не пойти к отцу и не попросить меня в жены? Боишься. Не хочешь оставлять вдовой. Но так же нечестно! Руф, Руф, Руф… Это ведь такое простое слово – «люблю», что тебе стоит?../
– Они ведут себя необычно. – Уна очень надеялась, что голос ее звучит спокойно, как всегда.
– У них хороший вождь, – откликнулся Руф, разглядывая лагерь противника. – Обстоятельно готовится, не хочет рисковать. Думаю, что он кинет на стены мехолнов, а когда они измотают нас, пустит в ход свой главный козырь.
– Какой?
– Не знаю. Но он явно припас какую-то неожиданность и надеется застать нас врасплох. Хороший воин. Умный, настойчивый, терпеливый. Такие обычно добиваются того, чего хотят.
– Можно подумать, что ты им восхищаешься, – пробормотала девушка, с нескрываемым страхом глядя на своего возлюбленного.
Бывало, что он пугал ее своим хладнокровием.
/Ему что – все равно, что его могут убить а нас захватить в плен? Что отец, и Килиан, и все остальные могут погибнуть?../
– Восхищаюсь, – честно признался Руф. – Видишь ли, не знаю, как тебе это объяснить, но мне кажется, что я чувствую его. Ну словно слышу мысли, которые доносятся из центрального шатра. Смешно, правда?
– Н-не очень, – передернула плечами Уна. – А что он думает?
– Уверен в победе. Хочет расплатиться с Даданху жизнями союзников и уберечь своих воинов для грядущих сражений. У Омагры далекоидущие планы, и Рамор для него только начало. Но что это я, – прервал себя молодой человек. – Чего доброго, ты решишь, что я и впрямь его слышу.
– Ты не хочешь поговорить с отцом? – спросила она с чисто женской непоследовательностью. – После может и не выпасть удачного случая.
Уна все еще надеялась, что Кайнен скажет ей, как она нужна ему, как горячо любима, что если они выживут, то всегда будут вместе. Казалось бы, так просто догадаться…
– Аддон занят, – ответил Руф, не поворачивая головы. Его внимание было целиком и полностью поглощено происходившим там, внизу, у подножия крепостных стен. – Он отряжает гонца в Газарру, хочет просить о помощи. Надежды мало, но если существует хотя бы один шанс из тысячи, то им надо воспользоваться.
Твой отец – великий воин, хотя сам он никогда не позволит так о себе говорить. Знаешь, – и молодой человек взъерошил ей волосы; ладонь у него была тяжелая, а жест получился вовсе не ласковым, просто ободряющим, –
/Потрепал, как гриву коню. Неужели я все сама себе придумала и ни чуточки он меня не любит, а просто хорошо относится – как ко всем остальным Кайненам?! Рядом с ним Килиан всегда казался навязчивым, но, может, дело как раз в том…/ мы еще посмотрим, кто кого. С таким командиром, как Аддон, можно выиграть даже самую безнадежную битву.
Уна внимательно посмотрела в его спокойные, непроницаемые, как морская гладь, глаза. Сейчас они были сине-зелеными. Взгляд их не выражал почти ничего, – во всяком случае, никаких подавленных страстей, затаенных чувств, спрятанных мыслей она не обнаружила. И девушка внезапно устыдилась своего эгоизма: враг у ворот, жители крепости доживают свой последний мирный день, – и кто знает, кого уже несколько литалов спустя Ягма впустит в свой мрачный дворец? А она думает только об одном…
Нет, не зря суровые воины презрительно относятся к женщинам. Вероятно, они правы.
Сначала нужно выжить и победить, а потом уже решать, кто и кого любит и кто с кем станет жить.
– Война…
Руф даже не вздрогнул, а Уна чуть не подпрыгнула от неожиданности.
/Выдержки ни на грош, а еще хвастаюсь тем, что готова сражаться наравне с мужчинами. Нет, выходит, не готова…/
Старый Микхи подобрался сзади не хуже опытного лазутчика.
– Война, – еще неуверенней повторил он, обкатывая это страшное слово в беззубом, шамкающем рту, будто гладкий камешек. – Не обычное пограничное столкновение, а настоящая.
Третий раз произнести «война» он явно не решился.
Старику было страшно, и в то же время он все еще не мог поверить до конца в реальность происходящего. Не может быть, чтобы беспорядочная толпа диких мехолнов, которых ждали со дня на день в Каине, ощетинившемся мечами и копьями, внезапно превратилась в огромную организованную армию. И еще горше оттого, что если прежде и мехолны, и палчелоры выступали под предводительством нескольких вождей, которые то и дело грызлись между собой, не в состоянии поделить славу и добычу, – то нынче в высоком шатре, сшитом из шкур, сидит их могущественный и единоличный владыка.
– Камней даже может не хватить, – пожаловался Микхи. – И огненной смеси. Килиан предложил отцу атаковать варваров прямо сейчас, не дожидаясь, пока они полезут на стены.
– Безумие, – сказала У на. – Нас сметут, как скорлупки в море.
– Аддон тоже не согласился. Он считает, что нужно поднимать и Шэнн, и Ирруан, и Ардалу, потому что если Омагра победит войско Газарры, то после он двинет свои полчища на другие города Рамора. И он, несомненно, прав.
Только я думаю – не согласятся они нам помочь. Будут сидеть, как стая падалыциков, и ждать, что Газарра падет. Потом, конечно, поймут, как жестоко ошиблись, но окажется, что уже поздно.
– Неужели ты полагаешь, – возмутилась У на, – что Ягма наказал безумием всех до единого? Неужели они настолько глупы и недальновидны?
– Дело не в этом, – вздохнул управитель. – Вот и дальновидны, и умны, но я знаю, как это бывает. Зависть к удачливому – более сильному, более богатому – оказывается сильнее доводов рассудка. Каббад молит богов, чтобы они очистили души наших соседей от злобы и зависти и просветили их разум. Надеюсь, боги не останутся равнодушными к его мольбам. – Он взглянул из-за зубчатой башни на вражеский лагерь и сник окончательно. – Я-то что, я уже старик – два срока прожил. Меня царство Ягмы не пугает. А вот вас, молодых, жалко. И внучка моего жалко, и…
Внука Микхи – молодого воина по имени Хималь – Аддон Кайнен как раз и собирался отправить в Газарру за помощью.

4

Они приходили в его сны, как в свою страну.
Они стояли на пороге его души и настойчиво скреблись, требуя, чтобы он впустил их в сердце, в самое нутро, и уже никуда не отпускал.
Они были похожи на верных псов, оставленных под проливным дождем, скулящих от тоски и острого чувства несправедливости.
Он понимал, что виноват перед ними, хотя и не знал в чем.
Они ждали, что он услышит их, и поэтому бродили в его снах, словно в лабиринте черных пещер, заставляя узнавать странные и незнакомые вещи.
Они являлись по его душу и не желали уходить обратно, в пустоту, из которой пришли.
Там, в этой пустоте, метались страшные и причудливые тени, слышались голоса и кто-то ждал его.
Кто-то ждал долго и терпеливо.
Стройные ряды войск маршировали на север.
Небо в рваных облаках багряного цвета казалось заляпанным кровью погибших.
И слепой бог Данн плакал на вершине холма, а У его ног валялись ненужные жребии.
И кто не вернулся с поля битвы.
Маленькие пряхи вопоквая-артолу ткали бесконечное покрывало.
Они приходили в его сны, чтобы о чем-то…

