в стороны руками, - это был даже не бег, а непринуждённый танец-импровизация.
В чёрную прозрачную воду озера грустно смотрелись старые-престарые желтеющие ветлы. На воде застыли увядшие листья и лебеди, белизна которых по контрасту с водой казалась до оскомины режущей. Двигалось, устало плыло куда-то лишь отражённое, а поэтому тусклое, стёртое небо.
- Садись, - сказала Элла, взглядом показывая на место рядом с собой на скамье. И спросила: - Нравится?
- Жуть! Вот только замка не хватает. И чтоб в окошке юная дева с распущенными волосами.
- Верно, замок был бы к месту, - равнодушно сказала Элла. - Банально. Но ведь и в банальности есть своя красота.
Лорка ничего не ответил, только усмехнулся, может быть, поэтому в тоне Эллы появились сердитые нотки.
- Все канонизированное банально. Банальны египетские пирамиды, Исаакиевский собор, роденовский мыслитель, улыбка Джоконды и Дворец Труда. Привыкнуть можно к чему угодно.
Лорка слушал её не без интереса, Элла была в чем-то права.
Наверное, Элла уловила перемену его настроя, потому что покосилась на него уже с улыбкой.
- Вот я банально красива, а разве это плохо?
- Да, - рассудительно согласился Лорка, - но ты ведь не египетская пирамида. И даже не статуя.
Элла рассмеялась и деловито спросила:
- Ты уже виделся с Игорем?
- Виделся, - коротко ответил Лорка, выдерживая её испытующий взгляд.
Элла была человеком без возраста. Сколько знал её Лорка, она всегда выглядела одинаково: ослепительно, холодновато и молодо, но за этой молодостью опытный взгляд безошибочно угадывал и прожитые годы, и дисциплинированный недюжинный интеллект. Элла была талантливым физиком, вела отдел в институте энергетических проблем, а в свободное время увлекалась ваянием, художественной гимнастикой и танцами. У них с Игорем была шестнадцатилетняя дочь. Воспитывалась она в интернате, но дни отдыха регулярно проводила в семье. Дочь обожала свою мать, на которую была очень похожа, а к отцу относилась со снисходительным дружелюбием.
- Осуждаешь меня?
- Почему тебя? Вас обоих.
Элла ответила ему привычно ослепительной, но все-таки благодарной улыбкой. И деловито сообщила:
- Это было неизбежно, Федор. На одной любви далеко не ускачешь. - Видя, что Лорка не понял её, она пояснила: - Знаешь, что такое жизнь? Болото, где по трясине раскинуты более или менее надёжные кочки. Проехать можно или галопом, напролом, или шагом, хорошенько выбирая дорогу. А стоит перейти на рысь, как непременно увязнешь и выпачкаешься в грязи. - Она пожала плечами удивлённо, без сожаления. - Мы ведь никогда не были с Игорьком друзьями. У него своя жизнь, у меня своя, у него космос, у меня Земля; у меня одни идеалы, у него другие. Мы были любовниками, Федор. Искренними и пылкими любовниками, но не единомышленниками. Когда ми неслись вскачь и в ушах свистел ветер, все было хорошо. Но стоило сбавить ход, как мы начинали тонуть в трясине будней.
Элла говорила искренне, мало того - искренне ведь и лгут, - она говорила сущую и горькую правду, хотя в её голосе не было и намёка на горечь, разве что самая лёгкая ирония. Она ухитрилась прожить с Игорем семнадцать лет, но это были годы длинных разлук и коротких встреч-праздников, когда жизнь у них действительно неслась вскачь.
И стоило очередной такой встрече затянуться, как начинались, казалось бы, необъяснимые ссоры: из-за того, что пить утром - чай или кофе, куда идти - на стадион или в цирк, с кем танцевать и с кем и как разговаривать. Об этих ссорах знали все их друзья, у всех они вызывали лишь улыбку: милые бранятся - только тешатся.
- Кто же мешал вам стать друзьями, единомышленниками? - подумал вслух Лорка.
- Мы сами. В дружбе всегда кто-то уступает, а мы оба гордецы.
- А если уступают оба?
Элла взглянула на него с сожалением.
- Ты все-таки немножко рыба, Федор. Большая, ловкая, но хладнокровная рыба.
- А может быть, я просто человек?
Элла холодно взглянула на него.
- Ты хочешь сказать, что я не совсем человек? Не извиняйся, Бога ради, ты сказал мне комплимент. Да, я не просто человек, я женщина. Женщина с большой буквы, потому что женского во мне больше, чем абстрактно-человеческого.
Может быть, её все-таки обидела реплика Лорки или тема разговора волновала, но щеки Эллы порозовели, глаза заблестели, она стала чудо как хороша.
- Вот этого-то не хотел или не мог понять Игорь! Он все время пытался вести себя со мной как с напарником в ходовой рубке или с коллегой по эксперименту. А я женщина! Я люблю поклонение, ухаживание, рыцарство во всех его формах. Я люблю вертеться перед зеркалом и украшать себя, обожаю кокетничать. Мне забавно и приятно видеть, как по моей прихоти из полубога, воспарившего к звёздам познания, вдруг выглядывает обыкновенный нетерпеливый мужчина.
Она и теперь говорила правду, но не всю правду. Элла любила не только пококетничать, её увлечения были много глубже, впрочем, верней было говорить не о глубине, а о бурности. Некий зрелый, но невротический мужчина, один из немногих ваятелей-профессионалов, пытался покончить из-за неё жизнь самоубийством, хотя, судя по всему, делалось это театрально, дабы произвести впечатление на ветреную красавицу. А один юноша явился к Игорю для мужского разговора - он был твёрдо убеждён, что Элла искренне любит его и что её удерживает возле Игоря лишь чувство долга. Юноша полагал, что Эллы не было дома, но жестоко ошибся. Элла была и конечно же не преминула полюбопытствовать, о чем идёт разговор. Юноша был изгнан с превеликим позором, Элла даже не удостоила его пощёчины, удовольствовавшись подзатыльником. Лорка застал самый финал этой истории. Он пришёл, когда Игорь ещё помирал в кресле со смеху, а Элла расхаживала по комнате, разгорячённая, злая и, судя по всему, счастливая.
Игорь вообще очень легко относился к увлечениям своей жены. Лорка догадывался о причинах этой снисходительности, он и сам не терял уважения к Элле по той же самой причине. Элла позволяла себе увлекаться другими только тогда, когда Игоря не было на Земле. Стоило его ноге коснуться матушки-планеты, как для Эллы оставался на всем свете один-единственный мужчина - Игорь. Если она и кокетничала с кем-нибудь в это время, то просто по привычке или чаще всего, чтобы позлить Игоря. И за это, за своеобразную, небезжертвенную верность, Лорка охотно прощал Элле тысячи других грехов. С улыбкой глядя на неё, он искренне сказал:
- Никак не могу понять, как ты управляешься со своим отделом в институте.
Она покраснела.
- На работе я не женщина, а человек. Тот самый абстрактный человек, который так мил твоему сердцу. Мне стоило немало сил и нервов убедить в этом своих научных коллег, но я убедила.
Лорку поразило, как изменилось её лицо за те немногие секунды, в которые она произнесла эту фразу. Оно осталось тем же самым холодно-красивым лицом с тонкими, гравированными чертами, но стало суше, законченнее, будто его осветило резким боковым светом. Но в то же время оно стало человечнее, добрее; слегка прищурились глаза, и поэтому на атласной холёной коже в самых уголках глаз появились лёгкие морщины.
- Почему бы тебе не послать эту надоевшую работу к черту? - вдруг сказал Лорка совсем не то, что ему хотелось. А ему хотелось сказать, что, если бы Элла тратила меньше сил и нервов на работе, она бы отлично ладила с Игорем и вообще была бы счастливее.
- Надоевшую? - Брови её хотели нахмуриться, но сработал самоконтроль, и лоб снова стал чистым, атласным. - Если я и уважаю что-нибудь по-настоящему в этом мире, так это труд, - голос её звучал сухо, без следов эмоций. - Если у меня отнять мою работу, я стану настоящей стервой, Федор. - Она вздохнула. - Труд создал человека, труд и позволяет оставаться ему человеком. - Она покосилась на молчавшего Лорку и спросила: - Разве это не так?
Лорка подобрал плоский камешек и швырнул в тёмную воду. Оставляя после себя пухнущие блинчики, камешек весело поскакал по озёрной глади. Удивлённо кувыркнулись и растеклись на пятна отражённые облака. Лебедь расправил и несколько раз лениво взмахнул крыльями, отчего стал похож сразу и на сказочную, диковинную лодку, и на неуклюжий самолёт.
- Может быть, и так, - нехотя согласился он, - только уж больно все это скучно.
У него и правда было скучное лицо, даже озорная зелень в глазах точно выцвела, завяла. Элла легонько прикоснулась к его руке кончиками пальцев.
- Что с тобой, Федор?
Он пожал плечами.
- Так, лёгкий приступ меланхолии.
Элла тихонько засмеялась.
- Лорка и меланхолия! Это что-то новое.
Судя по всему, она была и удивлена и довольна тем, что Лорка может пребывать в таком состоянии.
- Меланхолия - сестра разума. - Лорка поднял глаза на Эллу и серьёзно спросил: - Ты когда-нибудь видела меланхоличных зверей, Элла?
Она подумала и ответила:
- Видела.
