привычную, прямоугольную форму, заострятся плавные обводы дверных ниш, ровный небесно-золотистый свет, разлитый по потолку, сконцентрируется в отдельных плафонах. А сам он мгновенно перенесётся из дальнего космоса на Землю, из ближайшей двери выйдет жена и укоризненно спросит: «Где это ты пропадал так долго?» Соколов улыбнулся этому необычному чувству, и все-таки где-то в самой глубине души, вопреки логике и разуму, теплился жутковатый червячок сомнения - вдруг этот сказочный обтекаемый мир действительно можно разрушить одним движением бровей.
- А вот и ваша каюта, - отвлёк Соколова от размышлений голос Виктора. - Заметались? Или уже тоска по родине?
Эксперт засмеялся своим странным мыслям и вслух сказал:
- Хуже. Тоска по чародейству.
- Ну, это пустяки. Сезам, откройся! - торжественно возгласил Хельг и нажатием на кнопку-лампочку «уничтожил» дверь. - Прошу!
Жилые каюты размещались в пространственных карманах отсека, которые формировались лишь на марше при полной развёртке корабля. При стартовой и финишной свёртке эти карманы ликвидировались, поэтому Соколова удивили и относительно большие размеры кают, и, главное, обилие расставленной в ней мебели. Вдоль одной стены тянулась широкая низкая тахта. Слева от неё стоял рабочий стол для чтения микрокниг и просмотра микрофильмов, а справа - некое устройство, похожее сразу и на универсальный музыкальный инструмент, симфо-нолу, и на пульт управления компьютером. Чуть подальше - шкафчик-тумбочка и дверь, ведущая в туалет, посредине комнаты круглый столик, а возле него стул и два мягких кресла. Стена напротив тахты была совершенно свободной. Соколов догадался, что это гигантский экран корабельного стереовизора. Каюта была отлично освещена по коридорному типу: небесно-синий потолок был окаймлён тёплой оранжевой полосой. Светло-салатные стены не имели никаких орнаментов, а вот зелёный антисептический ковёр-мусоросборщик был украшен россыпями золотистых и белых цветочков.
Пододвигая стул к пульту управления, Хельг поинтересовался:
- Как интерьерчик?
- Тесновато, - неопределённо ответил эксперт.
И в самом деле, мебель так загромождала каюту, что передвигаться по ней приходилось с определённой осторожностью.
- Тесновато, - согласился Виктор, делая на пульте несколько переключений. - Ничего, половину мебели мы сейчас изничтожим. Ан!
Столик, кресла и шкафчик мгновенно исчезли, только послышался сухой шорох да на ковре произошло какое-то шевеление, точно пронёсся порыв ветра.
- Вот и волшебство, по которому вы тосковали. Садитесь.
- Я тосковал по чародейству, - с подчёркнутой серьёзностью поправил Соколов и попробовал прочность тахты рукой. Хельг засмеялся.
- Садитесь, Александр Сергеевич, не опасайтесь.
Соколов критически оглядел каюту и посожалел:
- А шкафчик-то вы зря изничтожили.
- Это дело поправимое.
Виктор поколдовал за пультом, миг - и шкаф-тумбочка снова оказался у стены.
- Электрофы?
- Они самые. Воплощение древней мечты о материализации духов.
Электрофами называли очень интересные и очень дорогие в производстве синтетические материалы. Их фактура могла варьировать в очень широких пределах: электрофы могли становиться и мягкими, как пуховая подушка, и жёсткими, как каменный монолит. Кроме того, под действием достаточно сильного электрического поля и пропорционально ему объём электрофов мог уменьшаться в десятки и даже сотни раз, полностью восстанавливаясь после снятия напряжения. Это был идеальный материал для изготовления предметов, которые надо было хранить в компактном, сильно уменьшенном виде. Но не слишком ли он дорог для мебельного моделирования?
- Ну, как шкафчик, смотрится? В принципе, можно изменить его размеры и форму. Это касается и кресел, и всего остального.
- Пусть стоит как есть. Мебельным чародейством я сыт.
- В таком случае обратимся к стенам. Так сказать, от содержания к форме. Не кажется ли вам, что окраска несколько суховата?
Соколов ещё раз оглядел каюту. Да, стены были суховаты. Никаких украшений, орнаментов, рисунков; тёплые и нежные стены как таковые. Да что украшения, даже окна, иллюминатора в каюте не было. И хотя о казематах Соколову приходилось только читать, именно это слово само собой пришло ему на ум - красивый, благоустроенный каземат.
- Да-да, - угадывая его мысли, проговорил Хельг, - проведя в этой камере месяца два-три, вы будете кричать: «На волю! В пампасы!» - и биться головой об эти милые стенки. Кстати, они прекрасно амортизируют, так что это занятие почти безопасно. - Он принял заговорщицкий вид. - Хотите побывать на берегу моря?
Вопрос был чисто риторический, Виктор и не стал дожидаться ответа. Несколько переключений на пульте, свет в каюте на мгновение померк, и Соколов перенёсся на берег моря, к самой кромке мелкого золотистого песка - экран стереовизора сработал безупречно. Маленькие волны с шорохом подкатывались к самым его ногам, так что хотелось задрать их на тахту, золотистый песок темнел, покрываясь лопающимися пузырьками пены, быстро процеживал воду и приобретал прежний весёлый цвет. Уходя вдаль, морская гладь сначала темнела, приобретая почти фиолетовый цвет, а потом опять светлела, туманилась и незаметно сливалась с небесной голубизной. Лёгкий ветер шевелил волосы Соколова, наполняя каюту острой влажной свежестью. Совсем близко взмахнула крылом чайка, так что Соколов отшатнулся. На него равнодушно взглянул круглый розовый глаз. «Эг! Эг!» - послышался удаляющийся картавый крик. Иллюзия морского побережья была настолько полной, что Соколову время от времени приходилось делать усилие, заставляя себя вспомнить, что он находится вовсе не на лоне природы, а в каюте гиперсветового корабля.
- Ожившая голография, - пробормотал он.
- Не только ожившая, - наставительно поправил Хельг, - но ещё и озвученная, и ароматизированная. В общем, композоника.
Да, это была композоника, художественное полотно синтетического искусства - единство света, объёма, движения, звуков и запахов, созданное объединёнными усилиями искусства, науки и инженерии.
Композоника родилась в космосе как прикладное искусство. Она родилась вместе с кораблями-рейдерами, которые уходили на многие месяцы и годы. Даже солнца не было там, где пролегали их маршруты, - только слабый свет звёзд сопровождал их в дороге. От холода и вакуума безжизненного космоса экипаж защищали лишь стены да обшивка корабельного корпуса. И эти стены маячили перед глазами людей ежедневно и ежечасно - недели, месяцы, годы. Сочетание постоянства интерьера, пусть даже красочного, и скрытых за стенами помещений опасностей рождало у людей стойкое нервное напряжение. А напряжение приводило к странным и тревожным сдвигам в психике. Из надёжного, по-своему родного дома корабль незаметно превращался в ненавистную тюрьму, из которой хотелось выбраться любой ценой. Все, что ежедневно попадалось на глаза, - мебель, приборы, оборудование, даже украшения, - начинало вызывать нарастающее раздражение, злость и, наконец, истерию, которая в тяжёлых случаях заканчивалась настоящими психозами.
Соколова отвлекли от раздумий слова Виктора.
- Я вижу, уважаемый эксперт, морские пейзажи вызывают у вас меланхолию.
- Верно. Хочется поплавать, может быть, даже утонуть. А ведь невозможно!
- Хотите, я вас утоплю? Только не в воде, а в свете?
- Валяйте! - махнул рукой Соколов.
Миг - и море исчезло, точно это была паутина, которую смахнули небрежным движением руки. Каюта превратилась в радужный, мерцающий, колыхающийся мир. Это был трепетный свет, только что пробудившийся к жизни. Он струился сверху, с потолка, скользил по стенам и угасал на полу, его холодные голубоватые тона постепенно теплели и рассыпались золотистыми, огненными и рубиновыми искрами.
- А можно и так.
Каюта стала обычной, только стены её теперь украшал затейливый абстрактный орнамент.
- Или так.
Абстрактный рисунок превратился в завесы мелких листьев с гроздьями снежно-белых цветов.
- В общем, не каюта, а кунсткамера, - глубокомысленно заметил Соколов, несколько утомлённый этими демонстрациями, и, помолчав, уже серьёзно спросил: - Как вы думаете, Виктор, почему композоника не прижилась на Земле?
Хельг удивлённо взглянул на эксперта.
- Как это не прижилась? Разве вам не приходилось бывать на подземных и подводных станциях?
- Ну, эти станции - тот же космос, только не в фас, а в профиль! Я имею в виду обычный земной быт.
- А на черта нужна какая-то композоника, когда вокруг настоящая природа?
Хельг смотрел на Соколова недоуменно и, пожалуй, несколько насмешливо. Какое-то сложное чувство помешало эксперту продолжать разговор. Не то чтобы Хельг не был способен анализировать затронутую проблему, нет. Просто он не хотел её анализировать! Она лежала вне круга его интересов, положение вещей казалось ему естественным, размышления о бытовых проблемах композоники представлялись ему зряшной потерей времени. Попутно Соколов сообразил, почему несмотря на блестящие психофизические данные Виктор так и не смог ни разу набрать в Совете космонавтики нужного числа голосов, чтобы стать самостоятельным командиром. Разные люди созревают в разное время. Виктор, типичный акселерат, не созрел ещё социально. Прекрасный пилот и специалист-гиперсветовик высокого класса, он был ещё сущим подростком в широком плане разнородных проблем общечеловеческой культуры.
То, что Виктору представлялось очевидным, на самом деле обстояло много сложнее. Энтузиасты композоники одно время настойчиво пытались внедрить её в земной быт. Были построены экспериментальные дома и целые жилые комплексы с композонным оформлением. Многое в этих домах было сделано на космический лад и даже ещё более модерно: тающие двери и окна, управление которыми могло осуществляться и мысленными приказами, конформная мебель на основе электрофов, реконструирующиеся комнаты, композонное оформление и прочие фокусы. И никакого успеха! Больше того, у энтузиастов, обосновавшихся в этих домах, через некоторое время были обнаружены нежелательные сдвиги в психике. Соколову пришлось исследовать неурядицы, вызванные этим странным влиянием композонного интерьера. То, что было просто необходимо для космоса, оказалось ненужным и вредным на Земле. Наверное, есть какой-то разумный предел автоматизации и искусственности в обычной жизни. Все в меру! Большинство людей инстинктивно чувствуют дозволенные рубежи и отворачиваются от самых превосходных подделок реальности, а фанатикам моды приходится расплачиваться за свою прямолинейность бодростью духа и даже здоровьем.
Да, все обстояло много сложнее. Но странное дело! Критически и несколько свысока разглядывая белозубого задорного Виктора, Соколов какими-то уголками души ещё и завидовал ему. Не высокому профессионализму и бесстрашию Хельга - нет. Скорее всего, зависть эта была своеобразным отражением вечной, хотя и тайной, тоски зрелого человека по беззаботному, безоблачному счастливому детству.