5

– …Предупредить тебя, что это очень опасно. С другой стороны, не опаснее, чем оставаться в крепости во время осады. Плохонькое утешение, конечно, но другого у меня нет. – И Аддон Кай-нен виновато пожал плечами.
– Не беспокойся, таленар, – отвечал Хималь, преданно глядя на своего командира, – я все сделаю. Я доберусь до Газарры живым, я не дам себя убить, потому что с этого мгновения моя жизнь принадлежит не мне и даже не нашим могучим богам, а жителям Каина. Я не имею права не дойти.
От внимания Аддона не ускользнуло, что юноша поименовал его титулом верховного военачальника Газарры.
Хотя Баадер Айехорн назначил таленаром Тислена, но жители Каина со снисходительным презрением относились к «городским» войскам и признавали единственным предводителем главу клана Кайненов. А кого назначали на этот пост Айехорны, не имело ровным счетом никакого значения.
У дверей тихонько всхлипывала мать молодого воина, судорожно прижимая к груди наспех собранный мешок с едой.
– Не плачь, женщина, – рявкнул на нее Аддон. – Не мучь сына. Ему и так тяжело оставлять тебя в осажденной крепости, а ты еще хнычешь. Жена воина и мать воина обязаны улыбаться, провожая своих мужчин на ратный труд.
Старший Кайнен слушал себя с отвращением: и что за чушь он тут несет? Помолчал бы, дал людям проститься.
Сын старого Микхи, отец Хималя, однажды тоже взял наспех собранный женой мешок и поскакал в Газарру за подкреплением. Это было ритофо пятнадцать тому, когда воевали с Шэнном.
И спустя два дня из города пришла помощь. Триста человек. Без одного. Без того самого главного, которого с нетерпением ждали не старый тогда еще Микхи, его внук и невестка.
Это и есть война.
Когда войска уходят за победой и возвращаются с ней – такой вымечтанной, такой желанной и оплаченной страшной ценой. Потому что войско Газарры или войско Каина – это безликое существо;
У него нет ни имени, ни души, ни жены, ни детей, ни родителей.
Все это есть у каждого погибшего воина.
Войско – безжалостное существо – радостно возвращается домой, неся вместе с победой горе, печаль и смертную тоску.
Победа – это когда есть кому оплакать погибших, есть кому выть ночами от горя и есть кому с упреком смотреть в глаза предводителю: что ж ты так? Не уберег, не защитил. А ведь это ты обещал, что войска вернутся домой с победой…
– Отец, ты не видел Уну? – Вошедший Килиан улыбнулся молодому воину и похлопал его по пле-У – Посылают за подмогой? Или сам вызвался?
– Я знаю окрестные горы лучше, чем нашу крепость, – сказал Хималь. – Каждый камешек, можно сказать, в лицо. Если идти не в обход, по Равнине, и не через перевал, а напрямик, то уже через три дня буду в Газарре. И если Тислен соблаговолит поторопиться, то вам придется сдерживать варваров дней десять, не больше.
– Удержим, – уверил его Килиан. – Не впервой. Счастливого тебе пути, Хим.
– Хорошей битвы, Ки.
Молодые люди быстро переглянулись. Надо бы сказать что-то еще, но что еще скажешь? Конечно, грозный Суфадонекса может в любой день забрать воина к себе, но лучше не говорить об этом вслух, чтобы не накликать судьбу.
– Так ты видел Уну, отец? – переспросил Килиан, когда Хималь ушел в сопровождении все еще всхлипывающей матери.
– Нет, не видел. А что?
– Мне надо с ней поговорить. Все-таки последние мирные литалы. Никто не знает, когда еще выпадет свободная минутка.
Аддон нахмурился и поманил сына поближе.
– Хочешь попросить ее стать твоей женой?
– Ну-у да, – немного замялся юноша.
– Не торопись, сынок. Еще не время, поверь отцу.
– Из-за Руфа? – сразу потемнел Килиан.
– Вовсе нет. Это из-за самой Уны. Позже ты поймешь, что именно я имел в виду. А пока не требуй от нее ответа. Если хочешь, чтобы перед сражением душа твоя была спокойна, можешь просто сказать ей о том, что ты ее любишь, – это достойно мужчины и воина. А взаимных признаний не жди и замуж не зови.
– Не понимаю я тебя, отец.
– А тебе и не следует меня понимать, – жестко ответил Кайнен, – тебе следует хотя бы иногда прислушиваться к моим советам. Тогда всем будет легче: и тебе, и нашей девочке, и нам с матерью.
– Может, ты хочешь выдать ее замуж в другой лан – не унимался молодой человек. – Чтобы ни мне, ни Руфу, а какому-нибудь чужаку? Нашу кровь отдать на сторону?
– Иногда ты меня злишь, – признался отец, глядя на сына из-под сдвинутых бровей. – Если бы я хотел выдать Уну замуж за кого-нибудь достойного я так бы тебе и сказал. Но решаю не я. Пойми это упрямец. Или хотя бы постарайся понять…
– Пойду проверю доспехи еще раз, – буркнул Килиан, стараясь не поднимать глаз на отца. – Пока есть возможность. С Уной поговорю, если получится. И твой совет не забуду. – Он повернулся и вышел.
Редкий мужчина из клана Кайненов брал в жены единокровную сестру. Это не запрещалось законами Рамора, но случалось не так уж и часто. Аддон подозревал, что сын предполагает именно эту причину неявного несогласия родителей с его женитьбой на У не. Глупышка… Знал бы он, что происходит на самом деле.
Килиан нашел сестру у крепостной стены, где она помогала другим женщинам связывать сено в плотные пучки. Потом их будут поджигать и сбрасывать на головы нападающим.
– Уна, нам нужно поговорить.
– Сейчас, погоди немного.
/Как смешно и нелепо. Я хотела услышать признание в любви перед этой битвой, и мое желание сбылось. Боги любят пошутить над людьми и сделать все по своему усмотрению. Какой же у него торжественный вид… Смешной. Милый. И что теперь делать? Единственная отговорка – он мой родной брат. Ну и что с того? Но ведь не огорчать же его теперь, накануне сражения…/
Килиан нервно одернул на себе плащ, зачем-то поправил на голове сверкающий шлем, затем снял его и взял в руку. Никак не мог найти нужные слова и нужное положение. Его тело внезапно стало мешать своему владельцу. Всегда ловкое, гибкое и сильное, сейчас оно показалось неправдоподобно неуклюжим.
Молодой человек покраснел и забарабанил пальцами по начищенным доспехам.
– Что тебе, Ки?
– Давай отойдем в сторонку.
– Как хочешь. Ну, что ты хотел мне сказать, Килиан? Я тебя слушаю.
– А могла бы и не слушать, – выпалил молодой человек, разгораясь еще более ярким румянцем. – Ты же и сама все понимаешь. Я люблю тебя. Давно люблю, еще с детства. Помнишь, я дразнил тебя сетсой, ты обижалась и колотила меня, а я никому не жаловался и не признавался матери, откуда у меня синяки?
Уна звонко рассмеялась, словно горный ручеек прокатился по камешкам.
– Не смейся. Это я уже тогда любил тебя. И мечтал, чтобы ты была какой-нибудь знатной шэннской дамой, а я бы тебя украл, как отец похитил нашу маму. А потом я мечтал, чтобы тебя похитили мехолны, а я спас. Или чтобы ты сломала себе ногу где-нибудь в горах, а я нес бы тебя на руках…
– Очень мило. – Уна хохотала так, что у нее даже слезы потекли. Отсмеявшись, она приняла грозный вид. – То есть ты только и делал, что мечтал о том, чтобы со мной приключилась какая-нибудь неприятность. Хороша же твоя любовь…
– Вот ты всегда ко мне цепляешься, с самого детства! – вспылил Килиан. – Я тут распинаюсь, рассказываю, как сильно люблю, а ты издеваешься.
Если меня убьют, ты, конечно, пожалеешь о том, что была со мной неласкова, – но будет поздно.
– Не говори глупости.
– Я говорю не глупости. Я признаюсь в своих чувствах.
– Нет, глупости. – Она даже ногой притопнула у нас впереди длинная-длинная жизнь; мы выстоим в этом сражении и доживем до следующей осады, а потом переживем и ее. Мы дети Аддона Кайнена, и наше дело – охранять Южный рубеж Рамора. Помнишь, сотник? И не смей говорить о том, что ты погибнешь: я не желаю этого слышать, потому что я не желаю жить в мире, где нет тебя.
И Уна быстро сделала охранительный знак, чтобы не разгневать ревнивого Ягму, который мог наказать смертных, которые неуважительно отзывались о его царстве.
– Правда? – расцвел Килиан, который понял главное: он не безразличен У не. – Ты хочешь, чтобы я жил?
– Конечно. Я хочу, чтобы ты жил, чтобы мучил меня своими глупыми расспросами и дразнил сетсой. А я буду тебя колотить, как в детстве. И мы не скажем маме, отчего ты такой бедный, – она и сама обо всем догадывается.
Девушка поманила брата к себе, а когда он наклонился, нежно поцеловала в лоб.
– Иди займись доспехами и оружием. Пока враг у ворот, тебе нужно думать только об этом. И о твоих солдатах. – Она замялась. – Твои солдаты…; что они говорят?
– Моим эстиантам сейчас хуже всех, – вздохнул Килиан. – И я их вполне понимаю. Мы совершенно бесполезны..
– ..ну, не совершенно, но все же. В поле выходить – настоящее самоубийство, хотя, каюсь, я приставал к отцу с этой идеей: очень уж неприятно чувствовать свою беспомощность.
– В ближайшие дни на стенах Каина каждый воин, каждая пара рук будет на счету, – утешила его У на.
– Все верно, но моя конница, ты не дашь соврать, лучшая не только в Газарре, но и во всем Раморе. А в качестве воинов на крепостных стенах мы ничем не лучше и не хуже других. Каждый мой эстиант стоит пятерых, когда сидит в седле. И всего только один к одному, когда под ним нет коня
Девушка успокаивающе погладила его по щеке. Все, что он сказал, было правдой от первого и до последнего слова. Эстианты Килиана Кайнена славились на весь край, но их высокое искусство было совершенно бесполезно внутри крепости.
Уна на секунду зажмурилась, чтобы прийти в себя.
/Страшно. Так страшно, что даже нельзя говорить об этом вслух. До визга, до тошноты. И Килиану страшно – я это чувствую. И отцу, и бедной маме. Только Руф стоит словно каменное изваяние… Килиан, милый, он все-таки решился сказать мне… Лучше думать об этом, только об этом…/
Девушка ощутила внезапный приступ острой неприязни к любимому.
Действительно, непроницаемое лицо Руфа ничего не выражало. Разве что казалось в какой-то миг – он вообще не здесь и думает не о грядущем сражении, не о родных и близких, а о чем-то другом, чему в человеческом языке вообще нет названия.
От этого на душе было холодно и пусто. И в этом холоде и пустоте ворочалась бесприютная любовь, которая никак не могла найти себе места.
Она ворочалась, металась, как живое существо, но почему-то представлялась Уне черным камнем с острыми краями. Эти края ранили ее изнутри, заставляя сердце истекать кровью…