- В зоопарке, - уверенно уточнил Лорка, - а если на воле, то это были больные или ущербные звери. Свободные здоровые звери - существа жизнерадостные и весёлые. Для них жизнь - это игра. Они играют, ухаживая друг за другом в пору любви, играют, скрадывая добычу, играют, удирая от врага.
- Хм!
- А ты вспомни, как танцуют влюблённые журавли, как кошки играют с пойманной мышью и с каким азартом под самым носом сытого льва танцуют зебры и антилопы.
Элла не без труда разглядела в глубине Лоркиных глаз лукавинку и покачала головой.
- Ничего-то для тебя нет святого! - Но в тоне её слышалось не осуждение, а интерес.
- Да, - упрямо повторил Лорка, - звери - счастливые существа. А вот неуклюжий предок человека, неудачник-меланхолик, которому недоставало ловкости жить на деревьях, в минуту озарения изобрёл труд, отделив его от игры.
- Тот самый труд, который создал человека, - проговорила она.
- Верно. Но он отделил человека от природы, лишил его первозданного счастья бытия. А ты подумай, с каким наслаждением со всеми тайниками своей многогранной души человек окунается в природу: в морские волны, степное разноцветье или любовную игру!
Элла будто внове разглядывала литые мышцы Лорки, его сумрачное лицо и лукавые глаза. Но её дисциплинированный интеллект между тем работал холодно и логично.
- Да, Федор, слияние с природой - это счастье. Но ведь мы не журавли, не кошки и не зебры, нам этого мало. У нас есть и другое счастье, - глаза Эллы похолодели, а голова гордо вскинулась, - власть над природой! Разгадка самых заклятых её тайн, движение в ширь и в глубь Вселенной.
- Да, труд вознёс человека так высоко, что кружится голова, - Лорка пытливо взглянул на женщину, сидевшую рядом с ним, - но сделал ли он его счастливым?
- Разве сам труд не счастье? - быстро спросила она.
- В дальнем пути саму дорогу не так уж трудно принять за цель путешествия.
- Значит, долой труд и да здравствует природа? Голый, счастливый человек на первозданной земле? - Элла вдруг засмеялась. - В принципе я не прочь попробовать. Боюсь только, что быстро надоест.
- Я хаю не всякий труд, Элла, а тяжкий труд.
- А если он служит великой цели?
- Цель у нас одна - сам человек, все остальное - от лукавого. А тяжкий труд, какой бы великой цели он ни служил, деревенит человеческое тело, сковывает разум, а самое худшее - сушит душу. И этому нет оправдания.
Разглядывая вдруг помрачневшее лицо Лорки, Элла с неожиданным, но так понятным для женщины её склада прозрением поняла наконец ход его мыслей.
- Ты мечтаешь о том, чтобы превратить труд в увлекательную игру? Это было бы прекрасно! Иногда труд и игра похожи как близнецы, но, по существу, их всегда разделяет бездонная пропасть.
- Все-таки, - с мягкой убеждённостью возразил Лорка, - эта пропасть иногда исчезает. Тогда труд и игра сливаются вместе, образуя гармоничное целое. Тогда говорят об озарении, о звёздных часах бытия, о постижении тайн мироздания не только разумом, но и каждой клеточкой тела. Труд - наслаждение, труд - радость, а не просто привычка или потребность…
Наступила минута молчания. Заходящее солнце, прорвавшись сквозь поредевшую листву старой ветлы, брызнуло в лицо Эллы горстью света.
- Никогда не думала, что у нас получится такой разговор, Федор.
- И я не думал, - откровенно признался Лорка, возвращаясь к действительности. - Скажи, Элла, ты веришь, что я, может быть, и не очень близкий, но все-таки настоящий друг тебе и Игорю?
- Игорю - да. - Элла привычно и холодно улыбнулась. - Хотя бы потому, что ты один из немногих, кто видел во мне прежде всего человека, а не женщину, за которой любопытно поухаживать.
- Тогда скажи, почему у вас произошёл разрыв? - Лорка заметил, что она начинает раздражаться, и поторопился добавить: - Я понимаю, дело это сложное, интимное…
- Вот именно, интимное, - перебила его Элла, - и мне не совсем понятно, почему им интересуется так много посторонних людей.
Она разглядывала Лорку, почти не поворачивая головы, лишь скосив глаза и чуть приподняв брови не удивлённо, а снисходительно и, может быть, брезгливо. Лорка вдруг и очень ясно понял, что никакие дипломатические хитрости с такой женщиной, как Элла, не помогут. Стоит ей почувствовать неискренность, даже недоговорённость, а Элла, безусловно, уже почувствовала это, как она замкнётся и откроет лишь тот минимум, к которому обязывает её простая вежливость и старая дружба, не больше. Если он, Лорка, хочет узнать её настоящие, истинные мысли, помочь ему может только откровенность. Лорка провёл ладонью по лицу и сказал негромко, без всякой эффектации:
- Тим погиб, Элла.
- Тим? - не поверила она.
Лорка скупо рассказал ей о том, что случилось с Тимуром. Лицо Эллы постепенно мягчело, на нем отразились раздумье и печаль.
- Тим погиб, - спокойно повторила она, но это было не равнодушие, а сдержанность человека сильной воли. - Какая нелепость! Прими моё сочувствие, Федор.
Лорка помолчал, а когда хотел заговорить, перехватил взгляд Эллы, это был необычный, несвойственный ей взгляд - в нем было нечто материнское. И Лорка сжал челюсти, снова опуская голову. Он не рисовался, ему вообще были чужды поза и рисовка, он и правда никак не мог привыкнуть к тому, что его друга Тима нет в живых.
- Хуже всего, - проговорил Лорка после долгой паузы, - может быть, это не простая смерть, а убийство.
По лицу Эллы пробежала тень изумления.
- Это несерьёзно, Федор.
- Это серьёзно, - возразил он упрямо и рассказал Элле все от начала до конца, он умолчал только о своём дурацком прыжке в овраг. Элла почти не перебивала его, она умела слушать, когда считала это нужным.
- Я помню Соколова, - сказала она с ноткой насмешки, - этакий розовый поросёночек, который, набив желудок, пришёл в бодрое настроение и задумался над тайнами мироздания.
- Соколов - хороший, принципиальный человек, - Лорка улыбнулся, - разве что несколько фанатичен, чрезмерно углублён в свою профессию.
- Фанатизм - это всегда плохо. - Элла холодно и ослепительно улыбнулась, как бы подводя итог предшествовавшему разговору и начиная новый. - Итак, многоуважаемый эксперт-социолог решил, что, влюбившись в красавца Хельга, Элла Дюк потеряла голову и решила огнём и мечом проложить ему путь к славе. - Элла помолчала и вдруг резко спросила: - Ты знаешь, что я довольно стара?
- Не знаю, - не совсем искренне ответил Лорка.
- Но догадываешься, - спокойно докончила она за него, - я почти на десять лет старше Игоря, Федор. Ещё несколько лет, и я начну стремительно увядать. Я уже не смогу быть для него возлюбленной, к ногам которой готовы бросить весь мир. А я женщина, Федор, прежде всего женщина, другая роль меня не устраивает. Я не хочу ни жалости, ни восхваляемой тобой дружбы взамен любви. Я хочу, чтобы по мне сохли и сходили с ума. И наплевать, что они, эти сохнущие, старше и хуже Игоря. - Она помолчала и повторила насмешливо: - Старше Игоря. А Виктор Хельг моложе его на добрый десяток лет. Тебе интересно, кто он, мой старый друг?
- Для дела интересно.
- Ты его прекрасно знаешь. Известнейший психиатр и психолог, референт и эксперт Совета космонавтики, член медкомиссии по отбору космонавтов Соркин Герман Петрович. Кстати, родной дядя Виктора Хельга. - Пока Лорка переваривал услышанное, Элла продолжала: - Вот кто любит меня покорно и беззаветно. Пожелай я, - в голосе Эллы послышалась усмешка, - и Герман не только сорвал бы экспедицию на Кику, но и вообще разрушил бы космодром вместе с корабельными эллингами. Но мне незачем желать этого, милый Лорка.
Элла тихонько засмеялась.
- Кстати, Герман горячий сторонник участия Виктора Хельга в кикианской экспедиции. И не только потому, что уверен в его превосходных качествах. Он готов сплавить его куда угодно, потому что ужасно ревнует ко мне. Я ведь отчаянно флиртую с Виктором. - Элла легонько потянулась плечами и грудью. - Мне любопытно проверить, не угасли ли мои чары, а попутно позлить Германа и Игоря.
Она встретила холодный взгляд Лорки и ослепительно улыбнулась.
- Я тебе не нравлюсь?
- Не нравишься, - откровенно сказал Лорка, отвёл взгляд и добавил грустно: - Зачем тебе все это? С твоим-то умом и красотой! Родиться бы тебе лет на полтысячи позже.
- А почему не на полтысячи раньше? Красивым да умным женщинам всегда жилось хорошо, даже в самые мрачные периоды человеческой истории. Всегда они были своевластны и капризны, такими они и останутся на веки вечные.
- Стоит ли тогда жаждать будущего? - философски заметил Лорка, настраиваясь на шутливый лад.
- Рядом со мной? Конечно, не стоит, - в том же тоне ответила Элла.
Вот тут-то, во время шутливой близости и понимания, Лорка и решился задать свой главный вопрос:
- Скажи, Элла, как вы порвали с Игорем? Ведь бывают не только причины, но и поводы. Предшествовало этому что-нибудь необычное? Поверь, это не праздное любопытство.