Глава 14

Пройдя вслед за Никой в оранжерею, Соколов невольно остановился.
Ярко сияло солнце, то есть, разумеется, солнца никакого не было, но искусно подобранное освещение создавало такую иллюзию. Затеняя этот свет, весь отсек за исключением узкого прохода заполняла сочная зелень и плоды томатов. Свежий, терпкий запах помидоров плавал в теплом влажном воздухе. Это был помидорный отсек, помидоры - и больше ничего! Но это было прекрасно. Каких только сортов тут не было! Пальчиковые помидорчики, похожие на кизил, овальные, носатые помидоры, которые легко было спутать с хурмой, и огромные помидорищи, величиной с небольшой арбуз. Если добавить сюда разнообразие окраски плодов, начиная от светло-кремового цвета и кончая почти чёрным с длинной цепью переходящих розовых, оранжевых и красных тонов, то станет понятным, почему Ника разглядывала эту картину как восьмое чудо света.
- Кому нужна такая куча томатов? Для межпланетной торговли, что ли? - сказал в пространство Соколов.
- А вспомните, что вы ответили в предстартовой анкете на вопрос - какие овощи вы предпочитаете, - усмехнулся стоящий за его спиной Дюк.
Соколов почесал затылок.
- Да я перечислил их десятка полтора, сейчас уж и не помню.
- Но помидоры-то упоминали?
- Не буду таиться, упоминал.
- И я тоже писала о помидорах, - сказала Ника.
- Видите, какое единство вкусов, несмотря на несходство характеров, - засмеялся Игорь и пояснил: - О томатах все говорили. Поэтому в оранжерее есть помидорный отсек.
- Так-так, - проговорил Соколов, оглядываясь вокруг, - значит томатное изобилие. Но я - то люблю и дюжину других овощей!
Ника засмеялась, глядя на его округлые румяные щеки и плотную фигуру.
- А на что синтезаторы? Из растительной массы можно изготовить все, что угодно. Даже то, что в природе не существует, например, гибрид клубники и редьки.
- То-то вместо спаржи подавали какой-то муляж. Синтетика, Игорь, все-таки типичное не то, особенно, когда это касается овощей и фруктов.
- Вопрос спорный, дорогой эксперт. Не будем увлекаться овощами. Нас ждёт парковая зона!

Глава 15

Парковая зона оранжереи заставила Нику с недоумением обернуться к идущим позади Соколову и Дюку. Игорь понимающе развёл руками.
- Анкета! Оказывается, никто из вас не любит полдень. Это наследие многих поколений предков, которые отдыхали в сумерках и ночью, а днём ломались в каторжном труде.
Ника стояла задумавшись, точно прислушиваясь к своим ощущениям.
- Если я и люблю солнце, то утреннее или вечернее, но уж никак не полуденное. Наверное, это плохо, что мы не любим полдень.
- А что хорошего в жарище и белесом мутном небе? - Соколов машинально вытер платком лицо.
- А птицы? Они любят полдень.
- Например, совы, - пробормотал эксперт.
Ника засмеялась, а Игорь серьёзно сказал:
- Какая же сова птица? Ведьма, кошка с крыльями.
Переговариваясь, они медленно шли по центральной дорожке. По обе стороны её тянулись невысокие деревья, кустарник, а в самом низу - трава и цветы. Потолок парковой зоны светился рассеянным серо-синим светом. Это был свет сумерек или пасмурного летнего дня, когда над головой медленно плывут пышные темно-серые облака и сеют мелкий тёплый дождь. Лёгкий освежающий ветерок шевелил листву и траву, звенели, свистели и щебетали птицы. Соколов знал, что ветер был, что называется, натуральным, а вот пение птиц - искусственным звуковым сопровождением. За растительностью, окаймлявшей дорожку, просматривались дали: зеленые луга, холмы, сколки леса, речка - все это тоже было порождением машинного моделирования пейзажа, композоники.
- А ведь парковая зона - тоже своеобразный синтетический продукт, гибрид из натуральных растений и композонной техники, - вдруг неожиданно для самого себя подумал Соколов вслух.
- Да, - с некоторым сожалением вынужден был согласиться Игорь Дюк, - это, конечно, не дикий уголок природы.
Наклоняя голову, чтобы не задеть свисающую с ветви золотистую, сладко пахнущую гроздь цветов, Ника полуобернулась.
- А я вот терпеть не могу эту дикую неухоженную природу!
- Шутите? - улыбнулся Игорь.
- Вовсе нет. - В голосе девушки послышалось упрямство. - И не только не люблю сама, но и не понимаю, как это другие могут восторгаться этой самой дикостью.
- Максимализм юности, - вполголоса философски констатировал Соколов.
Ника оглянулась на эксперта.
- Нет, это моё мироощущение, Александр Сергеевич. Зачем нам, людям, дикая природа? С её бессмысленным кипением жизни, неосознанной жестокостью и тупой ненасытностью? Будь моя воля, я бы всю землю превратила в цветущие луга, сады и парки.
- Долой заповедники? - уточнил Игорь.
- Не знаю, Игорь. Я ещё многого не знаю. Но я прекрасно помню, как нас возили в Нгоро-Нгоро. Когда мы летели обратно, все восхищались этим диким уголком природы. А я молчала. Я не могла забыть, - голос девушки дрогнул, - как стая диких собак загнала импалу и как они рвали её ещё живое тело, а антилопа привставала на колени и пыталась бежать. Нам объяснили, что собаки убивают больных и ослабевших животных. Но ведь это ещё более страшно и жестоко!
Они подошли к своеобразной площадке отдыха парковой зоны. Прячась в кустарниковой нише, выгнувшись дугой, стояла полумягкая скамья-диван. Напротив на ажурном постаменте покоилась большая чаша, светящаяся тусклым жемчужным светом. Из неё била подкрашенная розовым лучом звенящая струя воды, распространяя запах влаги и свежести. Он мешался с горьковатым ароматом нежно-голубых цветов, которые крупными гроздьями свисали из зеленой с прожелтью листовой завесы. Ника подошла к чаше ближе и протянула к ней руку - ладонью вверх. Её тотчас же покрыли бисеринки водяных брызг. Рядом остановился Игорь.
- Место для раздумий и грусти, - вполголоса сказала девушка.
- А равно отдыха от себе подобных, для одиночества и отрешённости.
- Вы сейчас похожи на идолопоклонников, - тихонько проговорил Соколов, усаживаясь на скамью.
Игорь рассмеялся и, присоединяясь к нему, спросил:
- А вам, Александр Сергеевич, никогда не хотелось сотворить себе кумира?
- Я его давно сотворил. Мой кумир - моя семья, - спокойно ответил эксперт и, оглядываясь вокруг, с едва уловимой ноткой иронии констатировал: - Прямо-таки дом отдыха, а не гиперсветовой корабль!
В глазах Игоря мелькнули насмешливые огоньки.
- Вам не нравится?
- Почему не нравится? Но не слишком ли избыточно, даже роскошно? Цветы, фонтаны, спортивные залы, светозвуковые театры в каждой каюте. - Соколов хитренько поглядывал на Дюка, ему хотелось знать, как Игорь относится к проблеме, о которой не желал думать Виктор Хельг.
- Разве океанские лайнеры, ходившие между Европой и Америкой и возившие богатых бездельников, не были комфортабельными? Пустой роскоши там было куда больше, чем на нашем корабле.
- Да, но космос не океан, а мы не бездельники!
- Вот именно, - спокойно согласился Игорь. - Мы не бездельники. Мы работаем, а поэтому нам нужен полноценный комфортный отдых. Изнуряющий тяжкий труд - удел прошлого. И несущественно, о каком труде идёт речь - земном или космическом.
Ника обернулась.
- Верно, Игорь. Вы говорили о кумирах. И у меня есть свой кумир - человек. Все: и добро и зло, и жестокость и милосердие должны меряться его мерками, его любовью.
- Ника, Ника, - грустно проговорил Игорь. - Человек сложен и противоречив. Чего только не любили люди! Бои гладиаторов, религиозные таинства, эротические зрелища.
- Зачем ворошить прошлое, Игорь? Мы ведь не просто люди. Мы люди двадцать третьего века. Только от нас и больше ни от кого зависит, что мы будем любить и что ненавидеть.
На секунду воцарилась тишина, только розовая струйка воды вызванивала свою бесконечную мечтательную песенку.
- Зачем нам цепляться за прошлое? - тихо повторила Ника. - Не проще ли, раз пробил его час, дать ему умереть естественно и спокойно.
Соколов шумно вздохнул.
- Прошлое не умирает спокойно. - Он сцепил короткие сильные пальцы. - Оно кричит, бесится и судорожно цепляется за ускользающее время. И не так-то легко сбросить его иго, девочка.