6

Панон-тераваль был голоден и зол. Эта гора мускулов под пятнисто-полосатой шкурой цвета расплавленного серебра, покоящаяся на колонноподобных могучих лапах, сейчас пребывала в непривычном для нее состоянии.
Панон-тераваль – ночной хищник, хозяин гор – никому и никогда не уступал дорогу. Это его именем матери пугали раскапризничавшихся детей, это его появления боялись пастухи, гнавшие стада через крутые перевалы, это с ним предпочитали не связываться даже газарратские милдедины, сокрушавшие своими тяжелыми топорами самые прочные доспехи.
Панон-тераваль был жестоким владыкой. Ему нужны были только кровавые жертвы. Он нуждался в теплом, парном мясе и горячей, свежей крови. Но в его оправдание можно сказать, что сия потребность была у него естественной (иначе бы он сам не выжил) в отличие от людей, которые совершали убийства из мести либо корысти, а то и просто забавы ради.
Горный царь довольствовался малым. Добыв себе жертву, он отдыхал в прохладных пещерах до тех пор, пока голод не звал его на очередную охоту. Этот хищник был славен своим долголетием, и многие ритофо подряд ничто в его жизни не менялось: днем он отсыпался, а ночью рыскал по своим владениям в поисках добычи.
Однако на сей раз спокойное и размеренное течение его жизни было грубо нарушено.
Галдящая, дурно пахнущая орда людей и странных животных, которых панон-тераваль никогда прежде не видел, влилась кипящим широким потоком в долину у подножия его гор.
Эти двуногие и четвероногие так шумели, что пугливые звери поспешили убраться подальше от опасного места, и окрестности пещеры тераваля опустели в считанные литалы. Никто не шел и по горной дороге: ни странники, ни бродячие прорицатели, ни пастухи со своими тучными стадами.
Могучий хищник давно уже не испытывал голода и отвык от этого неприятного состояния.
Ночью, рассвирепевший, он спустился к лагерю. Ярость его была настолько сильна, что заглушила даже могучий голос инстинкта, повелевающий убираться подальше от большого скопления людей. Тераваль отлично знал, какими опасными противниками могут быть двуногие. Не зря его великолепную шкуру портили два корявых длинных шрама, почти, впрочем, не видные под густой шерстью.
Охота у царя гор вышла странной.
Он не промахнулся, и единственный удар его мощной лапы, словно камень, пущенный из биратора, свалил с ног человека, на свою беду отошедшего слишком далеко от лагерных костров и преступившего порог темноты. Однако утащить законную добычу теравалю не удалось.
Человек дико закричал, ощутив, как трещит и раскалывается хребет, наполняя все тело жгучей болью, и к нему бросились товарищи по оружию.
Люди увидели только длинную черную тень огромных размеров и воина, плавающего в луже крови. Зверь остался невредим, – но и не утолил жестокого голода.
Теперь он бродил вокруг своей пещеры, как неприкаянная тень убийцы: ожесточенный, голодный и готовый схватить и разорвать на части всякого, кто пересечет границу его владений.