Ясные глаза женщины испытующе смотрели на него.
- А что же это?
- Я объясню потом, обещаю. А пока поверь мне на слово.
Элла отвела взгляд.
- Хорошо, поверю. - Она на секунду задумалась. - Говоришь, необычное? Накануне мы были у Ревского, очень мило провели время, пили превосходное вино.
- А ещё, непосредственно перед ссорой? - допытывался Лорка.
- Никакой ссоры не было, просто я вдруг отчётливо поняла всю бессмысленность нашей дальнейшей жизни и логично, убедительно растолковала это Игорю. - Она вдруг нахмурила брови, припоминая что-то. - А перед этим меня укусила в шею муха, а может быть, пчела или оса, в общем, что-то крылатое. Было не так уж больно, но образовалась припухлость. Разглядывая её в зеркало, я злилась на муху, на себя, на весь мир. Тут на меня и снизошла ясность мысли. Это ведь довольно необычно, правда?
- Правда, - подтвердил Лорка, не поднимая глаз.
Он был уверен, что на вершине оврага пчелы или осы его не кусали. А вот мухи и комары? Он никогда не обращал внимания на такие пустяки, особенно в те минуты, когда рядом с ним была Альта.
Ночью над побережьем пронёсся шквал с сильнейшим ливнем. Садовые дорожки усыпали сорванные листья, веточки, разноцветные лепестки роз. Дождь не унимался, но он уже не буйствовал, не лил как из ведра, сеял и сеял с флегматичной настойчивостью.
Оглядывая поутру растрёпанный сад, Лорка с удовольствием потягивал обжигающий губы чёрный кофе.
- Разбой и беспорядок, - благодушно проговорил он.
- Беспорядок, - со вздохом согласился Ревский, сидевший на открытой террасе своего дома напротив Лорки, и вдруг спохватился: - Ты о чем?
Лорка с улыбкой взглянул на старшего товарища.
- Я о саде.
- А я о вине, - буркнул Ревский.
Сразу после разговора с Игорем Дюком Лорка встретился с Ревским и выяснил, что в общем-то все кандидаты в командиры кикианской экспедиции побывали у него в саду и всех он почёл нужным угостить своим знаменитым вином, завоевавшим Гран-при. Лорка откровенно поделился с Ревским своими сомнениями, не забыв красочно расписать приключения в овраге, - уж кому-кому, а Теодорычу он доверял безусловно и до конца. Ревский посмеялся над его подозрительностью, но пообещал произвести самый тщательный биохимический анализ своего призового напитка. Результат оказался неожиданным во всех отношениях. В вине обнаружили сложное органическое соединение, родственное рибонуклеиновым кислотам. Главный компьютер установил: вещество неизвестно науке, и занёс его в каталог под названием Н-РНК, приписав его открытие Ивану Теодоровичу Ревскому.
- Вот ты и прославил своё имя не только в космонавтике, но и в биохимии, - сказал по этому поводу Лорка с нарочитой серьёзностью.
Ревский зыркнул на него:
- Нужна мне эта честь!
Ревский развил бурную деятельность. В результате сотен контрольных опытов установили, что Н-РНК присутствует исключительно в том самом вине, которое завоевало Гран-при и которым гостеприимный Ревский так усердно потчевал своих гостей-космонавтов. Длинная серия других контрольных опытов позволила выяснить, что Н-РНК в тех дозах, в которых она присутствует в вине, оказывает на психику человека лишь слабо выраженное наркотическое, нейростимулирующее действие, сходное с воздействием экстрактов коки. Вызвать какие-либо реакции, опасные для человека в физиологическом или психологическом плане, Н-РНК не в состоянии, если даже увеличить дозы его приёма десятикратно. Этот успокаивающий вывод несколько портила маленькая приписка, уведомлявшая о том, что воздействие Н-РНК на человеческий организм тонко, многопланово и что исследования ещё продолжаются.
- Перестраховщики, - ворчал Ревский, - надо же так написать - «мно-го-пла-но-во»! Это значит ничего не сказать.
- Но они пишут и другое - «тонко», - успокаивал его Лорка.
Лорка шутил потому, что таковы вековечные традиции космонавтов, шутил потому, что не знал, как иначе успокоить Ревского, разрядить его напряжение. Всю свою жизнь Теодорыч отдал дальним полётам в космос и воспитанию молодёжи. Мысль о том, что он собственными руками мог нанести хоть самый малый вред своим питомцам, жгла его и приводила в неистовство. Внешне, правда, кроме брюзжания по поводу и без повода, это никак не выражалось, Ревский оставался обычным скульптурным Ревским, точно вырубленным из сухого дерева. Но Лорку обмануть трудно, и он, докапываясь до истины, попутно старался сыграть роль своеобразного амортизатора.
Каким образом Н-РНК оказалась в вине, выяснить не удалось, точнее, таких путей было несколько, и ни одному из них не было оснований отдать предпочтение. Рибонуклеид мог попасть в вино совершенно естественно, вместе с виноградным соком. Правда, анализ этого сорта винограда не выявил в составе ягод ничего похожего на Н-РНК, но это ничего не значило: вино было семилетней выдержки. Оно хранилось открыто, и если кому-нибудь - злоумышленнику или шутнику, землянину или инопланетянину - вздумалось бы туда что-нибудь подсыпать или подлить, он мог сделать это без малейших затруднений. Кроме того, для улучшения букета Ревский добавлял в вино некоторые посторонние ингредиенты: мёд и тонкие пряности. Он даже и сам не смог бы дать их полный перечень, делал смесь на вкус, по наитию.
- Теодорыч, - просительно проговорил Лорка, бережно ставя на стол чашку из нежнейшего фарфора, - давай на время забудем об этом проклятом рибонуклеиде и решим, что же все-таки предпринять дальше?
- Нечего и думать, - без паузы ворчливо ответил Ревский. - Надо встретиться с Германом и прощупать его по всем правилам космической психологии.
Лорка вздохнул.
- Легко сказать, Соркин не Игорь Дюк и не Виктор Хельг.
- У тебя есть какая-то альтернатива моему предложению? - сухо спросил Ревский.
- А вдруг вся эта цепочка несчастий, вплоть до Тима и меня, - все-таки случайность? Случайность, и ничего больше?
- А если не случайность? Что тогда? Сидеть и ждать заклания очередного агнца?
- То есть меня, - заметил Лорка.
Ревский бросил на него быстрый взгляд, мотнул головой и сухо усмехнулся - уж очень Лорка не походил на беззащитного агнца.
- Почему же обязательно тебя, - медленно проговорил он, сцепляя пальцы сухих сильных рук. - Удар может обрушиться и на тех, кто тебе особенно дорог.
Лорка взглянул на старого космонавта с молчаливым вопросом.
- А ты вспомни, как вывели из строя Игоря. - Ревский помолчал и уже совсем сердито спросил: - Сможешь ты пойти в космос, если с Альтой что-нибудь случится?
- С Альтой? - раздельно переспросил Лорка, пристально глядя на старого космонавта.
- Да, с Альтой, - подтвердил Ревский.

Глава 9

Когда Ревский заговорил об Альте, его, Федора, жене, Лорка отвёл взгляд от старого космонавта, лицо его помрачнело.
Настырный дождь там и сям налил в саду большие лужи. Вода в них под каплями дрожала и рождала весёлые пузыри, чем-то похожие на огромные лягушачьи глаза.
- Я как-то не думал об этом, - наконец невесело признался Лорка.
- То-то… Слишком мы стали благодушны и беспечны, избаловались. Как же, цари и господа всея вселенной! - Уже хмуро он продолжал: - Игорь прав. Чужой, могучий разум может пристально следить за нами и даже, по возможности незаметно, вмешиваться в наши дела. Конечно, не обязательно такое вмешательство должно быть враждебным. Во всяком случае, встречи с сапиенсами на других планетах чаще всего проходили дружелюбно.
- Верно, - согласился Лорка и добавил сухо: - Но гиперсветовик Тимур Корсаков погиб не в космосе, а на Земле.
- Да, конечно, - задумчиво подтвердил Ревский. - Но, чтобы допустить земное присутствие инопланетян, не хватает фактов. Есть, конечно, кое-что, я копался в фильмотеке. В двадцатом веке гипотеза о пришельцах была довольно популярна, но аргументация разрозненна, бессистемна, а порой наивна.
- А все-таки?
- Интерпретации библейских и шумерских легенд, загадочные рисунки и надписи, статуэтки, похожие на людей в скафандрах, неопознанные летающие объекты.
- Летающие тарелки? - усмехнулся Лорка.
- Они самые, - Ревский поморщился, - неубедительно. Особенно если говорить о тайных контактах и тайном вмешательстве. Эти экстравагантные тарелки сразу привлекли бы к себе всеобщее внимание. Какая уж тайна! Проще предположить, что на Землю заброшены роботы - андроиды.
- Ничем это не лучше.
- Это почему же? Даже земная техника позволяет изготовить искусственную биомеханическую подделку под человека. Пообедаешь за одним столом и не отличишь. Такие опыты ставили, и чаще всего успешно.