Глава 16

Две трети пути до Кики корабль прошёл без приключений, а потом…
Среди ночи Соколов неожиданно проснулся. В каюте горел ночной свет. Все было будто так же, как и перед сном. Так же, да не так, а что не так, он спросонья понять сразу не мог. Вот и лежал с открытыми глазами, испытывая смутную тревогу и недовольство самим собой. Тревога не проходила. Соколов нехотя сел на постели, и тут неожиданная догадка кольнула его как игла, под ложечкой похолодело, а тело покрыла лёгкая испарина. Изменился шум работы маршевых двигателей! Это был уже не шорох, похожий на шелест сухих трав, колеблемых ветром, а гул, в котором слышалось нечто грозное и тревожное.
«Спокойно, старик, спокойно!» - сказал себе Соколов. Он сделал глубокий выдох, расслабил все мышцы и несколько секунд посидел в таком положении. Холодок под ложечкой постепенно рассосался, нервы пришли в порядок, мышцы обрели привычную гибкость. Тогда, встав с постели, Соколов подчёркнуто неторопливо оделся и вышел в коридор. Гул маршевых двигателей был тут ещё тревожнее. Соколов заглянул в каюту своего напарника, и под ложечкой у него снова материализовалась и быстро рассосалась по всему телу льдинка страха - Виктора в каюте не было, хотя этой ночью ему полагалось спать. С некоторой надеждой Соколов заглянул в кают-компанию, но и там не было ни души. Тогда, неизвестно почему шагая на цыпочках, Соколов прошёл к ходовой рубке и осторожно приоткрыл дверь. Игорь Дюк сидел на рабочем месте бортинженера, перед ним светился большой цветной экран. На экране был виден манипулятор, упрощённый и минимизованный робот-повторитель, ловко монтировавший какую-то кибернетическую схему. Движениями робота управлял Игорь. Кисти его рук пластично двигались в воздухе, а пальцы так и порхали, точно Дюк виртуозно играл на некоем невидимом музыкальном инструменте. Лорка стоял за спиной Игоря, опираясь левой рукой на спинку кресла, и внимательно следил за его работой.
Всем своим существом чувствуя, что на корабле произошла авария, Соколов шагнул было в ходовую рубку, но в этот момент Лорка обернулся. Лицо у него было спокойным, строгим, а взгляд - отрещенным. Лорка не сразу увидел Соколова, а когда увидел, то негромко, без тени эмоций приказал:
- Закройте дверь. - И отвернулся к пульту управления.
Соколов поспешно закрыл дверь и ретировался, окончательно уверившись, что на корабле неблагополучно.
О сне не могло быть и речи. Соколов прошёл в кают-компанию, задержался у стола, зачем-то погладил его поверхность рукой, рассердился на самого себя и плюхнулся на диван. Но не прошло и минуты, как понял, что вот так просто сидеть он не в состоянии. Мешала тягостная неизвестность, хотелось что-то делать, работать наравне со всеми. Тяжела пассажирская доля, когда на корабле авария! Авария? Авария, это уж точно, его, стреляного воробья, на мякине не проведёшь. У аварии своя, особая психологическая атмосфера, и он, старый профессиональный эксперт, на секунду заглянув в ходовую рубку, сразу её почувствовал. Можно, конечно, заглянуть к Тимуру, но вероятность застать его мирно спящим в своей каюте в условиях аварийной обстановки равна нулю. Ну а к Нике заходить среди ночи попросту неудобно, да и зачем её тревожить?
Мысли Соколова то и дело возвращались к ходовой рубке.
Услышав позади лёгкий шум, Соколов обернулся и увидел Хельга, входящего в кают-компанию. Виктор был возбуждён, весел, на лице азартный смуглый румянец, в чёрных глазах озорной блеск. У Соколова сразу полегчало на душе.
- Рад вас видеть, Александр Сергеевич! Что это вы, подобно привидению, бродите по кораблю среди ночи?
Соколов откашлялся.
- Не спится.
Критически прищурясь, Виктор оглядел его с ног До головы и констатировал:
- Да, вид у вас действительно нездоровый, - и засмеялся. - Натерпелись страху?
- Что случилось, Виктор? - отбросив церемонии, требовательно спросил Соколов.
- Что случилось? - переспросил Хельг, с размаху плюхнулся в кресло, качнулся несколько раз на упругом сиденье и сообщил небрежно: - Ничего особенного, отказал левый двигатель.
- Как отказал?
- Полностью! Как будто кто-то выключил его. - Склонив голову, Виктор прислушался. - Зато правый - молодец! Слышите, как воет? Наверное, именно этот звук имели в виду древние, когда говорили о божественной музыке небесных сфер! Как вы думаете, Александр Сергеевич?
Соколов помолчал, поправил воротник своей куртки и спросил:
- И что же теперь?
- А ничего, - беспечно ответил Виктор, белозубо улыбаясь эксперту. - Так и пойдём на одном двигателе.
- Но это же запрещено!
Это было действительно запрещено. Инерциальный полет на гиперсвете невозможен. Если остановятся оба двигателя, то корабль мгновенно разрушится и высветится мощнейшим всплеском излучения Черенкова. Поэтому на гиперсветовых кораблях и ставят два маршевых двигателя. Откажет один, второй, работая на повышенной мощности, вытянет корабль в пространство Эйнштейна, где уже возможен инерциальный полет - на субсветовой скорости.
Снисходительно разглядывая Соколова, Виктор с ноткой гордости в голосе повторил:
- Это простым смертным ходить на гиперсвете на одном двигателе запрещено. А у нас экипаж экстракласса. У Лорки открытый лист на любые действия. Как он скажет, так и будет. - И помолчав, вдруг заговорщицки спросил: - Трусите, уважаемый эксперт?
Соколов хмуро взглянул на него и признался:
- Есть немного.
Хельг хлопнул себя по колену.
- Молодчина!
- Это ещё почему? - довольно мрачно спросил Соколов.
- А потому что не постеснялись признаться. Все мы прошли через это. Это ведь гиперсвет! А потом привыкли, каждый в меру своих сил и возможностей.
- И теперь уже вовсе не боитесь?
- Вовсе не боятся только идиоты, а я как-то избегаю зачислять себя в эту категорию. - На лицо Хельга легла тень лёгкого раздумья. - Но если я и боюсь, то самую малость и где-то там, внутри, на уровне подсознательных мыслей и образов, точно во сне. - Помолчал, поглядывая на Соколова, и доверительно добавил: - Понимаете, Александр Сергеевич, опасность, когда она в меру, это даже приятно. - Виктор шевельнул плечами, в его чёрных глазах снова замерцали озорные искорки. - Это возбуждает и бодрит! Побеждая страх, чувствуешь себя настоящим человеком, повелителем природы, хомо сапиенсом, а не скотиной, которая только и знает, что жевать да спать. И потом, это ведь совсем не страшно.
- Что не страшно? - не понял Соколов.
- Небытие. - Виктор засмеялся, очень довольный тем, какое он произвёл впечатление на своего напарника. - Понимаете, Александр Сергеевич, стоит сейчас отказать и правому двигателю, как корабль со всеми своими потрохами высветится за какие-то пикосекунды. Вы ровно ничего не успеете почувствовать! Мгновенный переход материи из одного состояния в другое. Трах! И нет ни Соколова, ни Хельга, ни Ники, никого и ничего. Разве эту величественную, красочную картину можно сравнить с медленной агонией в отделении реанимации?
Соколов кашлянул и осторожно спросил:
- А что ремонтируют? Что поломалось-то?
В глазах Виктора замерцали весёлые искорки, но ответил он обстоятельно:
- Чудеса, Александр Сергеевич, настоящие чудеса. Отказал не силовой узел, не агрегат горячей зоны, где господствуют колоссальные температуры. Вышел из строя коммутационный блок, кибернетическая схема высокой надёжности, работающая в почти идеальных условиях. С таким отказом я сталкиваюсь впервые.
Соколов нахмурился, он не скрывал того, что сообщение Хельга ему очень не понравилось.