Юный Хималь действительно знал окрестности Каина гораздо лучше, чем расположение вещей в собственном доме.
В самом деле, старый Микхи не раз выговаривал внуку, что тот не помнит, где хранятся запасы смолы и лежат кожаные ремни и куда следует складывать тонкое шерстяное полотно, сотканное матерью. Хималю не раз и не два доставалось от деда за то, что он пристраивал вещи где попало, исключительно по настроению.
Но в горах юноша разительным образом менялся: он замечал каждый поворот тропинки, каждое растение и каждый камешек. Он мог безошибочно сказать, кто проходил здесь до него, куда пошел и что нес с собой.
Талант следопыта был у него прирожденным. И это признавали все.
О том, что в горах царит грозный панон-тераваль, молодой человек знал не понаслышке. Ему случалось издали видеть огромное гибкое тело, слышать отдаленный рев и находить кровавые следы обильной трапезы зверя.
Хималь отдавал себе отчет в том, что человек, вышедший против панон-тераваля один на один, обречен на мгновенную, но от этого не менее страшную смерть в его горячей алой пасти. Он даже не пытался бы сражаться с таким противником.
Но юноша был уверен в успехе своего предприятия. Ведь днем панон-тераваль спит, и он был убежден, что ему удастся проскользнуть незамеченным мимо зловещего места. А обратно, если боги помогут, Хималь будет возвращаться уже вместе с войском Газарры. Могучий тераваль, конечно, опасен, но вовсе не глуп – он не станет нападать на целый отряд вооруженных людей, чтобы наверняка погибнуть от их дротиков, топоров и мечей. Все было продумано и рассчитано до мелочей. Солнце стояло в самом зените, когда Хималь вступил на территорию зверя. Молодой человек шагал быстро и уверенно, не таясь и не опасаясь за свою безопасность, ибо именно в это время ночные хищники спали самым крепким сном.

Панон-тераваль был разъярен сильнее, чем это вообще возможно.
Яркое полуденное солнце, ненавистный золотой шар, слепил его чувствительные глаза, способные различать мельчайшие детали в кромешной тьме. Очертания предметов расплывались, а из глазниц сочилась тяжелая вязкая жидкость, моментально застывая желеобразными сгустками на великолепной серебристой шерсти.
Зверь хрипло рыкнул.
Хотелось пить. Но ночью он вдоволь налакался из ручья, и теперь жажда не перекрывала острое чувство голода.
По узкой тропинке, по которой лугису – горные козы – ходили на водопой, кто-то шел. Теравалю не нужно было видеть или слышать пришельца. Он просто знал, что его законная добыча наконец пришла в нужное место и теперь сытный обед обеспечен. Потому что невидимый еще некто шевелился, как шевелится крупное животное.
Хищник улегся за камнями, прижал уши к круглой голове. Затаился до поры. Жертва не могла пройти мимо него. Это он тоже знал.

Смерть выскользнула на тропинку и преградила ее.
Деваться было некуда.
Справа и слева громоздились крутые неприступные скалы; сзади – обрыв, отвесная скала, по которой только что вскарабкался Хималь, разодрав колени и локти.
Это была очень короткая и очень трудная дорога к Газарре.
И эту дорогу ему суждено было пройти до конца.
Почему-то когда говорят об этом, то не уточняют, о каком именно конце идет речь – о конце самой дороги или о конце жизненного пути того, кто по ней идет. Возможно, такие недомолвки возникают не по небрежности или случайности, а оттого, что до самого конца ни о чем нельзя говорить с полной уверенностью.
Слепой юноша плакал, сидя на вершине горы. У его ног валялись рассыпавшиеся жребии. Тонкие пальцы, шарили в траве, пытаясь нащупать хотя бы какой-нибудь из них, но резные палочки не давались, ускользали, словно живые существа…
Раллоден, верный клинок, доставшийся от отца, был крепко привязан за спиной, чтобы не мешать во время головокружительного подъема. Поверх него висел мешок с едой. Впрочем, даже если бы меч было легко выхватить из ножен, он оказался бы совершенно бесполезен. Ибо, если тераваля подпустить на расстояние вытянутой руки с оружием, – ты покойник.
Покойник с зажатым в руке мечом.
Или – покойник с топором.
Или – покойник с копьем.
Таким тебя когда-нибудь, может быть, найдут на этой никому не известной тропинке.
Хималь огляделся, и слезы выступили у него на глазах. Он стоял перед беспощадным теравалем и плакал от страха и бессилия.
/Они ждут. Они надеются. Они уверены, что я приведу помощь… Мама! Кто-нибудь! Сделайте же хоть что-то! Я не хочу умирать… Я не имею права… Этого просто не может быть, это мне снится…/
– Они ждут, – сказал он, всхлипывая, – понимаешь ты, убийца? Они надеются. Там, под горой, толпы людей. Там кучи мяса. Почему ты не там? – Юноша шмыгнул носом.
Панон-тераваль стоял не двигаясь, будто вслушивался в его сбивчивую речь. И у Хималя мелькнула безумная надежда: ведь может же быть так, чтобы кто-то из богов решил помочь Каину. И его спасет та невозможная случайность, о которых после рассказывают всем встречным и поперечным и в которые никто не хочет верить.
Потому что так не бывает.
– Уйди, – попросил Хималь. – Не убивай меня, пожалуйста. Ты огромный, сильный, непобедимый. Ты можешь убить любого, кого только захочешь…
Зверь внимательно смотрел на человека…

Солнце, проклятое солнце: выгрызало глаза.
Панон-тераваль давно бы уже прыгнул, но жертва стояла против света, и он видел только размытый смутный силуэт.
Хищник не хотел рисковать, потому медлил, примериваясь, чтобы не ошибиться, чтобы наверняка убить двуногого с одного удара.

Хималь чувствовал, что не выдерживает этого нечеловеческого напряжения. Он слишком долго смотрел в глаза ухмыляющейся твари, в пасти которой сверкали невероятных размеров и остроты клыки. Взгляд у зверя был стеклянный, безразличный, пустой. Взгляд убийцы.
Юноша больше не мог этого выносить и, чтобы сделать хоть что-то, потащил из-за спины меч.
Ему было смертельно страшно.

Двуногий наконец зашевелился. Единственное движение – и хозяин гор рассчитал, как он совершит свой великолепный прыжок.
В тот миг, когда рука Хималя метнулась к рукояти меча, тераваль метнулся сперва вверх, а потом вперед.
Гибкое тело, словно грозовая молния, прочертило серебряную дугу в звенящем от напряжения воздухе и ударило в человека.
Кровавые брызги поплыли в жарком мареве.

В первый момент Хималю даже не было больно, так ему было страшно.
Он видел, как взлетели круглые красные бусинки у него перед глазами, как они разбились о серебряный жесткий мех, в который он буквально утыкался лицом, как что-то темно-сверкающее легко, безо всякого сопротивления вошло в его правое предплечье.
Потом он почувствовал жаркое дыхание зверя. Но он должен был дойти до Газарры, и это придало ему сил.

Хималь вывернулся из-под тераваля, оставив на кривых когтях обрывки собственного мяса. Боль кипящим потоком затопила его, но он старался не придавать этому значения. Он старался существовать отдельно от этой страшной боли.
Бежать он не мог, встать на ноги тоже не хватало сил. Земля плясала и прыгала, сотрясалась и обрушивалась в бездну у него перед глазами, и он не мог найти никакой опоры.
Но он полз, зная, что только от него зависят сейчас жизни нескольких сотен защитников Каина и что счет один к нескольким сотням даже не подлежит обсуждению.
Его собственная жизнь больше не имела никакой самостоятельной ценности.
Ему казалось, что зверь это понял. Хоть и с опозданием, но все же понял. Что с него возьмешь? Зверь…
Хималь подумал даже, что потом, на обратном пути, он останется один на один со своим зверем, чтобы тот довел до конца начатое дело. Возможно, так оно и должно быть. И потому он шептал:
– Я вернусь, не бойся, я вернусь…
Ему казалось, что он прополз достаточно большое расстояние, а зверь неотступно следует за ним, защищая, охраняя, оберегая.
Он ведь все-таки понял.
И было очень легко, словно он качался на волнах, и приятно оттого, что тело наконец перестало болеть. Раскаленные стержни вынули из предплечья, ребер и груди; сняли со спины горячие уголья – и теперь Хималь мог пусть не идти, но хотя бы ползти в ближайшее поселение, чтобы там поднять тревогу и оповестить жителей Рамора о нашествии варваров…