- За несколько минут, может быть, и не отличишь, - согласился Лорка. - Но что сделает тайный агент за несколько минут? А за несколько часов, а тем более дней он саморазоблачит себя непременно. У нас ведь чудовищная тонкость восприятия всего человечного, Теодорыч. Мы узнаем знакомых по силуэту или походке за сотни метров. Мы чувствуем настроение близких по выражению лица и тембру голоса. Как уж тут не распознать какую-то дурацкую подделку - робота?
Сохраняя суховатое выражение лица, Ревский внимательно слушал Лорку.
Под монотонный шум дождя хорошо думалось. Этот шум приглушал все остальные звуки, даже рокот взволнованного моря, даже остервенелый лягушачий концерт, звучавший сейчас в непривычной минорной тональности.
- Стало быть, тайная инопланетная агентура - идея несостоятельная? - спросил вслух Ревский.
- Почему же? - улыбнулся Лорка. - Я бы, например, решил эту задачу очень просто - воспользовался косвенно услугами наших меньших братьев, животных.
Он сделал паузу, с удовольствием наблюдая, как меняется лицо Ревского, и продолжал:



- Мы очень чутки ко всему человечному, но разве к животным мы приглядываемся так внимательно? Если даже мы привязаны к своим собакам, кошкам или птицам, если даже любим их, то это любовь олимпийцев к простым смертным, ребёнка к своей игрушке. Мы легко разоблачим человекоподобного робота, но разглядим ли мы робота под шкурой собаки или перьями сороки?
Лорка покосился на Ревского - не насмешничает ли, но космонавт слушал внимательно и с интересом.
- В детстве я одно время подозревал, что наш ленивый пушистый кот - инопланетянин. Уж очень он любил во время наших семейных разговоров усесться где-нибудь в сторонке и таращить свои жёлтые глаза то на одного, то на другого. Время от времени кот таинственно исчезал дня на два, на три, а потом являлся истощённый, грязный и очень ласковый. Мне думалось, что в эти дни кот бегает на свою тайную базу - сдавать собранную информацию.
- Итак, неземные коты-агенты? - с подчёркнутой серьёзностью уточнил Ревский.
- Почему же обязательно коты? Если ориентироваться на твоё вино, то это скорее птицы или муравьи. Котам вряд ли сподручно транспортировать рибонуклеиды.
Ревский прямо скривился, услышав про своё злополучное вино, и Лорка пожалел, что напомнил о нем.
- Ладно, - примирительно проговорил Ревский, - ты сам предлагал временно забыть о моем напитке. Вернёмся к твоей инопланетной версии. Есть в ней какая-то изюминка. Чем черт не шутит, может быть, тот филин, что вылетел из оврага и до смерти напугал Альту, на самом деле замаскированный кикианин, пытавшийся нацепить тебя на рогатину! Но, видишь ли, чтобы проверить правильность твоей версии, надо перетряхнуть буквально все живое, что есть на Земле, а это задача нереальная.
- Зачем же так, в лобовую? Надо подставить этим проблематичным пришельцам какую-то приманку, ловушку, чтобы они туда сами полезли. Вот там-то их и прихлопнуть с поличным!
- Ну-ну, - поощрил старый космонавт, - у тебя есть что-то конкретное?
Лорка засмеялся:
- Ты слишком многого от меня хочешь, я ведь все-таки не специалист по отлову инопланетян. Подумать надо.
- Думай, - отрезал Ревский, - а пока думаешь, главная твоя задача - Соркин. Кстати, и при разработке инопланетной версии он может быть полезен. Голова у него светлая.
- Соркин так Соркин, - покладисто сказал Лорка, задумался и поскучнел, - Хотя Тима всей этой мышиной вознёй не воскресишь.
- А если воскресишь? - буркнул Ревский, погруженный в свои мысли, и осёкся под холодно блеснувшим взглядом Федора.
- Ты что сказал, Теодорыч? - тихо спросил Лорка.
- Я? Ничего. Так, подумал вслух.
- Теодорыч, ты не шути такими вещами, - ещё тише сказал Лорка. - Что с Тимом?
- Мало ли что болтнешь иногда языком?
- Темнишь ты что-то, Теодорыч.
- Не мудрствуй, - отмахнулся Ревский и не совсем логично добавил: - А если и темню, так мне по штату положено. Я ведь председатель Совета, не забывай об этом, милый друг.
Он помолчал и уже совсем серьёзно добавил:
- Береги, себя. И Альту. Где гарантия, что над вами не занесён незримый дамоклов меч?

Глава 10

Свежий ровный пассат все пытался сдуть жёсткие кожистые кроны кокосовых пальм, словно это были пушистые головки одуванчиков.
- Доброе утро.
Лежащий в шезлонге Лорка повернул голову и увидел Соркина. Тот стоял с шезлонгом в руках - массивный, хорошо сохранившийся для своих лет. Длинные светлые волосы Германа Петровича струились по ветру. Здоровый бронзовый загар покрывал лицо.
- Доброе утро, Герман Петрович.
Соркин поставил шезлонг поудобнее.
- Не помешаю?
- Мешайте, - улыбнулся Лорка.
Шезлонг заскрипел, принимая на себя груз массивного тела.
- Люблю океан, - пробормотал Соркин, устраиваясь поудобнее.
Могучие водяные валы один за другим катились к берегу. Их прозрачные сине-зеленые тела венчала белая пена.
- Что вы сказали? - не расслышал Лорка.
Соркин искоса взглянул на него.
- Счастливый вы человек, Федор.
- Вы уверены?
- Уверенность - сестра ограниченности. - Соркин движением головы откинул волосы. - Сколько видели вы разных океанов? Тридцать, сорок?
- Я как-то не занимался такой статистикой. Но если включить в перечень океаны жидкого гелия, кипящие ртутные моря и прочую экзотику, то около сотни наберётся.
- Вот видите. А я, прожив чуть ли не вдвое больше вашего, видел лишь земные океаны. Разве это справедливо? И разве вы не счастливее меня? - И, не давая Лорке ответить, добавил: - А у меня к вам деловой разговор, Федор.
- Вот совпадение! - удивился Лорка. - У меня тоже.
Соркин внимательно взглянул на него, но Лорка, закрыв глаза, мечтательно улыбался, подставляя лицо утреннему солнцу.
- Вам рекомендован новый напарник, - продолжал Соркин после паузы, - Виктор Хельг. Я прихожусь ему дядей и после гибели родителей Виктора в какой-то мере заменял ему отца.
- Я знаю, - безмятежно сказал Лорка, не меняя позы. Но внутренне он весь подобрался.
- Рассказали бы вы мне про Кику, Федор. Интересно знать, куда забрасывает Виктора судьба. - Он секунду помолчал и добавил, словно оправдываясь: - Конечно, я знакомился с этой планетой по официальным документам, но одно дело сухой текст, и другое дело живой разговор с командиром экспедиции.
- А что вас интересует больше всего? - Лорка открыл глаза и повернул к Соркину голову. - Комплекс сведений о планете многообразен.
Лицо Соркина было сосредоточенно, даже сумрачно.
- Как вам сказать? Пожалуй, больше всего меня интересует, насколько опасна предстоящая экспедиция. По вашей личной оценке.
Вопрос Соркина прозвучал естественно.
- Трудно ответить однозначно, Герман Петрович. С одной стороны, Кика если не родная, то двоюродная сестра Земли. Там можно обходиться без скафандра, можно купаться в морях и озёрах, есть многие овощи, фрукты и мясо зверей. Кика не Тартар и не Стикс с их экстремальными условиями.
- Именно это меня и успокаивает, - пробормотал Соркин.
- И напрасно, - жёстко сказал Лорка. - Защититься от открытого удара куда проще, чем от удара в спину. На Стиксе человек все время находится в состоянии наивысшей готовности, на планетах типа Кики такое состояние поддерживать в себе очень трудно. Сбитый с толку сходством с Землёй человек рано или поздно расслабляется. Это сходство коварное, оно похоже на провокацию. Образно говоря, под одной и той же вывеской на Земле может быть санаторий, а на сходной планете - ловушка. А человек очень часто действует по голым стереотипам и, случается, попадает в ситуацию, откуда нет выхода. - Лорка говорил неторопливо, спокойно, точно размышляя вслух. - Что произошло на Кике с поселянами и самим Петром Лагутой? Только ответив на этот вопрос, можно решать, насколько опасна или безопасна Кика.
- Есть официальное заключение о причинах их гибели, - заметил Соркин, - смерть от ужаса, от паралича сердца.
Лорка резко повернулся к нему.
- Пётр Лагута, опытнейший гиперсветовик, как ребёнок, умер от страха? Чепуха!
- Несмотря на свою уникальную надёжность, сердце - капризный механизм.
Лорка упрямо покачал головой.
- Дело не в капризах сердца. Кика хранит какую-то тайну. И может быть, разгадку её стоит поискать на Земле.
Лорка сделал этот намёк по наитию, без заранее обдуманного намерения. Но тут же осознал, как это своевременно, и с острым вниманием ждал реакции врача. К его удивлению, Соркин пропустил намёк мимо ушей.
- Значит, Кика по-настоящему опасна. - Соркин обеими ладонями провёл по лицу. - А тайна Кики крайне интересна прежде всего для меня, психолога и психиатра. Может, сойти с ума на старости лет и отправиться с вами? Вместо Виктора.
Это было полушутливое-полусерьёзное предложение, но за шутливостью стояли напряжение и боль - Лорка почувствовал это сразу. Почувствовал и решил ещё больше обострить ситуацию. Оглядев врача, он негромко, но уверенно сказал:
- Нельзя вам на Кику, Герман Петрович.