Глава 17

Когда Тимур в сопровождении Ники появился в кают-компании, Виктор, мельком взглянувший на него, усмехнулся.
- У тебя такой вид, словно ты повстречал привидение.
- Я и точно повстречал его.
В голосе Корсакова прозвучало спокойствие, в котором слышались нотки безнадёжности. На него сразу обратились заинтересованные и насторожённые взгляды присутствующих.
- Из какой же сферы?
- Из астрономической, - повернулся Корсаков к Виктору. - Тебе знакома пятидесятка? Первая опорная?
- Пятидесятка? Эта звезда, так сказать, первой величины? А как же! Наш негасимый маяк во мраке галактической ночи. Красный гигант, шифр М-38-50, ну, а все остальные сведения, которые накопило о ней человечество, можно узнать, обратившись к компьютеру.
- Оказывается, человечество накопило не все.
Приглядываясь к Корсакову, Виктор шутливо проговорил:
- Не может быть. Человечество, друг мой, очень дотошное сообщество. Ты просто клевещешь на него, а зачем - не пойму.
Тимур вежливо улыбнулся и жестом пригласил товарищей пройти в обсервационную.
Координаты гиперсветового корабля относятся к сведениям высшей точности, их исчисление производится непрерывно, в автоматическом режиме. Однако самым совершённым устройствам и системам свойственны погрешности, которые, постепенно накапливаясь, могут привести к крупным ошибкам. Поэтому раз в сутки в двенадцать часов корабельного времени вахтенный начальник «Смерча» производил ручную обсервацию: определение корабельных координат путём визуального наблюдения за тремя опорными звёздами - лобовой, или, как её чаще называли, первой опорной, и двумя вспомогательными. Термин «ручная обсервация» соответствовал действительности, разумеется, фигурально: без техники человек на космическом корабле был совершенно беспомощен, речь могла идти лишь о пропорциях между удельными весами автоматики и человеческого участия.
За минуту до начала обсервации, несмотря на то, что один двигатель не работал, а другой выл и стонал на форсированном режиме, Тимур Корсаков занял кресло наблюдателя. Ровно в двенадцать часов на контрольном табло вспыхнул сигнал начала этой операции, но обзорный экран не осветился, и начать наблюдения Тимуру не удалось: компьютер заблокировал операцию, в качестве объяснения на табло загорелась надпись «неустранимая помеха». Корсаков не особенно удивился, время от времени случались сбои в работе самых разных устройств. Он быстро проверил исправность цепей автоматики. Оказалось, что все в порядке. Теперь уже вручную он нажал кнопку начала обсервации, но результат был тот же: стоп-сигнал и табло «неустранимая помеха».
Тимур на секунду задумался, а потом перевёл компьютер в речевой режим работы. После лёгкой паузы компьютер внятно проговорил:
- Первая опорная, шифр М-38-50, исчезла из лобовой зоны в 11 часов 48 минут за промежуток времени в доли секунды. Физический характер явления не устанавливается и аналогов не имеет. Конец расшифровки.
Несколько секунд Тимур сидел неподвижно, мысленно повторяя про себя информацию и стараясь полностью охватить её смысл. Исчез красный гигант Диаметром в несколько световых минут, колоссальная глыба раскалённого вещества, из которой можно построить несколько земных солнц! За такой ничтожный промежуток времени звезда не может ни погаснуть, ни экранироваться.
Оставив лишь локальное освещение пульта, Тимур включил обзор лобовой зоны - в наступившем полумраке на обзорном экране вспыхнули искры звёзд и пятна галактик. Да, компьютер не ошибся! На месте первой опорной не было ничего. Ровно ничего! Как будто это была не звезда диаметром в орбиту Меркурия, а светлячок, плавающий в звонкой тишине летней ночи. Крохотный светлячок, который шалун мальчишка взял да и прикрыл ладонью. Черт знает что!
В обсерваторской, остановившись перед экраном с изображением лобовой зоны, Корсаков предложил:
- Попробуйте отыскать наш негасимый маяк.
Виктор одним взглядом окинул изображение участка небесной сферы, наклонившись к пульту управления, проверил, точно ли это лобовая зона, и вгляделся в экран ещё раз, теперь уже гораздо внимательнее. Заметил табло «неустранимая помеха», не глядя, точным движением руки включил речевой режим расшифровки и прослушал сообщение компьютера.
- Вот это феноменчик! - ошарашенно пробормотал он. - Из лобовой зоны пропал красный гигант с массой в десять солнечных - М-38-50. Объявляется розыск в галактическом масштабе. О находке просим срочно сообщить по адресу: Млечный путь, сектор Б, корабль «Смерч», начальнику вахты Тимуру Корсакову. Наградные гарантируются. - И, положив руку на плечо товарища, засмеялся. - А тебе ведь попадёт от командира! Как же ты не усмотрел за такой драгоценной звездой? Нехорошо!
Тимур вздохнул.
- Бесследно исчезает целый мир! Может быть, с целым комплексом жизней и цивилизаций, а ты преспокойно шутишь. - И меняя направление разговора, добавил: - Однако хватит острословия. Что будем делать? У тебя есть рациональные идеи?
- Нет, - признался Виктор. - Исчезновение пятидесятки действительно похоже на чёрную магию.
- А у меня есть идея, и, по-моему, очень рациональная, - хладнокровно заявил Соколов и, дождавшись, когда на нем сосредоточится общее внимание, не без скрытого лукавства сказал: - Надо сообщить обо всем командиру.
- Разумно. Но стоит ли беспокоить его в такой момент? Подождём, пока заработает левый двигатель.
- У меня есть идея, - сказала Ника вполголоса, точно про себя.
- Поделись.
- Я подумала, а вдруг исчезновение пятидесятки - сигнал?
- Сигнал? - переспросил Тимур.
- Да, сигнал. Причём, обращённый к нам. - В голосе Ники послышались нотки упрямства. - Погасла первая опорная, звезда, по которой фиксирован в пространстве курс нашего корабля. Разве это нельзя истолковать как информацию об опасности, как своеобразный приказ: «Стой! Ни шагу вперёд. Опасность!»
В обсервационной воцарилась если не тишина, то её относительное подобие.
- Если учесть, что кикиане пытались всячески затормозить наш отлёт с Земли, то в этом предположении есть нечто разумное, - не совсем уверенно проговорил наконец Соколов.
- Гасить и зажигать звезды! - недоверчиво подумал вслух Виктор и белозубо, озорно улыбнулся. - Впрочем, а почему бы и нет? Наверное, ведь и нам, людям, когда-нибудь будет доступно такое!
- И двигатель отказал, отказал странно. Совпадение? - Тимур потёр кончиками пальцев лоб. - Крутится у меня в голове какая-то космическая легенда, связанная с угасанием звезды. Но какая?
Виктор нахмурил свои соболиные брови.
- Погоди-погоди, мне тоже помнится. Сейчас… Кранц? Кунц?.. Вспомнил - Лунц! Легенда о командире Лунце.
Тимур остро взглянул на Виктора, припоминая что-то, и нажал кнопку вызова командира корабля, сжато, но очень чётко обрисовал ситуацию.
Пауза длилась не больше нескольких секунд.
- Понял, - проговорил Тимур, и лицо его посуровело. Подняв глаза на присутствующих, он негромко, внятно проговорил: - Ходовая тревога! Срочное, аварийное торможение.