Прыжок оказался точным, а удар передней правой лапы – смертельным.
Тело двуногого – на удивление хрупким.
Если бы тераваль хотел поразмышлять, то, несомненно, подумал бы и о том, отчего лугису, вдвое более легкие и тощие, чем люди, сопротивляются дольше и отчаяннее. Но зверю были чужды размышления.
Он, блаженно урча, отрывал куски теплого еще мяса, и плотный серебристый мех на его морде был заляпан кровью.
Когда панон-тераваль терзал свою жертву, все остальные не смели приближаться к нему. Поэтому даже жадные и от жадности неимоверно наглые падальщики – возникшие из ниоткуда, как только по горам пронеслась весть об очередном убийстве, совершенном владыкой, – держались на почтительном расстоянии от царя гор.
Он никогда бы не стал охотиться на них, но мог рассвирепеть, решив, что они посягают на его добычу, и разметать их дрожащую стаю, превратив ее в мгновение ока в кровавое месиво.
И они терпеливо ждали, когда хозяин насытится и предоставит им право подбирать объедки с царского стола.
Словом, на узкой, едва заметной козьей тропе, петляющей среди отвесных скал, не было никого.
И никто не видел, что на лице убитого теравалем молодого человека застыла светлая, торжествующая улыбка.
Улыбка человека, которому удалось исполнить свой долг.
На вершине холма плакал слепой…


ГЛАВА 3

1

Всемилостивейшему повелителю нашему Баадсру Айехорну,
царю Газарры, от Аддона Кайнена, главы клана Кайненов.

Царь мой и брат мой!
Немного странно, что я пишу тебе это послание, не будучи уверен в том, что смогу отправить его по назначению. Вполне возможно, что ты получишь его после того, как за моей спиной захлопнутся двери, ведущие в царство Ягмы.
Ты оказался прозорлив и предусмотрителен. Ты не напрасно беспокоился по поводу варваров и их предводителя: Омагра, вероятно, любимец своего красноглазого бога, ибо тот стремится всячески помогать ему.
Каин окружен несметными полчищами варваров. Я послал к тебе человека, но мне снятся дурные сны и терзают страшные предчувствия. Я не уверен, что мальчик сумеет вовремя добраться до тебя и передать наш крик о помощи.
Давай называть вещи своими именами – я пишу это письмо в никуда. Исключительно в неистовой вере в милосердие наших богов, которые не дадут ему затеряться, и ты услышишь мой голос, даже если меня самого уже не будет на этом свете.
Первое и главное: береги мою девочку. Ты могущественный владыка, и у тебя хватит власти, чтобы защитить ее, пусть даже от твоей жены и ее отпрыска. Я заклинаю тебя заботиться об Уне и сделать все, чтобы ее жизнь была счастливой. Я прошу тебя об этом не как царя, но как брата.
Не забудь и о моей жене и сыне, если они выживут.
Дороги судьбы, извилисты, и неизвестно, что ждет нас всех, но если Каин выстоит и тебе будет нужен новый глава клана, назначь своею властью Руфа Кайнена. Лучшего тебе не отыскать, даже если бы ты приказал своим раллоденам вывернуть наизнанку небо и перевернуть всю землю.
А Килиану дай конников. Он талантлив в управлении конницей, и его способности не раз пригодятся тебе.
Постарайся не разлучать Либину и Уну, даже если тебе будет казаться, что так поступить разумнее.
Вот, собственно, и все мои наставления.
А может, грозный Ягма не ждет меня в гости так скоро и мы еще посмеемся с тобой над этим письмом, в котором я себя не только похоронил, но, кажется, и оплакал.
Пусть счастье и благополучие навеки поселятся в твоем доме.
Аддон Кайнен, глава клана Кайненов, хранитель Южного рубежа.