- Почему?
- Стары, - отрезал Лорка.
Соркин засмеялся, но несколько принуждённо, была в этом смехе и дань уважения за откровенность.
- Да вы и сами знаете об этом, - продолжал Лорка, - уже не та реакция, не та выносливость, настрой мыслей.
Соркин досадливо поморщился и снова провёл ладонями по лицу.
- Федор, - в голосе врача звучали непривычные просительные нотки, - ведь от вас в конце концов зависит, пойдёт Виктор в экспедицию или нет.
- Совершенно верно.
- Так вот, я прошу вас, убедительно прошу - откажите ему.
- Почему? - довольно резко спросил Лорка.
Соркин шумно вздохнул, очевидно подавляя внезапное раздражение.
- Все очень запутано. Просто я никогда не прощу себе, если с Виктором на Кике случится несчастье.
- Так, - жёстко констатировал Лорка. - Стало быть, ради вашего спокойствия я должен покривить душой. Обеспечить Виктору спокойную жизнь на Земле, а вместо него на опасное дело взять другого?
Лорка ждал бурной реакции, но ошибся. На крупном лице Соркина появилось беспомощное, даже жалкое выражение.
- Все так запутано, - безнадёжно повторил он. - Вы правы, Федор. Достаточно того, что я покривил душой, когда так настойчиво рекомендовал Виктора в экспедицию.
Скосив глаза, Лорка наблюдал за Соркиным. Тот сидел, откинув крупную голову. Его лицо казалось тёмным, почти чёрным.
- И все из-за Эллы? - негромко спросил Лорка.
- Да, - тяжело ответил Соркин, - она совсем смяла меня. Хотя я не устаю благодарить судьбу за встречу с ней.
Лорка подумал о том, как хитро все запутано в этом чдном и чуднм мире. Как незаметно крохотная ложь оборачивается недоразумением, а недоразумение - драмой.
- Не терзайте себя понапрасну, - мягко сказал Лорка. - Если Виктор и не пойдёт сейчас на Кику, он пойдёт потом на другую, может быть, ещё более опасную планету. Мир отваги, риска и удачи - его стихия, он рождён для него. А вот как сделать экспедицию на Кику более безопасной, стоит подумать всерьёз. И тут, Герман Петрович, вы можете сказать очень веское слово.
- Слушаю вас, - без особого воодушевления ответил Соркин.
Лорка понимал, как трудно ему сразу перестроиться, отвлечься от тяжких мыслей, поэтому вёл свой рассказ неторопливо и очень пространно. Соркин довольно быстро «отошёл» - сказывалась многолетняя тренировка - и активно заинтересовался странной судьбой кикианской экспедиции.
- Меня самого удивляла цепочка несчастий с кандидатами, - признался он, - но я считал это случайностью.
- На этот счёт есть и другое мнение, - дипломатично, не останавливаясь на земной версии, Лорка со всех сторон обрисовал космическую. Соркин слушал внимательно, но без особого энтузиазма, отдавая традиционную дань скептицизму в отношении инопланетного вмешательства. Однако он мгновенно насторожился, как только Лорка упомянул о таинственном рибонуклеиде, найденном в вине.
- Я осведомлён о контрольных опытах, но и понятия не имел, откуда взялся этот странный стимулятор. - Соркин задумчиво поглаживал свой квадратный подбородок. - Все рибонуклеиды действуют мягко, я бы даже сказал - деликатно. Они могут обострить память, эмоции, лишить сна или, наоборот, усыпить, но заставить человека галлюцинировать, а тем более кинуться в бушующие волны или овраг - это исключено.
Несмотря на безапелляционность заключения, Соркин ещё не высказался до конца.
- Расскажите-ка мне ещё раз, как вас угораздило нырнуть в овраг.
Он выслушал не перебивая и глубоко задумался.
- Так-так, - пробормотал он и вдруг спросил: - Вы очень любите летать?
Лорка усмехнулся.
- Если бы не любил, кой бы черт понёс меня в космонавты?
Соркин покивал головой, но чувствовалось, что ответ его не удовлетворил. Он поиграл пальцами в воздухе, точно пытаясь поймать нечто невидимое.
- Я не о том. Я имею в виду первозданную жажду птичьего полёта в голубом просторе.
- Понимаю, - вздохнул Лорка. - Какими только способами я не пробовал летать! Прыгал в воду как только мог, прыгал с обрывов на мягкие песчаные склоны. Но, увы, летать, как птица, мне удавалось лишь во сне.
Лорка покосился на Соркина. Тот слушал внимательно, терпеливо.
- Впечатления от этих полётов во сне были у меня пронзительно яркими. Наверно, моим дальним предком, архипрабабушкой, была сильная и ловкая обезьяна, как птица летавшая с дерева на дерево. Иначе откуда все это?
- Вот вам и объяснение, Федор. Рибонуклеид может сыграть роль превосходной смазки, растормаживающей родовую память. Мощная волна наследственных впечатлений на короткий срок может полностью затопить сознание.
- И заставить человека прыгнуть в овраг? - быстро спросил Лорка.
- И в овраг, и в море, и через расщелину, - уверенно ответил Соркин.
- Но почему же, - Лорка размышлял вслух, хмуря брови, - почему же я не начал взбрыкивать сразу после того, как выпил вина?
Соркин пожал плечами.
- Какое-то время нужно для усвоения. Не исключено, что у рибонуклеида длинная экспозиция. Кроме того, соединения типа РНК охотно вступают в реакции. А даже лёгкие трансформации таких соединений могут менять их активность в сотни и тысячи раз. Разумеется, это предположение, и только.
- Разумеется, - согласился Лорка, но сразу вспомнил Эллу. И её рассказ о том, что её укусила не то муха, не то пчела. Впрочем, эту проблему можно было отложить и на потом, чтобы обдумать и рассмотреть её со всех сторон. Была другая, откладывать которую Лорка не хотел.
- Герман Петрович, - сказал он негромко, - вы врач, член комиссии по отбору космонавтов. Вы не можете не знать, что случилось с Тимуром Корсаковым. Что? Почему из его смерти делают тайну?
Соркин великолепно владел собой. В его лице ничего не изменилось, оно как было, так и осталось несколько сумрачным, чётко вылепленным лицом. Но Лорка сейчас, когда он начал разговор о Тиме, был похож на тончайший психологический инструмент. Он сразу понял, что его сомнения имеют под собой какую-то почву.
- Герман Петрович, - он говорил теперь почти умоляюще, - Тимур был мне другом. Самым близким другом.
- Я могу сказать вам только одно, - проговорил Соркин, - не торопитесь с выводами. Подождите.
Лорка повернулся к нему так резко, что шезлонг покачнулся.
- Подождать? Чего?
- Просто подождать. Все разъяснится само собой.
- Вы что-то знаете, - уверенно сказал Лорка.
- Знаю, но это не моя тайна.
- Герман Петрович, я прошу вас!
- Это не моя тайна, - негромко, но твёрдо повторил он.
Шло время, и слышался шум волн.
- Все, что я могу для вас сделать, - вдруг нарушил затянувшееся молчание Соркин, - это дать один совет. Вы знаете, кто такой Латышев? Профессор Николай Петрович Латышев?
- Геронтолог?
- Тот самый, - с лёгкой улыбкой подтвердил Соркин и, помолчав, раздельно сказал: - Так вот, мой совет - поговорите с ним о Тимуре.
Это было странное утро и странный разговор, полный неожиданных поворотов.
- Поговорите, - настойчиво повторил Соркин в ответ на молчаливое удивление Лорки, - это все, что я могу посоветовать. И поверьте - это много.

Глава 11

Труды и эксперименты Латышева в области геронтологии столь же оригинальны, сколько и популярны - не знать о них было просто невозможно. В отличие от классической школы геронтологии, которая видела свою задачу в своеобразной консервации дряхлеющего организма, Латышев разрабатывал сложнейшую систему юнизации - систему активного омолаживания, которая позволила бы самых дряхлых стариков превращать в молодых, полных сил и здоровья людей. Но какое отношение юнизация могла иметь к погибшему Тиму?
Прямо с пляжа Лорка отправился в фильмотеку, решив просмотреть о работах Латышева все, что было ему, неспециалисту, по зубам. Лорка шагал торопливо. В душе его теплился лёгкий огонёк надежды, даже не самой надежды, а её предтечи. Велики были возможности реанимационной техники двадцать третьего века, регенерации и восстановительной хирургии. Конечности, части лица и скелета, любые внутренние органы - все могло быть создано человеку заново. Все, за исключением мозга, средоточия человеческого чувства и разума, этой сложнейшей «машины» - результата миллиардолетней эволюции живой материи. Треть часа, двадцать минут - вот короткий, предельный срок, который отпустила врачам слепая природа для ремонта и восстановления этой «машины». Через двадцать минут, а иногда и раньше в высших отделах мозга, хранилищах мысли и разума, наступали необратимые изменения, человеческая личность гибла безвозвратно. Но, робко думал Лорка, ведь юнизация - это не только восстановление, но и коренная переделка всех живых тканей; может быть, это открыло перед врачами такие возможности, о которых они и не подозревали?