Глава 18

Занимая место рядом с командиром, как это и полагалось по ходовому расписанию, Тимур спросил:
- Надо ли так спешить? На одном двигателе?
- Надо, Тим, - сказал Лорка, кладя руки на штурвал. - Я все объясню потом.
Даже через амортизацию боевых кресел ощущались содрогание и вибрация корабля: происходило экстренное свинчивание его маршевых отсеков, корабль сжимался, уменьшая свою длину и диаметр до стартовых параметров. Съёживалась электрофная мебель, ликвидировались карманы кают, «худела» оранжерея: центральная аллейка её исчезла, растения вплотную придвигались друг к другу.
Срочное торможение проводится ещё более стремительными темпами, чем сам разгон, - корабль должен стать предельно прочным, монолитным.
- Корабль в полной готовности, - доложил компьютер.
- Вижу! - буркнул Лорка, этот сигнал уже высветился на контрольном табло. - Внимание экипажу! Срочное торможение!
Щёлкнул переключатель реверса хода, нога начала выжимать ходовую педаль. Тревожный гул двигателя перешёл в резкий многоголосый вой. Миг, и корабль словно уткнулся в невидимую, упругую стену, его качнуло, тягуче, мягко, глубоко, а потом вдруг бросило вправо, вверх, ухнуло вниз. Не спуская глаз с пульта-индикатора и до боли напрягая свои стальные мышцы, Лорка с натугой ворочал штурвалом. Через несколько секунд Тимур, умница Тим, поймал ритм и точной подчисткой снял часть нагрузок, стало полегче. Но все равно ныли кости и солёный колющий пот заливал глаза. Лорка, не закрывая, только щуря их, стряхивал его резким движением головы. «Проклятый эксудатик, - презрительно клял себя Федор. - Понесло тебя в космос! В командиры! Посмотри-ка на Тима, не человек, а огурчик!»
Да, Тимур казался человеком, изваянным из мрамора, но и ему было нелегко, хотя львиную долю нагрузок принимал на себя командир. Как и любой классный пилот, работал Тим автоматически, сознание как бы дежурило, готовое мгновенно включиться в работу при всплеске неожиданного и необычного. И это дежурство не мешало, а даже стимулировало прихотливое течение мыслей. Ему вдруг вспомнилось, например, как несколько лет тому назад на тренировочном экстренном торможении пожелал присутствовать один видный теоретик-космонавигатор, рассчитывавший оптимальные трассы гиперсветовых кораблей. Несмотря на противоперегрузочную и вестибулярную профилактику, космонавигатора вынули из кресла полумёртвым, даже не бледным, а каким-то голубым и таким мокрым, как будто его облили водой. Когда он пришёл, а вернее его привели в себя, космонавигатор разразился шумной негодующей речью. «Что это за пляска святого Витта? - кричал он. - Что это за издевательство над человеческой природой? Да я берусь за месяц разработать аппаратуру, которая компенсирует эти бултыхания!» Ему вежливо объяснили, что такая аппаратура давно разработана, но чтобы разместить её на корабле, пришлось бы ликвидировать комфортную зону. Не слишком ли велика жертва? Ведь экстренное торможение применяется раз в год и то по обещанию!
- Перегрузки у нижней границы допусков, - бесстрастно проинформировал компьютер.
Тимур метнул недовольный взгляд на Лорку и невольно пожалел его: напряжённое, красное от натуги, злое лицо, крупные капли пота на лбу.
- Куда так спешим, командир?
- Потом, - выдавил сквозь зубы Лорка, однако несколько сбросил мощность двигателей, - потом объясню.
Действительно, Федору было бы очень непросто аргументировать своё мгновенное решение о срочном торможении корабля. Это был один из тех редких случаев, ради которых командиров и наделяют полнотой власти. Совещаться и советоваться было некогда, да и незачем. Надо было решать самому, потому что промедление было смерти подобно в буквальном смысле этого слова. С одной оговоркой, если поверить командиру Лунцу. Если же происшествие с Лунцем только легенда, психоз, нервный срыв, дело не в словах, то решение Лорки можно было бы расценить как акт перестраховки и даже паникёрства. Что бы потом ни говорилось, но Лорка ставил на карту своё реноме руководителя, командира, да и просто гиперсветовика. Конечно, в случае ошибки ему не грозило наказание, дело обстояло много хуже - он становился смешным. Но на другой чаше весов - жизни дорогих и близких ему людей, успех экспедиции, и Лорка не без усилия, но бестрепетно откинул все эгоистические сомнения и страхи. Если верить Лунцу, в их распоряжении до начала непонятной катастрофы оставались считанные секунды. И Лорка отдал приказ о срочном торможении! Если верить Лунцу… Конечно, принимая решение, он опирался не на одну легенду. Было учтено все: общая ситуация полёта на Кику, отказ левого двигателя, догадка Ники. Все легло на весы разума и совести, легенда о командире Лунце была последней соломинкой, спусковым механизмом единоличного волеизъявления. Как бы то ни было, Лорка поверил Лунцу. А если так, то их единственным шансом избежать внезапной катастрофы было скорейшее, экстренное торможение. Вот почему Федор так безжалостно терзал корабль, экипаж и самого себя.
Легче, а точнее сказать, бездумнее всех переносил торможение Соколов. Он был одним из тех людей, у которых глубокая болтанка, чередование периодов невесомости и переменных нагрузок не вызывало ни головокружения, ни тошноты, но зато приводило в состояние своеобразной прострации. Он совсем потерял представление, где верх, где низ, в голове не было ни единой мыслишки, а вокруг кипел весёлый, разноцветный мир. Только при особенно резких бросках корабля он радостно и бездумно, как птичка, вскрикивал, но не вслух, а про себя: «Эх, как! Вот как!» Если бы кто-то сказал, что в эти моменты его лицо искажают мучительные гримасы, он бы ни за что не поверил.
Нике было тяжело. Она была выносливой девушкой, но болтало так крепко, что её скоро начало мутить. Всю силу воли она сосредоточила на том, чтобы не расклеиться. Какой стыд, если ей будет плохо! Это сильнейшее, хотя и пассивное напряжение воли, надёжно оберегало её от размышлений о случившемся, а стало быть, и от страха, который неизбежно приходит к бездействующим, но понимающим. Это было великое благо, о котором она и не подозревала, борясь со своей дурнотой.
Этого блага, увы, не было ни у Виктора, ни у Игоря. Они отлично владели собой, все видели, все понимали, всеми своими чувствами ощущали, что происходит с кораблём, но никак не могли повлиять на его судьбу. Они могли только следить за тем, что делают другие, а другие ведь часто делают не так, как хотелось тебе! Особенно трудно было активному Виктору. Пока Тимур не включался в подчистку, он кричал Дюку, перекрывая вой двигателей:
- Разве это пилоты?
- Ничего, - хладнокровно бормотал Игорь, - сейчас Тим сработает.
Когда Лорка вывел корабль на грань допустимых перегрузок, Виктор, пилот милостью Божьей, без всяких приборов почувствовал это.
- Да они же развалят корабль!
Из маршевой сотки осталось сбросить лишь около десятка световых скоростей, когда Лорку точно ледяной водой окатили, даже взмокшие волосы шевельнулись на голове: в ровном пронзительном вое двигателя послышались… нет, не сами перебои, но их бледные и все равно страшные тени. Признаки, тени перебоев уловило и чуткое ухо Тимура. Краем глаза Лорка видел, как напряглось его лицо, но это никак не отразилось на работе - подчистка сохранила свою чёткость и филигранность.
Что делать? Лорка знал, что на таком предаварийном режиме двигатель может тянуть неопределённо долгое время, а может и мгновенно отказать. Но надежд на то, что двигатель проработает долго, было мало: Лорка ни на секунду не забывал о капитане Лунце. Надо было рисковать! Надо было во что бы то ни стало ускорить торможение! Стиснув челюсти, Лорка вывел дроссель тяги за вторую защёлку на предельный сверхфорсированный режим. Вой двигателя превратился в истошный визг и вопль.
Федор поймал тревожный взгляд Тимура.
- Надо сбросить тягу, - сквозь зубы выдавил Корсаков.
- Нельзя.
Сбросишь тягу, затянешь время торможения. А ведь у Луниа двигатели отказали почти одновременно!
- Надо сбросить тягу!
- Нельзя! - отрезал Лорка. - Я объясню потом.
Изощрённое в инженерии ухо Игоря Дюка тоже уловило в работе двигателя то, что ещё не фиксировали приборы - первые, медленно прогрессирующие признаки перебоев.
Игорь похолодел, обежал взглядом лица товарищей и опустил веки, чтобы не выдать грубого, животного страха, который сейчас корёжил, ломал, но никак не мог сломать окончательно его самообладание. Каждый человек - хозяин своей судьбы. Красиво сказано! Только не совсем правильно. У человеческой судьбы есть и ещё один хозяин - капризный, переменчивый и всемогущий. Случай! Говорят, он благоволит к сильным духом, благородным и храбрым. Но это не вся правда. Случай благоволит и к хитрым, двуличным, коварным, на то он и случай.
Капризный случай! На чьей ты сейчас стороне?

Глава 19

Когда воющий гул двигателя внезапно оборвался, Соколову показалось, что он вдруг оглох. Несколько секунд он прислушивался к этой пронзительной тишине, а потом открыл глаза и удивился этому процессу - вообще-то он был убеждён, что глаза у него все время были открыты. Посредине операторской стоял Виктор и делал лёгкую гимнастическую разминку. И Игорь разминался, но не стоял, а сидел в кресле. Соколов тряхнул головой - она была пустой, тяжёлой и как-то неопределённо качалась на плечах. И осведомился:
- Все уже кончилось?
Виктор засмеялся, он был свеж и оживлён.
- Кончилось. Рубикон перейдён, Харон оттолкнул свою лодку, оставив нас по ту сторону добра и зла. В чистилище было шумновато, зато рай примерно такой, каким он мне и представлялся.
Заметив, что Ника собирается встать, Виктор удержал её.
- Сидите! И нечего стесняться, новички обычно чувствуют себя много хуже. - Хельг проговорил это искренне, без обычной насмешки или озорства.
Игорь улыбнулся девушке.
- Хотите стакан тонизирующего сока? В начале космической карьеры это средство хорошо помогало мне в подобных ситуациях.
Ника слабо улыбнулась ему в ответ.
- Я и не знаю.
- Выпейте, - серьёзно посоветовал Виктор, - отличное средство!
Дюк, шагая с преувеличенной чёткостью, направился к бару, нацедил стаканчик и обернулся к Соколову.
- А вам, Александр Сергеевич?
- Я уж как-нибудь обойдусь и без сока, - бодро сказал эксперт, храбро поднялся на ноги и вдруг судорожно вцепился в спинку кресла - операторская качнулась и плавно закружилась вокруг него, как детская карусель. Виктор живо подскочил и усадил его обратно в кресло.
Игорь нацедил два стакана сока и подал один Нике, другой Соколову, подождал, пока они выпьют, и с пустыми стаканами вернулся к бару. К нему подошёл Виктор.
- Пожалуй, и нам следует поднять бокалы, а?
- Надо, - серьёзно ответил Дюк, наполняя два других стакана. - Причём, не с соком, а с шампанским.
- Как на свадебном вечере?
- Нет, как на дне рождения.
Они чокнулись. Виктор вполголоса спросил:
- Мы ходили по самому краешку, ведь так?
Игорь взглянул на него с уважением.
- Ты тоже понял, что двигатель начал вянуть?
Хельг залпом выпил тоник и покачал головой.
- Не буду хвастаться, не понял. Просто я видел твоё лицо, коллега.
Игорь усмехнулся.
- А что, был красив?
- Очень. Только слегка похож на покойника.
- О чем это вы там шепчетесь? - подозрительно спросил Соколов.
Виктор обернулся.
- Обсуждаем меню праздничного обеда по случаю благополучного прибытия в пункт промежуточного назначения.
В этот момент в ходовой рубке был закончен финишный комплекс работ и операций по обеспечению безопасности корабля.
- Ещё бы секунд тридцать, от силы минута - и второй двигатель тоже бы отказал, - устало проговорил Тимур и посмотрел на командира.
Лорка старательно вытирал лицо, шею и волосы большим платком, платок был мокрый.
- Вот, - вид у Федора был очень довольный, зеленые глаза лукаво щурились, - а ты хотел, чтобы я сбросил мощность. Послушался бы - разлетелись бы мы, грешные, по всей Вселенной радиоактивной пылью.
Тимур следил за ним без улыбки.
- Как ты догадался, что двигатель вот-вот выйдет из строя?
Лорка спрятал платок в карман.
- Лунц помог. - Он поднялся на ноги и повёл плечами, разминая ноющие кости. - А подробности - чуть позже. Посмотри, что с экипажем, а я поработаю с фильмотекой. Это ненадолго.
- Понял.
Получив задание, компьютер провозился с ним довольно долго - легенда о командире Лунце была совершенно неординарным материалом.