2

– Зачем ты пишешь письмо? – скрипучим голосом осведомился Каббад, заходя к Аддону.
Тот неторопливо сложил таблички и связал их вместе шнуром, а затем скрепил длинные концы шнурка восковой печатью.
Прорицатель кинул взгляд на печать, затем рассеянно перевел его на перстень, украшавший указательный палец Аддона. Каббад очень хорошо знал этот перстень, но не уставал любоваться им.
В темно-красном, словно светящемся изнутри, камне, заключенном в дорогую серебряную оправу, был вырезан тот самый череп чудовища, который хранился в храме Суфадонексы.
Драгоценное это кольцо досталось Аддону от Руфа Кайнена. И случилось сие больше трех ритофо тому.
Когда хранитель Южного рубежа приезжал в Газарру на празднества, посвященные богу морей, Баадер Айехорн обратил внимание на прекрасное украшение и возжелал себе нечто подобное. Однако самые искусные резчики, призванные в царский дворец, в один голос заявили, что ничего подобного сделать не могут, ибо печать вырезана в необычном самоцвете – кровавом гордеце тианрисе, который не поддается никакой обработке. Эти редчайшие драгоценные камни помещают в оправу в том виде, в котором находят. В каждом из таких камней заключена капля золотого света.
Аддон выразил сочувствие своему царю, но продать кольцо отказался. Менять его тоже ни на что не захотел, а на настойчивую просьбу подарить драгоценность опечаленному повелителю отвечал, что боги не любят тех, кто подаренное от чистого сердца отдает в другие руки.
– Красиво? – Аддон перехватил восхищенный взгляд прорицателя.
– Великолепно. Этот перстень достоин не только царя, но и любого бога.
– Не говори так – боги ревнивы и могут подумать, что мы кичимся перед ними своим жалким богатством.
– Не все боги одинаковы, – улыбнулся Каббад, – Ты не ответил, зачем писать письмо, которое не станешь отправлять?
– Для очистки совести, – сказал Кайнен. – Впервые в жизни всерьез подумалось, что меня могут убить. И я не хотел бы умереть, не обеспечив будущее своих родных и близких. Конечно, Баадер может и не выполнить мою последнюю волю, но это будет уже его преступление. Мои дети не пропадут – вон какие стали: красивые, сильные, не похожие на меня…
Каббад безмолвствовал.
Он умел молчать так, что собеседник видел: прорицатель все понимает, все чувствует и сопереживает и только потому не хочет ничего говорить. Каббаду рассказывали такие вещи, о которых не любили вспоминать даже наедине с самим собой.
– Потому что мне снятся странные сны, – продолжил Аддон, будто бы именно о снах они и говорили друг с другом на протяжении нескольких последних литалов.
– Какие? – спросил прорицатель. Заметно было, как он встревожился.
– Безумные, но завораживающие, словно ожившая поэма. Представляешь себе – жемчужно-серый рассвет, высокий холм, трава в росе. На вершине сидит юноша, почти мальчик, красивый как бог. Он совершенно слеп, и у меня сердце кровью обливается, глядя на него. Он что-то потерял, снится мне, и теперь ищет потерянное в траве, а она высокая и густая. Он не может найти свою вещь и плачет так жалобно…
А еще снится старик, который выращивает цветы. У него богатая, но старая одежда, а на поясе висят ножны неземного великолепия. Меча в них нет. Цветы у него растут очень быстро – прямо на моих глазах. И они настолько прекрасны, что смертным их видеть не дано.
Аддон замолчал, уставившись в окно. На лице его блуждала рассеянная улыбка: кажется, он снова любовался этим садом.
– Еще что-нибудь снится? – не дал ему помечтать Каббад. – Ты помнишь другие свои сны?
– Самый страшный сон я видел сегодня ночью, – неохотно признался Кайнен. – Поэтому-то и решил написать нечто вроде последнего письма своему царю. Вот как рассказать Либине, ума не приложу. С одной стороны, нечестно скрывать от нее столь важную вещь, с другой же – ей и так несладко: кто знает, что может случиться, а тут я со своими предчувствиями. Что посоветуешь, мудрый?
– Расскажи сон, – неожиданно повелительным голосом молвил прорицатель, и Аддон, не успев даже как следует удивиться, повиновался ему.
– Мне снился необычайный воин. Я не знаю, кто он, но это наверняка был какой-то бог. Он стоял во главе отряда чудовищ, и мне показалось, что они поклоняются ему. На нем были диковинные доспехи…
Кайнен нахмурился, зябко поводя плечами.
– Рассказывай дальше, – требовательно произнес Каббад. – Это был человек?
– Нет, конечно нет. Правда, у него было человеческое туловище, но зато голова похожа на тот знаменитый череп из храма Суфадонексы. Не точно такая же, но ничего более подобного я вспомнить или придумать не могу. А рука, сжимавшая оружие – странное, я не знаю, как оно называется и существует ли вообще в нашем мире нечто подобное, – была не то серо-синего, не то серо-сиреневого цвета. Я не разобрал. Честно говоря, друг Каббад, я страстно жаждал проснуться. Слишком уж яркое было видение…
– Видение или сон?
– Откуда мне знать? – возмутился Аддон. – Это ты у нас мастер толковать сны и распознавать видения по каким-то тайным признакам. А я вообще, если хочешь знать, до последнего времени снов либо не видел, либо не запоминал. Потому-то они меня и тревожат.
– Что еще? – не стал спорить прорицатель.
– Город. Я думаю, что это был город, но руку на отсечение не дал бы. Зато я очень хорошо помню, что там были Уна, и Килиан, и Либина, и мы с тобой. Мы втроем стояли в стороне, а дети мои сошлись лицом к лицу с этим исчадием. Уна выглядела повзрослевшей, но еще более красивой, чем теперь.
Неожиданно Кайнен потянулся к стоящему на столе мекати – узкогорлому медному кувшину с чеканным узором – и отхлебнул вина прямо из него. Взял с глиняного блюда несколько вяленых рядинов, повертел в руках и снова положил обратно. Похоже, что кусок не лез ему в горло.
– Потом, – произнес он каким-то чужим, бесцветным, шелестящим голосом, – я стал тенью. Бледной такой, серой. Бедняжка Либина тянула ко мне руки, и кричала, и звала на помощь, но я уже ничего не мог сделать. Я только пел ей.
/Я пел ей старую колыбельную, как тогда, когда она была беременна Килианом, и каждый день мы боялись, что ей не дожить до следующего рассвета. Я пел ей песенку, которую помнил потому, что это была последняя песенка, спетая мне матерью. Она глупая и смешная. Либина всегда так сладко засыпала под нее, хотя голос у меня – только колыбельные распевать. Тебе незачем знать об этом, Каббад. Все-таки я командир этой крепости. Мне не к лицу…/
– Ты пел ей, – подсказал прорицатель, нарушая затянувшуюся паузу.
– Но она не слышала меня, потому что я был где-то очень далеко, – глухо отозвался Аддон. – Мне суждено погибнуть, не разубеждай меня, я в этом уверен. Вот и написал Баадеру.
Понимаешь, Каббад, я – воин. Я очень хороший воин, но не мастер говорить. Когда в храме Суфадонексы старый хрыч с блестящей лысиной читал нам риторику, я не слушал его. Его было просто неприлично слушать мне, молодому, здоровому парню, уделом которого были победоносные сражения и кровавые битвы. Может, я и жалею о своей глупости, но уже поздно. И оттого я не имею возможности рассказать тебе, что же мне снилось. Это словно, – он пощелкал пальцами, как делал всегда, когда его не понимали молодые неопытные воины, – словно аромат цветов, который носится над лугом. Или вот еще – когда идешь по лесу и вдруг слышишь запах свежей воды, а потом и легкое журчание. Оно еще только угадывается, но ты уже знаешь, что ручей недалеко. Понимаешь?
Каббад серьезно кивнул.
– Вот так и с этими снами. В них дышала смерть. В них витала тень ужаса, отчаяния и безнадежности. В них я видел будто бы конец одного мира и начало другого.
– Только одно могу сказать наверняка, – после паузы произнес прорицатель. – Эти… картины – они вовсе не к твоей скорой смерти. Но это не значит, что они предвещают что-то хорошее.
– Я не хочу знать, – рявкнул Аддон, – что они в таком случае предвещают. Мне некогда тревожиться, я не имею права на то, чтобы мое глупое сердце рвалось на части от тревоги и тоски.
– А я и не собираюсь толковать твои сны, – широко улыбнулся Каббад. – Ты же знаешь, я очень плохой прорицатель.
Он почти робким движением отодвинул тяжелый занавес у входа и вышел на залитую солнцем площадку.
Глава клана Кайненов пристально смотрел ему вслед, хотя Каббада уже не было видно.
Это правда: он очень плохой прорицатель. Возможно, худший из всех известных Аддону. Поэтому-то он совершенно необходим в крепости Каин.