В фильмотеке Лорку ждало разочарование: гавайский курортный центр не специализировался на геронтологии, поэтому не удалось найти ни одной оригинальной работы Латышева. Популярной, общедоступной полемики по проблемам юнизации было предостаточно. Идеями Латышева и восхищались, и критиковали их с самых разных позиций. Жизнь и смерть, говорили оппоненты Латышева, существуют в диалектическом единстве. Смерть является естественным и необходимым завершающим жизненным этапом. Бороться со смертью как таковой бессмысленно, ибо это борьба и против самой жизни.
Лорку интересовала не полемика, а сами идеи Латышева. Он было уже почти совсем отчаялся найти что-либо принадлежащее его перу, когда в отделе, весьма далёком от геронтологии, в отделе переписки, наткнулся на открытое письмо Латышева своим оппонентам.
«Я никогда не посягал на полное отрицание смерти, - писал Латышев, - я работаю над юнизацией организмов, а вовсе не над бессмертием. Любое живое существо, в том числе и якобы бессмертное, погибает самым вульгарным образом, если случайно упавшее дерево размозжит ему мозг. Я и не думал отрицать, что старение и старческая смерть являются естественными процессами; они столь же естественны, как зачатие, рождение и развитие. Могу признаться, наконец, я согласен и с тем, что смерть носит необходимый характер, хотя знаю, что это рассердит тех, кто приписывает мне противоположные взгляды. Однако в это бесспорное утверждение я вношу небольшую коррективу: необходимость смерти носит не общий, не философский, а частный, биологический характер. Естественное старение и смерть не фатальный процесс, изначально присущий живому, а всего лишь один из способов, с помощью которых увеличивается видовая жизнестойкость.
Зависимость между видом и особью сложна и противоречива. Известно, что короткоживущие, слабые, казалось бы, совершенно беззащитные существа могут образовывать процветающие виды поразительной жизнестойкости, а могучие гиганты, которым, казалось бы, никто не страшен, бесследно вымирать. Очень часто видовая жизнестойкость достигается окольными путями: прямого или косвенного паразитизма, симбиоза и содружества, аномальной интенсификации размножения. Одним из таких древних, как и сама жизнь, способов является естественное ограничение продолжительности жизни отдельной особи для обеспечения процветания вида в целом.
В самом деле, чем короче жизнь отдельной особи, тем быстрее свершается смена поколений, тем быстрее совершенствуется и приспосабливается к обстановке и вид в целом. Поразительная жизнестойкость одноклеточных предопределена именно этим фактором. Однако, прежде чем сойти со сцены, старое поколение должно породить новое, защитить его в фазе становления, а иногда и воспитать. Нетрудно показать математически, что каждый вид живых существ в заданных экологических условиях имеет некоторую оптимальную продолжительность жизни отдельных особей. Она и закреплена естественным отбором.
Такова природа естественной смерти. Применимо ли все это к человеку? Да - к его истории, и нет - к настоящей его действительности. Развитие человеческой личности в наше время строится на принципах, которые страшно далеки от тех, что породили фатальную неизбежность смерти. В обновлённом обществе будущего смерть перестала быть необходимой, а поэтому с ней не только можно, но и должно бороться…»
Лорка снял микроочки, помассировал уставшие глаза и задумался. Все, что писал Латышев, было интересно, а замыслы юнизации просто фантастичны. Но, черт возьми, какое отношение имеет это к гибели Тима? Может быть, Латышев с согласия родных использует тело Тима для некоего эксперимента? Такое случается, но возможно ли, чтобы родные Тима не посоветовались с ним, с Лоркой? И вообще непонятна эта завеса молчания и тайны, которой посчитали нужным окутать смерть его друга.
Покинув фильмотеку, Лорка пошёл сквером, чтобы выйти на радиальный экспресс-эскалатор, ведущий на стоянку аэротакси. В нем росли карликовые вековые деревья: дубы, сосны, кедры, кипарисы. И все тут было карликовым, вплоть до мостиков и переходов. Люди, ходившие здесь каждый день, наверное, привыкли к этому загадочному миру, сделанному по канонам древнего садоводческого японского искусства. Но Лорка, бывавший здесь редко, всегда испытывал странное ощущение сказочной двойственности. То он представлялся ему настоящей рощей, в которой росли высокие раскидистые деревья. Тогда декоративный ручеёк казался ему большой рекой, холмик - горой, а сам он, Лорка, - могучим былинным великаном. И вдруг из-за бабочки, перепорхнувшей на вершину дуба, иллюзия мгновенно исчезла. Мир, созданный усилиями садоводов-искусников, мгновенно приобретал реальные масштабы, и от этой молниеносной метаморфозы слегка кружилась голова.
- Лорка?
Он обернулся и увидел девушку, сидящую на скамье с альбомом микроснимков на коленях; очки для их просмотра лежали рядом.
На ней была полуспортивная одежда: лёгкие туфли, плотно облегавшие ногу, длинные брюки из мягкой и тяжёлой вязаной ткани и почти невесомая блузка, оставлявшая открытыми руки до самых плеч и шею, которая казалась особенно стройной из-за короткой стрижки.
Когда Лорка обернулся к ней, девушка медленно поднялась со скамьи и проговорила уже утвердительно, с ноткой не то боязни, не то растерянности:
- Лорка.
Альбом соскользнул с её колен и упал на песок. Лорка подошёл, поднял его, положил на скамью и улыбнулся:
- Да, я Лорка. А что?
Она не ответила на улыбку. Просто стояла и смотрела на него большими и спокойными светло-карими глазами. Это была совсем обыкновенная девушка, но чем больше Лорка смотрел на неё, тем больше им овладевало если не беспокойство, то неясное смущение. Девушка казалась не совсем реальной, двойственной, как сквер, окруживший их, - и маленький и огромный в одно и то же время.
- Вы меня не узнаете? - спросила она после долгой паузы, как-то трудно, хотя совсем негромко выговаривая слова.
Вглядываясь в её лицо, Лорка вдруг отдал себе отчёт в том, что девушка очень красива. И тут же подумал, что, будь он не зрелым мужем, а юнцом, вряд ли бы он заметил эту неброскую, но законченную, в своём роде совершённую красоту.
- Знаете, на кого вы похожи? На Афину Лемния.
Её смугло-золотистые щеки чуть порозовели.
- Не надо придумывать, - с укоризной сказала девушка, но было видно, что она польщена таким сравнением.
Лорка смотрел на неё с возрастающей симпатией. Во-первых, она была знакома с древним и вечно юным искусством Эллады, которое любил и сам Лорка. А во-вторых, она действительно походила на эту юную богиню - олицетворение мысли и целомудрия.
- Вы меня так и не узнали, - в раздумье сказала она, и к Лорке тут же вернулось его странное беспокойство, похожее на смущение.
- Кто же вы?
- Я Ника, - сказала она.



Лорке стало немножко смешно, она сказала это с таким видом, будто все, а тем более Лорка, должны знать, кто скрывается под этим коротким именем.
- Ника? - с улыбкой переспросил он.
- Ника, - подтвердила она, по-прежнему не отвечая на его улыбку, - та самая Ника.
Лорка испытал мгновенное психологическое потрясение. Он перестал видеть город, небо, рощу и даже лицо Ники - он видел теперь только её глаза.
- Так вот ты какая, - сказал он, беря её за руки.
- Да.
Она сказала это с тенью гордости, гордости за то, что ей не стыдно показаться ему на глаза. А Лорка смотрел уже не на неё, а мимо неё, в прошлое. Губы его плотно сжались, лоб прорезала глубокая морщина страдания, а на губах застыла улыбка. В душе Ники метнулся страх - однажды она уже видела это лицо. Ей тогда было всего пять лет.
Она поднимала мяч с зеленой травы, когда услышала какой-то гулкий выстрел. Она выпрямилась, не выпуская мяча из рук, и увидела над собой сказочного могучего гиганта. Лицо его было искажено тяжким страданием, мускулы вздулись резкими узлами и буграми. Он был так могуч, что казалось, мог удержать само небо на плечах, как это делал Атлант. Но держал он совсем не небо, а какую-то нелепую громадину с металлическими полозьями, и эта громадина безжалостно гнула его мощное тело к земле.
- Вам тяжело, да? - спросила она с беспокойством и страхом.
Не отвечая, сказочный гигант грубо отшвырнул её ногой, и Ника и рядом с ней мячик покатились по траве. Когда обиженная и возмущённая Ника приподнялась на локте, сказочный гигант уже лежал на спине. А на него валилась громадина. Это было нелепо и непонятно потому, что с голубого неба светило тёплое солнце и зеленела трава. Раздался хруст костей. Солнечный воздух вдруг задрожал от чьего-то неистового крика. Но кричала не Ника. И не поверженный человек, он просто не мог кричать - так крепко были стиснуты его зубы. Металлический полоз громадины вонзился человеку в живот. А сама она ткнулась в землю, едва не задев голову человека, перевернулась раз, другой и застыла в тупом бессмысленном покое.
Ника хотела закричать, но не могла. Она вскочила на ноги, но земля и весь мир вдруг опрокинулись, синим озером блеснуло и разом погасло небо.
Это было тогда, а сейчас Лорка почувствовал, как отяжелели её руки, заметил поблекшее лицо и прикрытые глаза.
- Что с тобой?
Ника со слабой улыбкой покачала головой.
- Ничего, сейчас пройдёт.