Глава 20

Вводную часть легенды Лорка пробежал мельком, по диагонали: хотелось поскорее добраться до сути. И потом речь шла о событиях почти вековой давности, о полётах на гиперсветовых кораблях второго поколения. А «Смерч» - уже шестое!
Находясь на хорошо облетанной гиперсветовой трассе, командир Лунц в самой обычной обстановке отдал приказ о срочном торможении. Выйдя на до-световую, инерциальную скорость, Лунц не снял положения тревоги и после пятиминутной паузы отдал приказ о запуске двигателей. Во время их опробования двигатели один за другим вышли из строя. Поломки оказались несущественными, были ликвидированы силами экипажа, однако выполнение задания было прекращено, и корабль досрочно вернулся на базу. Техническая экспертиза пришла к выводу, что такое редчайшее происшествие, как одновременная авария обоих двигателей, произошло вследствие недостаточно умелой эксплуатации их командиром Лунцем в ходе экстренного торможения. К тому же Лунц не мог или не хотел дать ясных объяснений своему неожиданному решению. По совокупности причин Лунц был освобождён от космической работы и добровольно согласился пройти тщательное медицинское обследование.
Проскочив частокол несущественных моментов в этой истории, имевших чисто медицинский интерес, Лорка остановил взгляд на стенограмме беседы Лунца и астрального психолога. Старый командир, а Лунцу было шестьдесят два года, отвечал на вопросы сухо, кратко, явно не желая углубляться в психологические тонкости и мотивировки.
- Что побудило вас отдать приказ о срочном торможении? Ведь это экстраординарная мера.
- Я поступил в полном соответствии с рекомендациями древних мореходов.
- Это любопытно! А конкретнее?
- У них было твёрдое правило: если сложилась неясная обстановка, застопори ход, положи корабль в дрейф, осмотрись, прикажи штурману уточнить координаты, а уж потом принимай решение.
- На корабле сложилась неясная обстановка? Вы никогда не говорили об этом прежде.
- Зачем говорить, если наперёд знаешь, что тебе не поверят?
- Но я врач, а не пилот.
- Поэтому я и отвечу вам. Было около полуночи. Экипаж отдыхал. Я лично нёс вахту и собирался начать суточную обсервацию, как вдруг обнаружил, что в лобовой зоне по непонятным причинам исчезла первая опорная звезда. Вам известно назначение опорных?
- В общих чертах известно.
- Я посчитал феномен помехой в работе обзорной аппаратуры. Но проверка показала, что аппаратура в полном порядке. Пришлось признать факт исчезновения звезды, голубого гиганта класса «О», объективной реальностью. Пока я оценивал ситуацию, в работе правого маршевого двигателя начались лёгкие неполадки. Они укладывались в нормы критических допусков, но настораживали. Двигатель не отказывал, он барахлил. Ещё раз взвесив все обстоятельства, я принял решение о срочном торможении.
- В частных беседах с товарищами по профессии вы говорили, что посчитали исчезновение звезды целенаправленным сигналом, адресованным персонально вашему кораблю. Что-то вроде: «Стой! Дорога дальше закрыта!» Не так ли?
- Во всяком случае, я допускал такую возможность.
- Кто-нибудь из экипажа может подтвердить факт исчезновения первой опорной звезды?
- Нет.
- Почему?
- Потому что, закончив торможение, я обнаружил первую опорную на её законном месте.
- Вас это удивило?
- Удивило - не то слово. Я подумал о том, что теперь мне будет очень трудно, почти невозможно разумно объяснить свои действия.
- Понимаю. А не пришло ли вам в голову, что загорание звезды - это тоже сигнал - путь свободен?
- У меня возникла такая мысль, но она показалась мне спорной. Поэтому так и осталась мыслью.
- Вы решили опробовать двигатели - почему?
Я уже говорил, что в ходе торможения правый двигатель забарахлил. Не совсем нравилась мне работа и левого двигателя в заключительной фазе торможения. Мне казалось, что двигатели могут отказать. Я торопился проверить свои предположения, пока моё командирское реноме ещё не подверглось сомнешно. В своих предположениях я не ошибся.
- Вы допускали, что угасание звезды - это сигнал. Кто же мог подать вам его? Каким образом?
- Я не вижу границ могуществу разума.
- Вы имеете в виду неземной разум?
- Разум - понятие собирательное.
- Понимаю. Но окрестности первой опорной звезды были обследованы самым тщательным образом. Там не найдено никаких следов высокой цивилизации. Тем более такой, которой было бы доступно управлять свечением звёзд.
- Я знаю об этом.
- И каков же ваш окончательный вывод о случившемся?
- Мой учитель, Иван Лобов, говорил: мир велик, а мы знаем так мало».
Лорка задумался, подперев рукой свою рыжую голову с нерасчесанными, слипшимися волосами. Его выручила ненасытная любознательность, а память не подвела: достаточно было Тимуру упомянуть имя капитана Лунца, как основные факты и смысл его легенды всплыли в сознании. Лорка знал, опоздай он с торможением на считанные минуты, а может быть, и секунды, и корабль бы взорвался. И катастрофа была бы зачислена в разряд тех неразгаданных происшествий, которые время от времени случаются в дальнем космосе. Федор Лорка оказался на высоте положения: его интуиция вкупе с сознанием сработали в нужный момент, а волевое решение было принято без промедления. Странно, но он не испытывал ни ликования, ни торжества, только усталость и грусть. Поймав себя на таком настроении, он сначала не понял, в чем дело, и даже удивился самому себе. Лишь покопавшись в душе, - признаться, он не очень любил это занятие, - Лорка догадался в чем дело: ему было обидно и больно за старого командира Лунца. Правда, Лунца давно нет в живых, но что из того?
Ведь Лорка только шёл по чужим следам. А какое мужество, какое провидение требовалось от Лунца! Как он был высок и горд в своей молчаливой обиде на экипаж, который не поверил на слово своему командиру. Наверное, это был не совсем здоровый экипаж, раздираемый какой-то внутренней психологической несовместимостью. Лорка был убеждён, что если покопаться в архивах, то наверняка можно убедиться, что коллектив просуществовал недолго и вскоре развалился. Есть герои, имена которых звучат на устах множества людей и навеки остаются в анналах истории. А есть герои, которые вершили не менее великие подвиги и остались безвестными. Разве так уж мало громких имён, нафаршированных чужими мыслями и славой? И разве мало безвестных тружеников и бойцов, которые достойны самого высокого пьедестала почёта?
Лорка провёл ладонями по лицу; шумно вздохнул и вызвал Корсакова.
- Наверное, догадались запараллелиться на просмотр легенды?
- Догадались.
- Пятидесятка на месте?
- Нет.
- Как? - удивился Лорка.
- Пятидесятка так и не появилась, - уже обстоятельнее пояснил Тимур. - Как будто растаяла!
- Понял, - пробормотал Лорка.
Он надолго задумался. Значит, случившееся происшествие, исчезновение первой опорной звезды, - не полностью аналогично феномену, который наблюдал капитан Лунц. Может быть даже, это и не аналогия, а простое совпадение, одно из тех сказочно-счастливых совпадений, которые, несмотря на свою научную невероятность, все-таки время от времени случаются в жизни. С этой историей стоило разобраться подробно и во всех деталях, но это потом. Потом! Когда отдохнёт усталый мозг и измученное перегрузками тело. А теперь сон - лучший лекарь, а утро вечера мудрёнее.
- Отбой ходовой тревоги. Всем спать. На завтра объявляю днёвку: отдых экипажу, компьютерный ремонт двигателей.