3

Руф не любил эти длинные, тянущиеся, словно древесная смола, застывшая на солнце, мгновения перед боем.
Привыкнуть к тому, что в любую минуту мирное течение жизни нарушится и вокруг начнут кричать, истекать кровью и умирать близкие и знакомые люди, невозможно. Но если уж нельзя этого избежать, то во всяком случае хотелось, чтобы не нужно было ждать этого ужасного мгновения так долго.
Ожидание мучительнее всего.
Люди в крепости тщательно подготовились к осаде. Они по три-четыре раза перепроверили все, что можно было проверить, сделали все необходимое и теперь вынуждены были бездействовать, ибо, как уже упоминалось, нанести сокрушительный удар по вагру вне стен цитадели им все равно не удалось бы.
Казалось бы, жители Каина давно должны были привыкнуть к смертельной опасности и пользоваться редкими текселями затишья на всю катушку, однако на самом деле все обстояло иначе.
Во-первых, нынешнее нашествие палчелоров отличалось от всех предыдущих внезапностью, необычно большим числом войск, брошенных против гарнизона. Сразу стало ясно, что на сей раз Омагра не ограничится коротким набегом, а будет вести долгую и кровопролитную войну, стремясь установить свою власть на всей территории Рамора. И Каин – это своеобразный символ его грядущих завоеваний; это тот даспадоклит, который отчаянно защищают воины своей и стремятся захватить бойцы вражеской армии; это ключ от ворот его нового царства. Без Каина его победа будет неполной. Омагра не сдвинется с места, пока последний камень непокорной цитадели не падет к его ногам.
И это сулит защитникам крепости тяжелые дни и неспокойные ночи.
Во-вторых, в Каине жили не только воины гарнизона, но и гражданское население. Здесь находились жены солдат, их маленькие дети и дряхлые родители. Прежде, хоть битвы и бывали жестокими и кровавыми, не шло речи о том, что Каин может пасть, и каждый воин рисковал только собственной жизнью, пребывая в твердой уверенности: его близкие надежно защищены мощными стенами и с ними в любом случае ничего плохого не произойдет.
Теперь же каждый с ужасом спрашивал себя что будет, если палчелоры возьмут Каин? что станется с моими? какая судьба их ждет?
Войска, которые должны были прислать из Газарры на помощь осажденным, ждали с равной степенью надежды и недоверия. Первая заповедь воина: надеяться только на себя.
Омагра оказался не только отменным организатором, но и неплохим психологом: он не торопился атаковать неприступные стены и давал осажденным возможность поразмышлять о том, с какой силой им придется столкнуться. И место для лагеря выбрал очень удачное (для палчелоров, естественно) – буквально перед носом у воинов Кайнена, однако на несколько полетов стрелы дальше, чем может выстрелить самый мощный биратор.
Будь у защитников крепости другой командир, они бы уже растратили довольно большую часть запаса камней и стрел, пытаясь попасть в такую близкую – ну вот же, только прицелиться получше – мишень.
Но Аддон Кайнен назубок знал каждый камень, кустик и деревце в своей долине. И потому мог с закрытыми глазами сказать, куда долетит снаряд из биратора или стрела тезасиу, а куда и пытаться не стоит, все равно на три-четыре пальца, но ошибешься. И потому он не тревожил зря своих людей, не подвергал опасности лучников, не утомлял нелепыми приказами инженеров, которые даже спали возле своих орудий.
Это явно раздражало Омагру.
Но вождь палчелоров наверняка знал, что ему предстоит сразиться с великим полководцем. Хотя глава клана Кайненов никогда не вел завоевательных войн и никогда его войска не вторгались в чужие пределы, все, кто носил оружие, обязательно о нем слышали. Аддон был ходячей легендой, и новый вождь варваров просто не мог не слышать о человеке, не потерпевшем ни одного поражения.
Это противостояние должно было стать одним из самых великих и жестоких из тех, что помнил Рамор.
Что же до сна – не удавалось никому в Каине заснуть в ожидании неизбежной атаки варваров. Только вот когда она начнется – вечером, или ночью, или на рассвете?
Воины пытались было дремать на своих постах, да разве расслабишься и отдохнешь в доспехах? Разве удастся смежить веки и увидеть хотя бы мгновенный сон, если любой звук, любое шевеление заставляют проснуться и напряженно вслушиваться в странные ночные звуки.
Всякий скажет, что лучше уж бодрствовать несколько десятков литалов подряд, нежели засыпать и просыпаться каждые пять текселей – просыпаться в холодном поту и смертельном ужасе: все, проспал и именно здесь варвары смогли забраться на стену и теперь уничтожают ничего не подозревающих защитников крепости. А виной всему я… Что? Это крыса пробежала мимо по каким-то своим крысиным делам? Уфф… Приснится же такое…
И именно поэтому Руф терпеть не мог эти последние (мгновения?) перед боем, для него было несомненно, что неизвестность – один из самых опасных и беспощадных врагов. Ее кривые, цепкие когти впиваются в сердце, заставляя его бешено колотиться, выламываясь из грудной клетки.
Чем дольше Омагра будет сдерживать своих неистовых подданных, тем более уставшими, измотанными и обессиленными будут воины Каина.
Что до самого Руфа, то он находился где-то посредине между покоем и суетой, между хладнокровием и тревогой. Он не был вправе утверждать, что совершенно невозмутим и в любую секунду может заснуть со спокойной совестью, но, в отличие от своих воинов – он действительно не переживал так сильно. Просто не умел, не научился переживать.
Руф Кайнен понимал, что Уна, выжидательно и требовательно глядевшая на него в это мгновение, ждет решающего объяснения. Он наверняка знал, что она никак не может понять, отчего он медлит и не просит ее руки у Аддона. Тем более что грядет страшное сражение.
Однако Руф несравненно больше, чем смерти на бранном поле, страшился этих слов: я тебя люблю. И не потому, что он не любил У ну, а потому, что знал, что не сможет принадлежать одной, пусть даже самой любимой женщине.
Конечно, дело было не в других.
Не в других женщинах.
Со вчерашнего дня он ощущал смутное и тоскливое желание рассказать У не о том, что чувствует, но сдерживал себя, ибо понимал, что это будет слишком жестоко. Отобрать у девушки ее любовь и нежность, ее мечту и счастье, не дав ничего взамен и даже ничего толком не объяснив…
Толковых объяснений у Руфа не было.
И вот теперь он сидел, примостив на колене табличку, и сосредоточенно царапал на ней что-то острой бронзовой палочкой. То, что ему удалось написать, было правдой гораздо в большей степени, нежели могло показаться, и он тешил себя тем, что У на это пусть и не поймет, но почувствует.
А может, повезет и его просто убьют. И тогда ничего не нужно будет говорить…
В том краю, где старик без меча оживляет цветы, Где слепой прозорлив п ему даже жребий не нужен, В том краю, где влюбленным даруют счастливые сны,
Мы однажды сойдемся все вместе на дружеский ужин. Мы вернемся с полей, на которых давно полегли, Возвратимся из тьмы, где до этого долго блуждали…
О каком старике он писал, и почему вместо письма стала получаться песня, пусть наивная и несовершенная по форме, и когда он научился так складно подбирать слова – обо всем этом Руф не задумывался. Он только остановился на мгновение, чтобы найти (вспомнить) следующую строку, однако оказалось, что этого мгновения у него нет.
Оно принадлежало уже кому-то другому, будто копье, которое удалось вырвать из рук владельца: будто верный конь, потянувшийся влажными губами к ладони чужого человека; будто тайное послание, вскрытое врагом прямо над телом убитого гонца.
В этот перехваченный судьбой миг словно всколыхнулось море, с грохотом ударившись о прибрежные скалы, – это забили огромные барабаны, обтянутые шкурами дензага-едлагов.
Сокрушительная волна – мутная, мощная, тяжелая – слепо толкнулась в крепостную стену.
/Ну наконец-то! /
Пошел в атаку первый отряд мехолнов.
Красноглазый великан взвесил в руке тяжелую шипастую палицу и ухмыльнулся своему противнику.
Слепой юноша ползал в траве, пытаясь нашарить потерянные…

4

Они приходили в его сны, будто это была их собственная жизнь и они могли решать все по-своему.
Но они являлись к нему и как нищие, как просители, дальнейшая судьба которых зависела только от него.
Они тянули к нему свои страшные руки, и этот жест был в равной степени молящим и угрожающим.
Они заглядывали ему в глаза, и от этого липкий холодный пот стекал по спине, потому что казалось, что их взгляды вгрызаются в его душу и утаскивают ее куда-то далеко, в неимоверную пустоту ночного неба, которое таращилось на него мерцающими звездами, – и сразу становилось ясно, что небу абсолютно безразлично, что будет и с ним, и с ними.
Ему было страшно, но они помогали ему преодолеть этот страх; ему было больно, но они не признавали боли и не понимали, как на нее можно обращать внимание.
Он был мертв.
Он уже давно умер, но они все равно приходили в его сны, чтобы о чем-то…