Лорка бережно посадил её на скамью. Он хорошо знал, что с ней - она вспомнила. Им недаром не рекомендовали видеться, воспоминание было безжалостно, ослепительно и ярко, как то солнечное утро одиннадцатилетней давности. Тогда беспечная пятилетняя девчушка в погоне за непослушным мячом забежала в зону испытаний «катера невесомости». Произошла нелепая случайность - отказала основная энергосеть, заградительный барьер переключался на резервный источник питания, и этой полсекунды оказалось достаточно, чтобы девочка беспрепятственно проникла туда, где находиться было совсем не безопасно.
«Катер невесомости» пользовался у детей огромной популярностью. Это вагончик, сделанный в форме космоавиетки, катившейся по рельсовой дороге с умопомрачительно сложным профилем. Перепады высот, эффектные закругления - все это известно издревле. Новым было то, что отдельные участки дороги, высотой в десятки метров, были выполнены в форме параболических кривых, и, когда вагончик проносился по ним, пассажиры испытывали подлинное космическое чувство невесомости. Если учесть, что особая стерео-визуальная аппаратура создавала в эти недолгие секунды эффект подлинного космического небосвода: то вблизи Земли на фоне океанских островов; то в районе Луны, когда на Землю можно взглянуть как на глобус; то в дальнем космосе, когда Солнце видится просто ярчайшей оранжевой звездой, - можно понять, почему этот аттракцион так любили…
В катере в качестве эксперта-наблюдателя находился Лорка. Когда катер сорвался с креплений и его начало закручивать, Лорка усмехнулся - надо же, попал в аварию не где-нибудь, а в детском парке. А потом, благоразумно опасаясь ненужных осложнений и травм, сбросил аварийный люк, мягко оттолкнулся ногами и с грацией и ловкостью огромной кошки приземлился на мягкий склон насыпи. Ещё в воздухе он услышал гулкий выстрел лопнувшей штанги, поэтому, приземлившись, он сразу же оглянулся. И увидел, как несколько в стороне от него на склонившуюся к мячу девчушку, тупо вспахивая травяной дёрн, съезжает катер в несколько центнеров весом. Лорка так никогда и не мог вспомнить, как он успел оказаться между вышедшей из-под человеческого контроля машиной и маленьким хрупким человечком. Но он успел и принял эту слепую упрямую машину сначала на руки, а потом на плечи. И все-таки Лорка вывернулся бы, если бы девчонка догадалась отбежать. Но нет, она изумлённо смотрела на него и спрашивала с беспокойством и страхом:
- Тебе тяжело, да?
Несмотря на нечеловеческое напряжение, мысль Лорки работала чётко. Он знал, что пропал и в его распоряжении доли секунды. Единственный шанс - сохранить голову и пройти все семь кругов адских мучений регенерации искалеченного тела. Лорка отшвырнул ногой девчонку и рухнул на луговые цветы. Он успел услышать дикий, почти нечеловеческий вопль - это кричала мать девочки - и ощутить раскалённую вспышку боли, смявшей его тело. Но ещё долгие мгновения, кто знает, сколько они длились - секунды, их доли, - Лорка неистовым усилием воли заставлял себя не терять сознания. И на фоне испепеляющей все его существо муки - ликовать: он все ещё мыслит, значит, он использовал шанс, дарованный ему судьбой, - голова цела.
Сжигающая боль и ликующая радость продолжающегося бытия оставили вечный след в его душе. И вот сейчас эта девочка, Ника, коснулась невидимой раны.
Ника смотрела на него, кумира своих грёз, и детский ужас, вдруг прорвавший плотины забвения, медленно отступал.
- Тебе лучше? - Лорка легонько встряхнул её руки, которые держал в своих ладонях. - Все в порядке, девочка, видишь - я здоров.
Она благодарно взглянула на него, благодарно потому, что он догадался о её страхе, осторожно освободила свои руки и сказала укоризненно:
- Вы хромаете?
- Ты заметила? - удивился Лорка.
- Да. Это из-за меня?
Лорка кивнул и, увидев, как изменилось её лицо, поспешно добавил:
- Хромота пустяковая. Но я привык, ликвидируешь хромоту - придётся менять всю координацию движений. - Ника, не отвечая на его улыбку, серьёзно смотрела на него, и Лорка, поколебавшись, признался: - Я берегу свою хромоту как память о том дне.
Она понимающе сказала:
- У меня тоже осталась память: я немножко заикаюсь, когда сильно волнуюсь. Это тоже легко ликвидировать, но я не хочу.
- Я знаю, ты долго болела.
- Долго, - согласилась она, - почти год совсем не говорила, только кричала во сне. Мне все снилось, как на вас валится та тележка. Я и сейчас это вижу. Закрою глаза и вижу.
Ника и правда закрыла глаза. Ресницы у неё были длинные, они не лежали спокойно, а мелко-мелко подрагивали.
- Не надо об этом, - мягко попросил Лорка.
Она открыла глаза и, встретив его взгляд, впервые ответила улыбкой на его улыбку. И сразу изменилась - суровое лицо помягчело, стало тоньше, одухотвореннее.
- Так вот ты какая, - повторил Лорка.
- Какая?
- Красавица.
- Что стоит внешняя красота, - сказала она равнодушно.
Лорка откровенно любовался ею.
Она это видела, и ей было приятно.
- Духовная важнее, - сказала она со спокойной убеждённостью.
- Это почему?
- Потому что люди сейчас и так слишком увлечены телесной красотой.
Глаза Ники стали серьёзными. Это были глаза человека, уверенного в себе, хорошо знающего, что он хочет и что он может. Лорка испытал лёгкий укол робости, а может быть, лучше сказать, почтения; такое случалось с ним в детстве, когда он, слушая рассказы о Вселенной, которые вела его мать, нечаянно заглядывал ей в глаза. Ему всегда казалось, что мать знает нечто более мудрое и тайное, чем высказанное словами, Может быть, это чувство сохранилось и сейчас вот всплыло во всей своей первозданной яркости потому, что мать его погибла во время испытаний новой модели нейтринного телескопа, когда ему было всего десять лет, и навечно осталась в его памяти мудрой полуженщиной-полубогиней. Лорка не без труда стряхнул с себя светлые и тяжкие воспоминания прошлого.
- Разве это плохо? - мягко спросил он. - Культ человеческого тела жил в Древней Греции, а греки создали одну из величайших человеческих культур.
Ника уже успокоилась и с интересом разглядывала Лорку. Она не была разочарована, в нем было меньше скульптурности, чем ей представлялось. Он был человечнее монументального образа, созданного когда-то её детским воображением.
- Греки были великими, - сказала Ника вслух, - но они были детьми. Мы же взрослые. Даже тогда, когда ещё дети.
Она хотела добавить, что повзрослеть нелегко. Тяжело прощанье с детством, переход в зрелость - страдание, безжалостное крушение одних кумиров и торопливое сотворение других. Но поймёт ли это Лорка?
- Пожалуй, - согласился Лорка, - в двадцать втором веке… Совсем недавно люди упивались простыми радостями жизни и возродили культ тела. Благодаря им мы покончили с хилостью и уродством, стали такими, как сейчас.
Ника улыбнулась.
- Люди, разделавшись с голодом, войной и эксплуатацией, просто немного сошли с ума от радости. В двадцать втором веке был праздник человечества, но ведь праздник не может длиться вечно.
Откуда такие мысли у этой девочки? Лорку поражало её уверенное спокойствие, сквозь которое просматривалась лёгкая грусть. Словно ещё не успев толком вступить в жизнь, Ника уже рассталась с какой-то желанной, но несбыточной мечтой.
- Чего же ты хочешь, девочка?
- Быть человеком, - ответила Ника без всякой аффектации, - только это очень трудно.
Она попала в самую точку, трудно быть настоящим человеком. Да, чтобы стать истинным хомо сапиенсом, человеку пришлось пройти через арены римских цирков, костры и пытки инквизиции, фашистские фабрики смерти, горнило революций и национально-освободительной борьбы. Чтобы быть настоящим человеком, не слугой, а господином своей судьбы, надо не только любить своё тело, но и уметь обуздывать его. Был ещё один штрих в этой вечной проблеме, догадывалась ли о нем эта не по годам мудрая девушка-подросток?
- Быть просто человеком невозможно. Людей как таковых на свете не существует, есть мужчины и женщины. Ты - женщина.
- Да, по рождению, - в голосе её прозвучала досада, - но я не хочу быть женщиной. Не хочу быть ни возлюбленной, ни женой, ни матерью. Меня унижает все это.
Лорка молчал, и после паузы Ника продолжала:
- Есть девочки, которые жалеют, что не родились мужчинами. Я не жалею. Не хочу быть ни мужчиной, ни женщиной. Хочу быть просто человеком.
Лорка подумал, что было бы интересно встретиться с ней лет через пять и снова поговорить обо всем этом. А Ника, помолчав, сказала мягко, точно извиняясь:
- Скорее умру, чем стану рабой инстинктов.
Лорка понял, что это не просто слова, и сердце его сжалось. Что будет с ней, когда она полюбит? А это случится с неизбежностью восхода солнца.
- Зовёшь ты меня Лоркой, а почему? - спросил он, меняя тему разговора. - Разве ты не знаешь моего имени?
- Знаю, - спокойно согласилась Ника, - но я уж так привыкла. Ведь Лоркой вас зовёт и жена, и ваш лучший друг Тим, правда?
- Правда, - не сразу ответил Федор, голос его прозвучал сухо, почти бесстрастно. - Только нет уже моего лучшего друга Тима Корсакова. Он погиб неделю назад.