Глава 21

Тимур заснул как убитый. Сказалось нервное напряжение экстренного торможения и последующая разрядка. Перед тем как отправиться на покой, они с Лоркой, не тревожа остальной экипаж, около часа колдовали над главной гравитостанцией. Был послан вызов на связь, но ответного контрольного сигнала корабль не получил. Непрохождение гравитоволн или поломка станции связи? Проверка показала, что гравитостанция в полном порядке. Оставалось надеяться, что к утру гравитационная обстановка станет более благоприятной.
Проснулся Тимур внезапно, от сильного испуга, и некоторое время не мог понять, где он и что с ним происходит. Сердце в груди стучало гулко и часто, по лицу и груди стекали струйки липкого пота. Такое случается, когда снятся кошмары, но Корсаков спал без сновидений. Скорее машинально, чем сознательно, он включил дневной свет и сел на постели. Пульс понемногу приходил в норму, но по всему телу были разлиты слабость, утомление, точно Тимур только что совершил длительную пробежку. Вяло вытираясь полотенцем, он взглянул на часы - четыре часа утра с минутами, до подъёма ещё далеко. Рассеянно оглядываясь по сторонам, Корсаков почувствовал смутное, подсознательное беспокойство, словно из его памяти выпало нечто важное, о чем сейчас следовало бы вспомнить обязательно, или взгляд натолкнулся на какой-то незримый источник опасности.
Отбросив полотенце, Тимур огляделся вокруг теперь уже цепким, оценивающим взглядом. И удивился! В каюте стоял довольно большой шкаф, которого не было ни вчера, ни позавчера - вообще никогда не было! Иллюзия?
Помедлив, Корсаков встал с постели, подошёл к загадочному шкафу и, преодолев некоторое внутреннее сопротивление, положил на него ладонь. Ничего не случилось. Тимур оглядел шкаф внимательнее. Самый обыкновенный шкаф, отчасти похожий на бытовой термостат для хранения продуктов! По своей форме и расцветке он хорошо вписывался в каютный интерьер, отнюдь не бросался в глаза, а поэтому несмотря на солидные размеры его было не так просто заметить. Не исключено, что он уже стоял в каюте, когда утомлённый Тимур, приняв душ, свалился на постель и заснул мёртвым сном. Корсаков пошлёпал шкаф ладонью, а потом и огладил его. Рука, тактильное чувство не могли ошибиться: шкаф был сделан из электрофа, из того самого материала, из которого была создана и вся остальная каютная мебель. Сев за пульт управления, Тимур за какую-нибудь минуту мог сработать десяток таких шкафов. Но он не делал этого! Может быть, это невинная шутка одного из товарищей? Скажем, Виктора или Игоря? Нет! По неписаному кодексу космонавтов даже заходить в каюту в отсутствие её владельца считалось неприличным, а уж хозяйничать в ней - тем более. Да и ситуация на корабле была не из тех, что располагают к таким шуточкам. Откуда же взялся этот проклятый шкаф?
У шкафа, как и полагается, была дверца во всю переднюю панель, а на дверце - обычная ручка. Тимур наперёд знал, что обязательно откроет дверцу и посмотрит, что находится внутри, но оттягивал операцию. Кто знает, что произойдёт, когда распахнётся эта тонкая, заурядная на вид дверца! Взрыв? Чепуха! Но вдруг этот шкаф нечто вроде сосуда Пандоры? Стоит открыть его, и множество странных неземных бедствий незримо, но властно вольётся в корабельную жизнь! Или наоборот, шкаф - своеобразный рог изобилия, который наделит космонавтов, да и все человечество, массой удивительных неведомых благ. Боже, какие только глупости не лезут в голову в таких ситуациях! Корсаков коснулся пальцами ручки шкафа. Может быть, и не открывается он вовсе? Может быть, дверца всего лишь декоративное украшение? Казалось, ладонь Тимура сама собой надавила на ручку, он ощутил лёгкий щелчок - это сработал стопор, удерживающий дверцу в закрытом положении. Тимур перевёл дух: сомнения насчёт назначения дверцы отпали сами собой.
Ожидание становилось тягостным. Сказав себе, что он лишь на мгновение приоткроет дверцу и в случае чего тут же захлопнет, Тимур осторожно потянул ручку на себя. Нервы его натянулись как струны. Дверца подалась легко, без шороха и скрипа. Когда образовалась щель в два пальца, Тимур придержал руку… Ничего! Из тёмной щели не доносилось ни звука. И все-таки каким-то шестым чувством Корсаков понял, что в шкафу кто-то или что-то есть. Прошло несколько полновесных, длинных-длинных секунд, пока Тимур не догадался наконец в чем дело - запах! Слабый, но достаточно отчётливый аромат доносился из-за приоткрытой дверцы. Запах не был неприятным. Наверное, так пахнет земля, с которой лишь кое-где под лучами весеннего солнца сошёл снег. Из шкафа пахнуло весной! Странно, но именно поэтому Тимур окончательно осмелел и распахнул дверцу. Внутренне Корсаков был готов немедленно же захлопнуть её, но содержимое шкафа было таким банальным и нелепым, что он сразу забыл о своём намерении. В шкафу лежал объёмистый мешок из светло-серой ткани! Тимур отпустил ручку и присел на корточки, чтобы удобнее было разглядывать содержимое. Вообще говоря, мешок не лежал, а стоял, занимая внутренний объём почти полностью - свободного пространства оставалось совсем немного. Мешок имел округлые формы, напоминая собой гигантское ассиметричное яйцо: вверху оно было заметно сужено, внизу основательно утолщено, а посередине имело лёгкую перетяжку. Своими формами это образование напоминало матрёшку, а все-таки это был мешок, куль, потому что ткань, из которой он был сделан, местами морщилась, образуя складки. Тимур протянул было руку, чтобы потрогать эту диковинную вещь, но, испугавшись, рефлекторно отдёрнул её. «Подожди, - сказал он себе, - в этой ситуации надо разобраться обстоятельно и не торопиться».
Шкаф. В шкафу куль, сделанный из синтетика, напоминающего лосиную кожу, наполненный чем-то неизвестным. Все это неким таинственным способом появляется в жилой каюте гиперсветового корабля, который от ближайшей звезды находится на расстоянии в полтора световых года. Нелепо? Пожалуй. Смешно? Не очень. Если это не идиотская шутка, а это маловероятно, то этот мешок - послание кикиан и предназначен экспедиции. Но почему мешок? Не контейнер, не футляр, не какое-нибудь иное совершённое устройство, а примитивный мешок! Во всяком случае, стоило вскрыть его и посмотреть, что находится внутри. Но сколько Тимур ни всматривался, он не мог заметить на мешке ни застёжек, ни молнии, ни просто шва - он казался отлитым, а может быть, надутым из цельной заготовки. Руки так и тянулись ощупать эту странную посылку, но осторожность брала своё. Борясь с искушением, Корсаков вдруг мысленно чертыхнулся. А нейтридные перчатки? Как он мог забыть об этой надёжной, даже сверхнадежной защите?!
Торопливо поднявшись, Тимур подошёл к встроенной в стену вешалке, на которой хранилась защитная спецодежда, и натянул на кисти рук тончайшие перчатки, сделанные из практически непроницаемой нейтридной ткани. Конечно, они не могли защитить от удара и других механических повреждений, зато намертво ограждали руки от воздействия температуры, радиоактивных излучений, химических ядов и других агентов, воздействующих на организм на основе контактного прикосновения. Вернувшись к шкафу, Тимур опустился теперь уже не на корточки, а на колени, чтобы удобнее производить осмотр. И насторожился. Форма мешка изменилась! Слегка, но тем не менее заметно для глаза изменились пропорции между отдельными его частями, резче обозначилась перетяжка в верхней части; наряду с ней заметно ниже начала образовываться и вторая перетяжка. Корсаков ещё и ещё раз пробежал глазами по мешку и вдруг отшатнулся: по мешку медленно прокатилась волна, его поверхность вздувалась и снова опадала, верхняя перетяжка обозначилась ещё заметнее. Молнией сверкнула ослепительная догадка и смешала, спутала все остальные мысли. Мешок живой! Да и никакой это не мешок, это рождающееся, формирующееся существо. Если сначала мешок был похож на старинную русскую игрушку-матрёшку, то теперь он напоминал архаичные скульптурные фигурки, изображающие человека весьма условно и стилизованно - ни рук, ни ног, но уже намечены общие контуры тела, обозначены голова и грудь. Преодолевая страх и, уж если говорить честно, некоторое отвращение, Тимур положил правую ладонь на поверхность мешка. Он был мягок и упруг, напоминая собой круто заваренное желе, упакованное в замшу. Не рукой, на ней была надета нейтридная перчатка, а всей поверхностью лица Тимур почувствовал поток тепла, шедший из шкафа. Несколько раз сменив положение ладони, Тимур наконец нащупал то, что интуитивно искал: «Тук-тук-тук!» - несколько торопливо, ударов сто двадцать в минуту, но чётко и мощно билось чужое сердце.