5

– … Попросить тебя не усложнять мне жизнь и не прыгать под стрелы. На стенах хватит защитников и без одной глупой девы, но если, вместо того чтобы командовать, я стану вертеть головой во все стороны, пытаясь отыскать свою непокорную дщерь… – Эту длинную тираду Аддон Кайнен выпалил скороговоркой, даже не глядя на Уну, затаившуюся в углу просторной комнаты.
– Не верти, – позволила она с царственным видом.
– И не стану, если ты пообещаешь, что будешь послушной.
– Значит, все рискуют жизнью, а я…
– А ты будешь делать то же, что и остальные женщины и старики! – рявкнул Аддон, у которого уже не было ни единой лишней тексели на пререкания с упрямой девчонкой. – И не пытайся строить из себя героиню. Это не просьба – это приказ! Иначе смерть любого из нас может оказаться на твоей совести. – И он стрелой вылетел из комнаты.
/Может, я слишком жесток, но, с другой стороны, девчонка отказывается понимать, насколько глупо поступает. Правда, в ее годы я тоже геройствовал, за что и был луплен нещадно главой клана Ливом Кайненом.
Никогда бы не подумал, что обычной уздечкой можно так избить человека, если бы не испытал на себе…
Если только эта маленькая «героиня» не выполнит моего приказа, спущу с нее шкуру в первую же тексель затишья, не погляжу на урон, наносимый женской красоте… О, молодчина!/
Руф уже выстроил на стенах лучников и топорников. Первые должны были обстреливать наступающих, а вторые – отталкивать приставные лестницы и сбрасывать тех атакующих, кому все же удалось добраться до самого верха.
Перед своими солдатами Руф приказал установить большие щиты, сплетенные из гибкой лозы и хорошо высушенные на солнце. Не пройдет и нескольких текселей, как эти корявые конструкции будут сплошь утыканы вражескими стрелами – дурно сработанными, с грубыми наконечниками и аляповато-ярким оперением. Конечно, эти щиты не закроют всех и кто-то обязательно будет ранен уже во время первого обстрела, но, спору нет, урон будет значительно меньше. Кроме того, осаждающие таким образом снабжают осажденных стрелами. Палчелорские луки отличаются от газарратских тезасиу, а особенно от тех шедевров оружейного мастерства, которые носят воины клана Кайненов. Вражеские стрелы не слишком подходят для этих красавцев, но наступит миг, когда выбирать будет не из чего.
И тогда защитники цитадели поблагодарят предусмотрительного Руфа, который поставил внизу, под навесом, что надежно защитит от ливня стрел, нескольких женщин. Они будут переправлять наверх чистые щиты и выдергивать стрелы и дротики из тех, что уже побывают в сражении.
Вообще-то именно Руф предложил на время осады оборудовать внутренний двор Каина длинными деревянными навесами. Их установили еще несколько дней назад, и теперь Аддон мысленно восхищался своим офицером. Скольких людей он сберег этим своим незамысловатым решением!
Но до него никто почему-то не устраивал внутри крепости целый лабиринт, покрытый деревянным настилом. По этому настилу можно было ходить в случае необходимости, и воины – это самое главное – меньше, чем обычно, беспокоились за безопасность своих близких, которые не покладая рук трудились сейчас вместе с ними.
Время тревог и волнений, сомнений и страхов наконец прошло, и наступило время обычной работы.
Жители Каина так давно и так часто выполняли ее, что стали настоящими мастерами своего дела.
А когда мастер работает, он не отвлекается на глупые переживания.
У палчелорских стрелков была странная причуда – в древке стрелы, у самого наконечника, они прорезали замысловатое отверстие. И от этого стрела в полете издавала отвратительный воющий звук. Казалось бы, что с того? Однако он действовал этот погребальный плач, этот жутковатый стон сотен летящих стрел, и Аддон почувствовал, что даже его где-то под лопатками продрал холодок.
Он посмотрел на смертельно-бледного солдата. (Лицо какое-то невыразительное и незнакомое, кажется. Наверное, из газарратского отряда. Стоит и проклинает тот день и час, когда он отправился в Каин, и его можно понять.)
– Не бойся, сынок, – подошел поближе. – В игрушки играются. Варвары. Не скажу, что в два счета, но мы их одолеем.
– Хохочут, – сказал молоденький воин. Был он приземист, крепок, сероглаз и черноволос. Такая внешность свойственна жителям Ардалы. – Издеваются над нами.
– В жизни бы не подумал, что кому-то этот погребальный плач может показаться хохотом, – искренне удивился Аддон. – Да все равно – плачут или смеются, но мы их здесь остановим и завернем обратно в степи. Вот увидишь, как они побегут. А мы специально для такого случая выпустим им вслед пару десятков их собственных стрел, вот тогда стрелы уж точно станут смеяться. Юноша доверчиво посмотрел на него:
– Правда?
– Конечно правда, сынок, в первый раз всем страшно до одури. Все время кажется, что это происходит не с тобой, а с кем-то другим, просто ты никак не можешь вырваться из чужого наваждения. Юноша отчаянно закивал головой.
/Когда на площади перед храмом Суфадонексы записывали в войско, я видел только, какие они холеные, мощные, сытые. Вооруженные. Мне казалось, человек, у которого есть меч, защищен от всего. Я был уверен, что вместе с доспехами и оружием мужчина приобретает и силу. А теперь… бежать бы отсюда, но мне стыдно, жалко других, да и некуда теперь бежать…/
– Я не знаю, какое по счету это сражение в моей жизни, – сказал Аддон, краем глаза следя за тем, как распоряжаются воинами Руф и Килиан (все благополучно, можно и поговорить с мальчиком. К тому же это чуть ли не самое важное. Один перепуганный насмерть воин способен поднять такую панику, что Суфадонексе станет жарко в его небесном краю). – Так вот, мне страшно до одури. Мне кажется, что этого просто не должно происходить со мной. Я бы убежал отсюда куда глаза глядят, но нельзя, понимаешь, – жалко других, стыдно. Да и некуда отсюда бежать: здесь все наши близкие, друзья и враг преграждает дорогу. Все, что остается, – это сражаться и победить. Или умереть. Это уж как получится. О втором я лично стараюсь просто не думать.
– Как?! – жадно спросил юноша.
– А вроде того, что я бессмертен, пока идет это сражение, – ответил Кайнен. – Попробуй. Это не так сложно, как кажется.
– Попробую, – неуверенно пообещал молодой человек.
Но Аддон уже заметил, как порозовели его щеки, как заблестели глаза: выйдет толк.
– Как тебя зовут? – спросил командир, повинуясь внезапному порыву (лишняя тяжесть и горечь – знать по именам всех воинов в своей крепости и потом провожать в последний путь уже почти родных, потому что знаешь, как их зовут…)
– Нилтон, – едва слышно произнес тот.
– Пусть Суфадонекса хранит тебя, Нилтон, – торжественно молвил Аддон Кайнен.
/Пять текселей. Почти пять жизней, если мерить по меркам войны. А мальчика, возможно, подстрелят через каких-нибудь пол-литала. Я потратил на него непозволительно много времени. С другой стороны – здесь больше нет никого, кто бы обратил на него внимание. Останется ли он жив или погибнет, но будет уже не один. В этой крепости у него теперь есть близкий человек…/
Кайнен по собственному опыту знал, что любой стоящий рядом во время сражения, заговоривший с тобой в разгар битвы, становится родным. Именно поэтому столь высоко ценится военное братство.

6

Лица мехолнов были раскрашены красной и желтой глиной. Искаженные же судорогами боли, напряжения и натуги, они казались принадлежащими не людям, а духам войны – сыновьям кровожадного бога Даданху, который однажды, испытывая жажду, высосал кровь у своих детей. Они не умерли, потому что тоже были богами, но с тех пор испытывали невыносимую, мучительную, изнуряющую жажду крови. Демоны войны и смерти носились над полем боя и высасывали кровь из убитых и смертельно раненных воинов. Так гласили