Лорка проговорил это, не поднимая на девушку глаз, но все-таки уловил какое-то импульсивное её движение и взглянул на неё.
Ника, казалось, была удивлена, даже больше- изумлена.
- Что с тобой? - встревожился Лорка.
- Со мной ничего, - медленно проговорила Ника, теперь Лорка разглядел в её глазах не только изумление, но и тревогу.
- Да что с тобой?
- Лорка, - Ника волновалась, но она умела владеть собой, и голос её звучал негромко и спокойно, - я не знаю, что и как, но вчера вечером, ещё в Приморье, я видела Тима.
- Тима?
- Да, Тима, живого и здорового.
Лорка глубоко вздохнул.
- К сожалению, ты ошиблась, девочка, - мягко сказал он.
Ника упрямо покачала головой.
- Я не ошиблась. Он ехал в закрытой машине вместе с Отаром Неговским. Отар лечил меня после того самого случая. Он всегда здоровается со мной, разговаривает. И на этот раз он остановил машину. Я хорошо рассмотрела - с ним был Тим.
- Отар Неговский? Он работает в клинике Латышева?
- Да, у Латышева. - Ника видела, как тяжело задумался Лорка, и осторожно прикоснулась к его руке, - Что все это значит, Лорка?
- Не знаю, - медленно проговорил Федор.

Глава 12



Боковым зрением уловив некое движение, Отар Неговский поднял голову и изумлённо откинулся на спинку кресла: на подоконнике окна, что выходило в парк, стоял человек могучего сложения. Отар прикинул, на каком этаже его кабинет - на первом или на втором? На втором. Оставалось предположить, что странный посетитель забрался на окно по наружной стене. Если учесть, что она увита диким виноградом, это не так уж сложно. Однако интересен способ наносить визиты! И что, в конце концов, нужно этому рыжему геркулесу? Перехватив взгляд Неговского, визитёр бесшумно спрыгнул на пол и мягко, по-кошачьи ступая, направился к столу. Неговский сел в кресле поудобнее и приветливо проговорил:
- Присаживайтесь, гостем будете, - и несколько принуждённо усмехнулся: - Вы частенько наведываетесь вот так?..
- По мере необходимости, - хладнокровно ответил гость, опустился в кресло и представился: - Федор Лорка.
- Припоминаю. Отар Неговский.
- Знаю, - отрезал незваный гость. - Мне до смерти надоела ваша клиническая бюрократия, поэтому я и решил максимально ускорить процедуру проникновения к вам в кабинет.
За этой фразой стояла масса усилий и несколько часов напрасно потерянного времени. После разговора с Никой Лорка ближайшей орбитальной ракетой вылетел с Гаваев в Приморье, где располагалась клиника Латышева. Попытка связаться со старым профессором по обычным каналам успеха не принесла - его видеофон был отключён от общей сети. Лорке разъяснили, что Латышев занят чрезвычайной работой и никого не принимает. Начиная раздражаться, Лорка пустил в ход весь свой немалый авторитет и добился-таки разговора по видеофону с профессором-затворником. Но это ничего не дало. Едва услышав, что с ним хотят говорить по важному, по личному делу, Латышев раздражённо бросил, что для личных дел у него сейчас нет времени, и выключил аппарат. Тогда Лорка рассердился окончательно и решил, несколько поступившись традиционной земной этикой, перейти на методы, которые он привык применять при разведке неосвоенных планет.
- Могу сказать со всей откровенностью, - Неговский говорил холодно, как и Лорка, - если вы и встретились с какими-то затруднениями, то не с бюрократией, а врачебной этикой. Точнее - врачебной тайной.
- Мне надоели и тайны.
- Вы ведёте себя довольно оригинально. Если не сказать - бестактно. - У Неговского даже губы дрогнули от обиды.
- Мне не до пустопорожней пикировки. - Лорка в упор смотрел на Неговского холодным взглядом. - В вашей клинике тайно содержится мой друг, Тимур Корсаков, который официально считается погибшим. Я хочу знать, что это значит.
Лицо Неговского мгновенно смягчилось, отразив сложное чувство, похожее сразу и на сожаление, и на сочувствие.
- Вот оно что, - пробормотал он вполголоса.
- Вы не отрицаете, что Тимур у вас?
Неговский взглянул на Лорку, тут же отвёл глаза и глубоко вздохнул.
- Разумеется, не отрицаю. Тайна вокруг этой истории - чисто вынужденная и временная мера. Через день-другой мы бы сами пригласили вас в клинику.
- Когда я смогу его увидеть?
Неговский взглянул на Лорку с каким-то странным выражением и опять отвёл взгляд.
- Простите, но это невозможно.
- Я настаиваю. - Голос Лорки прозвучал негромко, но непреклонно.
- Я не так выразился, - поспешно поправился Неговский и досадливо поморщился. - Как бы это объяснить попроще? - Он на секунду задумался. - Вы знаете о последних, заключительных экспериментах Латышева по юнизации?
- Нет.
- Эта информация во избежание ненужного ажиотажа распространена лишь в очень узком кругу специалистов. - Неговский помассировал себе лоб большим и указательным пальцами. - Надежда обрести вторую молодость, знаете ли, способна вскружить голову кому угодно.
- Я не понимаю, какое отношение все это имеет к Тимуру Корсакову, - холодно заметил Лорка.
- Сейчас поймёте, - спокойно сказал Неговский. - Однако вам нужно набраться терпения и выслушать то, что я расскажу.
Рассказ Неговского чем-то походил на сказку, не на волшебную сказку седой древности, а новоявленную, принадлежащую двадцать третьему веку. Оказывается, от теоретических и технических изысканий к практическим опытам по юнизации Латышев перешёл ещё около года назад. Сначала активному омолаживанию были подвергнуты три дряхлые собаки, едва таскавшие от старости ноги. Одна из них погибла в ходе эксперимента, зато две другие превратились в отменно здоровых псов. Опытные специалисты-кинологи, которым, не открывая тайны опыта, их предъявили для установления возраста, единодушно решили, что каждой из собак не более трех лет. Эксперимент по юнизации собак повторяли много раз, пока Латышев не добился устойчивого и надёжного эффекта омолаживания. Клиника перешла к юнизации обезьян, при этом выяснилось, что переход с одних видов животных на другие не ставит перед этой своеобразной системой лечения, лечения от самой смерти, каких-либо новых проблем и принципиальных трудностей. И тогда старый профессор решился на последний, ответственнейший шаг, завершавший многолетние настойчивые поиски.
- Неужели Латышев решился на омолаживание людей? - спросил Лорка, в его голосе звучало недоверие.
Неговский, прерванный на полуслове, с некоторым удивлением взглянул на Лорку, точно спрашивая самого себя - зачем в кабинете сидит этот человек?
- Да, - торжественно сказал Неговский после паузы, - решился. Хотя лечение было применено, естественно, к добровольцам.
Неговский вдруг расплылся в счастливой улыбке.
- Успех был сенсационный, похожий на чудо. Оба старика, их было двое - один такой крепышок, а другой совсем уже древний дед - стали похожи на свои фотографии вековой давности. Молодые, красивые парни! Хоть в космос их посылай, хоть к центру Земли!
- Трудно поверить в это, - вслух заметил Лорка.
- И мне трудно, - проникновенно откликнулся Неговский. - Хотя я один из тех, кто своей мыслью, своими руками свершил это чудо!
И вдруг Неговский потух, точно внутри его померк некий волшебный светильник. Лицо его постарело, он усталыми движениями помассировал кончиками пальцев лоб и сказал, будто недоумевая:
- Недавно я прочитал «Фауста», сказку в стихах поэта Гёте. Не думайте, я не любитель древней поэзии, я вообще к ней равнодушен, да и времени у меня нет. Мне настойчиво посоветовали прочитать эту странную сказку для взрослых. - Неговский помолчал, сжав в одну линию тонкие бескровные губы, на лице его появилось выражение значительности, почти торжественности. - Знаете, наши предки размышляли над многими вещами, которые волнуют и тревожат нас с вами. Они знали поразительно мало, разум их опутывали глупые предрассудки, но каким-то наитием они угадывали тайны из тайн природы и человека. Они ставили и мысленно решали проблемы, которые мы решаем или только пытаемся решить сейчас! - Неговский на секунду остановил на Лорке задумчивый взгляд и спросил с некоторым сожалением: - Вам, наверное, не довелось читать «Фауста»?
Лорка сдержал улыбку и серьёзно ответил:
- Почему же? Случайно как-то попалась под руку и эта книга.
- Вам повезло. - Неговский снова задумался, сжав в одну линию губы. - Фауст получает вторую молодость, но взамен черт забирает его душу. Смысл тут в том, что человеку никогда и ничто не давалось даром. Всегда приходилось платить трудом, мыслью, отказом от удобств, самой жизнью, наконец. Но черт забирает у Фауста душу, понимаете? Фауст-юноша - уже другой человек, вместо счастья он приносит людям только горе и беды. Человек без старой души и ещё не обретший новую. Как Гёте мог догадаться, что плата за вторую молодость будет такой дорогой?
Лорка уже понял, куда клонится причудливо развивающаяся мысль врача, и сердце его болезненно сжималось.
- Да, - продолжал Неговский скорее философски, чем с горечью, - плата за юнизацию оказалась именно такой - обоих добровольцев постигла полная амнезия - абсолютная потеря памяти. Они забыли все и вся, своё прошлое и настоящее, самих себя и своих близких. Они