Глава 22

Соколов понимал, что днёвку и отдых экипажу Лорка объявлял совершенно правильно. После пережитой встряски космонавтам надо было прийти в себя, обрести хорошую психологическую форму, а уж потом, так сказать, со свежими силами браться за такое тонкое дело, как ремонт маршевых двигателей. Но были у эксперта и некоторые сомнения: разумно ли бездельничать, когда корабль не имеет хода? А если над кораблём вдруг нависнет некая опасность и возникнет необходимость срочно покинуть этот аварийный район?
Соколов органически не терпел непонятного, а поэтому утром, после завтрака, обратился за разъяснениями к своему напарнику, Виктору Хельгу.
- Мы будем отдыхать, - сказал Виктор, подчёркивая слово «мы», - но это вовсе не значит, что будет отдыхать и командир.
- Почему не значит?
- А потому что он - командир, - ласково пояснил Хельг. - Мы ведь уже говорили с вами об этом, Александр Сергеевич. Аварийные ситуации - командирский хлеб насущный. Ну, а по мере необходимости Федор будет привлекать к отдельным работам и других.
Соколов пожал плечами.
- Какой же это отдых?
- Отдых, Александр Сергеевич, отдых - сами увидите. Например, Федор будет устанавливать связь с Землёй, это совершенно определённо. Разве вы откажетесь участвовать в такой работе?
- Какая же это работа? Праздник!
- Это как сказать. - Виктор усмехнулся, разглядывая эксперта, и посоветовал: - Празднуйте, отдыхайте, только не слишком молодейте, а то жена не узнает.
- В каком смысле не молодейте? - насторожился эксперт.
- В самом прямом. Мы же вышли в пространство Эйнштейна, стало быть, на нас теперь распространяются все эффекты теории относительности. Время на Земле сейчас летит с головокружительной быстротой! По сравнению с нашим, корабельным.
Виктор лукаво подмигнул и испарился, оставив эксперта в состоянии определённой растерянности. Соколов машинально опустился в кресло и задумался. Виктор был прав! Как ему самому это не пришло в голову? Корабль вышел в пространство Эйнштейна и летит где-то у самого рубежа скорости света, значит, корабельное время сильно замедлено по отношению к земному. А земное ускорено! Дни и недели там сейчас летят, с точки зрения Соколова, с головокружительной скоростью, а стало быть, его жена и дети начали стремительно стареть. Эксперт похолодел: его вовсе не привлекала перспектива, вернувшись из экспедиции, встретиться с женой-старушкой, а то и того хуже - найти лишь памятник на её могиле. Некоторое время Соколов пребывал в состоянии прострации, потом пожалел, что не расспросил Виктора как следует, и даже собирался пойти к нему, когда ему на глаза попался Лорка. У Федора был вид человека вполне довольного жизнью. Судя по всему, эффекты теории относительности его нимало не смущали, а ведь и у него осталась на Земле молодая жена! Что-то было в этой истории не совсем так, как обрисовал Виктор. Поэтому Соколов призвал себя к спокойствию, скорее всего скорость корабля не так уж велика, и не без некоторого душевного трепета уточнил значение этого параметра через компьютер. Бесстрастный ответ заставил его похолодеть: «Смерч» шёл на «двух девятках», всего одна сотая отделяла его от светового барьера! Призрак дряхлой жены и солидных дочерей, окружённых детьми - его внуками, - снова встал перед внутренним взором эксперта. Но теперь Соколов уже владел собой, он не стал пугать себя фантазиями, а сел за вычислитель и сделал простенький расчёт. Выполнив заключительную операцию по извлечению квадратного корня, он вздохнул с облегчением и поздравил себя с тем, что не стал приставать к товарищам с наивными вопросами. Лукавый Виктор, оказывается, попросту разыгрывал его! Выяснилось, что «две девятки» - это совсем не страшно, корабельное время замедлялось при этом по сравнению с земным всего в два раза. Сколько времени может продлиться вынужденная субсветовая станция? Неделю, максимум две. Ну и что? Что из того, если его семья постареет на полмесяца или на месяц? Такие вещи в обыденной жизни неощутимы.
Успокоившись насчёт влияния эффектов теории относительности, Соколов, поразмыслив, отправился в плавательный бассейн. Он любил воду и в космосе отнюдь не изменил своих привычек, кроме того бассейн пользовался общей популярностью, и эксперт не без оснований надеялся встретить там кого-нибудь из своих товарищей и, на всякий случай, все-таки уточнить сведения об этих проклятых эффектах субсветовых скоростей. По пути ему встретился Корсаков. У Тимура было осунувшееся, утомлённое лицо, сразу чувствовалось, что он работал - провёл напряжённую бессонную ночь. О непрохождении гравитоволн и отсутствии связи с Землёй утром было объявлено официально, Тимура на завтраке не было. Мысленно связав оба эти факта, Соколов сочувственно спросил:
- Так и не ладится со связью?
Корсаков невидяще посмотрел на эксперта.
- Доброе утро, Александр Сергеевич. Соколов хмыкнул, разглядывая ставшего столь необычно рассеянным товарища.
- Что-нибудь случилось?
Тимур лучезарно улыбнулся, улыбнулся хорошо, без натяжки, хотя от усталости едва стоял на ногах.
- Случилось! Непрохождение волн, будь оно неладно.
- Это я знаю. - Соколов подозрительно разглядывал Корсакова: утомлён, измучен, а надо же - настроение хорошее. - Думал, что-нибудь ещё стряслось.
- Все страшное позади, Александр Сергеевич. Вы извините, тороплюсь - работаю с гравитостанцией.
Тимур удалился, причём пошёл он не в ходовую рубку, а к себе в каюту. Странно он работает с гравитостанцией! Покачивая головой и бормоча недовольно, что на корабле творится черт знает что, Соколов теперь уже нехотя поплёлся в бассейн.
Корсаков потом не мог объяснить даже самому себе, почему, внимательно и хладнокровно прослушав биение сердца и даже определив зону, в которой оно прослушивалось, он вдруг отдёрнул руку, вскочил и захлопнул дверцу шкафа. В этом поступке вылились все его чувства: страх перед неведомым и необъяснимым, брезгливость - мешкоподобное желеобразное существо отнюдь не выглядело хоть чуточку симпатичным, недоверие к самому себе, желание выиграть время и подумать как следует. Почувствовав слабость в коленях, Тимур сделал два шага и опустился, скорее упал в кресло. Передохнув, он начал было машинально стягивать с рук перчатки, но передумал. Мелькнувшая мысль, что разумнее было бы не снимать перчатки, а полностью облачиться в защитный костюм, заставила его бледно улыбнуться. Итак, на корабле, который находится в открытом космосе на удалении около полутора световых лет от ближайшей звезды, появился «посторонний». Корсаков наконец-то осознал этот факт во всей его неожиданности, непонятности и, если угодно, во всем его величии. Могли бы люди осуществить такую транспортировку на чужой корабль? Нет! Человечество ещё не доросло до этого, не видно даже подходов к путям решения такой задачи. Вывод мог быть лишь один: скорее всего, существо, находящееся в шкафу, и есть кикианин.
Тимур встал и, краем глаза поглядывая на шкаф, в волнении прошёлся по каюте. Неужели свершилось? Неужели это событие, происшедшее в его апартаментах глубокой ночью, и есть тот великий контакт с братьями по разуму, которого так ждало человечество многие столетия? Тимур не был потрясён, не испытывал благоговения или каких-нибудь Других возвышенных чувств. Скорее, он был разочарован, может быть, даже раздосадован. Примерно такую же досаду он испытал в юности, когда впервые увидел в подлиннике картины великого Леонардо да Винчи. Они были невелики по размерам, темны и, во всяком случае, выглядели заметно хуже прекрасных голографических репродукций, которыми он не раз любовался до этого. Великий контакт! Никто, в том числе и Корсаков, не знал, как он состоится, но во всяком случае ему представлялось нечто действительно великое. Конечно, это наивно и, видимо, глубоко субъективно, но Тимуру всегда представлялось, что великий контакт - это великий праздник. И вдруг - заурядный шкаф, похожий на термостат для хранения продуктов, а в шкафу нечто бесформенное и студнеобразное. Конечно, Тимур, как и все другие люди, не знал внешнего облика кикиан, но воображение назойливо, в разных вариантах, но упорно рисовало их ему изящными, одухотворёнными и прекрасными созданиями. Ведь все совершённое по-своему прекрасно, а разве разум, созревавший миллиарды и миллиарды лет, может быть несовершенным?
И всего-то, на что может откликнуться человеческая душа, - это уверенный, мощный, хотя и несколько торопливый стук сердца.
Тимур вдруг остановился, испуганный неожиданной мыслью. Может быть, шкаф на самом деле пуст и нет в нем никакого мешкообразного существа? Может быть, мешок - это сон, бред, сновидение, наваждение, иллюзия, мираж, галлюцинация - все, что угодно, но только не реальность! Тимур провёл рукой по лбу и машинально отметил, что она чуть подрагивает. Разыгралось воображение, а вслед за ним и нервы, это естественно, но это и плохо. Нет, хватит вариться в собственном соку, сомневаться в собственной неполноценности, брать всю ответственность за развивающиеся события на себя! Надо известить о случившемся командира и уже вместе с Лоркой решать, что и как, и разрабатывать