бывал --
везде люди. В разных условиях, на разных уровнях развития
цивилизации, но везде люди. И замашки у всех одни и те же. А
свои планеты есть в каждых реальностях. Так что бери шире --
каждая реальность -- как минимум вселенная.
Он махнул мне рукой и пошел к себе. Я прошла в ту часть
коридора, из которой можно было попасть на ленты эскалаторов,
движущихся наверх.
Подъем был медленный и долгий. Я думала об Извекове,
пытаясь заново прокрутить каждую сказанную им фразу, мне
хотелось знать, о чем он думает сейчас, оставшись в
одиночестве, там, в своей голой комнате и жуткой душной
спальне... Я не могла чувствовать усталости, но тем не менее
что-то было не так, не так, как обычно. Словно я опять была в
контакте с кем-то, кто был действительно усталым и измученным.
Чей-то отчаянный стон беззвучно повисал в воздухе, и я не могла
понять, в чем дело. Я чувствовала чье-то невыносимо безнадежное
горе.
"Не смей подглядывать за мной!" -- пришел оскорбленный
вопль Валерия, и я, поняв, что происходит, задернула между нами
занавес.

Глава 9.

Кустарник, разрозненные заросли которого тянулись вдоль
дороги к побережью, хорошо скрывал все, что попадало в густые
островки слегка пожухлой осенней зелени. Я уже давно
перемещалась по самой середине зарослей, но так как ветер в
этом месте был довольно сильным, колебания ветвей, которые я
невольно вызывала, не могли привлечь ничье внимание. Мои
лохматые рыжие уши цеплялись за каждую ветку, и если бы я могла
чувствовать боль, я уже давно взвыла бы. И почему Извеков
решил, что мне лучше быть лохматым спаниэлем? Насколько было бы
удобнее перемещаться по пересеченной местности, будь я, к
примеру, черным бультерьером...
Прибывавшие в течение последних двух недель машины
спецназа и службы безопасности не стали скапливаться в городе,
а медленно заключали Сылве в кольцо. Городок наводнился
множеством молодых спортивных мужчин, одетых в штатское, но тем
не менее чем-то очень друг на друга похожих. Они не производили
лишнего шума, только изредка доставалось бродячим живым
собакам, да некоторые из зомби получили несколько
дополнительных дырок в шкуре. В стане врагов Валерия Извекова
зрел какой-то хитрый план.
Валерий не устраивал мне больше своих визуальных сеансов и
оборвал всякую явную связь Рая с Сылве. Каждую ночь он таскал
меня по городу, высматривал, слушал, прячась по углам и кустам,
не доверяя до конца своим ночным телепатическим посещениям
чужих снов, и ничего почти не говорил мне о том, что он
собирается предпринимать. Но когда мы возвращались обратно в
Рай, он снова и снова водил меня из одной двери в другую,
влезая в различные реальности. Чего я только ни насмотрелась за
это время!
За многочисленными дверями Рая скрывались самые
разнообразные и удивительные миры. Многие были похожи на нашу
обычную жизнь, но всевозможные нюансы в природе, манерах людей,
деталях материальной культуры были настолько поразительны, что
каждая реальность, в которую я попадала, представлялась
сказкой: то смешной, то подозрительно опасной, то открытой и
доброжелательной, то откровенно и неприкрыто страшной. Многие
из увиденных мной в реальностях деталей были удивительно мне
знакомы: я не раз читала о подобных мирах в романах "фэнтези".
Раньше я всегда поражалась богатой и нестандартной фантазии
писателей, удивляясь совершенно невероятным ходам, сюжетам и
ирреальной атмосфере книжных событий. Мне казалось, что я сама
никогда бы не додумалась ни до чего подобного. Теперь же мне
стало понятно, что они просто воплотили на бумаге все то, что
когда-то лично видели во сне. Они всего лишь умели хорошо
запоминать свои сны и, несомненно, обладали даром связывать
кусочки собственного восприятия в некое целостное и почти
материальное произведение.
После нашего визита в "каменный мешок" Валерий изменился.
Изменился так резко, что я не могла решить, к добру это или к
худу. Ни разу больше я не услышала от него никаких бредовых
прожектов, ни разу не вел он со мной своих пространных
"рекламных разговоров". Кажется, он совсем не трогал мой мозг,
я не чувствовала больше в себе никаких привнесенных ассоциаций.
Он уже не держал меня "на коротком поводке" во время наших
ночных прогулок: я могла сама решить, куда мне пойти. Поэтому
сегодня, когда наша стая выскочила из Рая на темные промерзшие
под резким осенним ветром улицы Сылве, я почти сразу же
отделилась и по затененным углам короткими перебежками
устремилась на окраинное побережье. Я знала, что там, как и
повсюду вокруг Сылве, расположились спецмашины и люди,
присланные сюда, видимо, благодаря настойчивости требований
капитана Зинченко. Мне нужно было разобраться самой в
происходящих в Сылве переменах, если уж Извеков не хотел
делиться со мной результатами своих изысканий. Я не хотела ни о
чем спрашивать Извекова напрямую, так как его необычное
поведение в последнее время не внушало мне доверия. Раньше его
намерения были весьма прозрачны: защитить свое детище любой
ценой и любыми средствами. Сейчас же было совершенно непонятно:
владеют ли им все те же великие цели преобразования мира, или в
его больном сознании произошло что-то необратимое. Мне
необходимо было узнать о намерениях Валерия и о планах его
врагов. Но все это нужно было сделать так, чтобы первый ничего
не знал о моей неизжитой непримиримости, а вторые ни за что не
догадались бы о моем нынешнем так называемом "существовании".
Кроме этого, а вернее, прежде всего остального меня влекло
в гущу событий совершенно другое. Я долго не хотела
признаваться в этом самой себе. Я честно старалась смириться со
своим положением, не думая о прошлом, а если и думать, то, по
возможности, отвлеченно. Но тянущая тоска непременно
прорывалась в самое неподходящее время, вызывая не просто
смятение, но почти физическую боль, хотя болеть у меня было
совершенно нечему. Эта боль вызывала видения, похожие на
визуальные "прямые репортажи" Валерия. Мучительные сцены
возникали в самое неподходящее время, застилая глаза и
выдергивая меня из реальности. Одно время я хотела рассказать
обо всем Валерию, думая, что он найдет способ избавить меня от
этих видений. Но потом я решила, что правильнее будет
промолчать. Потому что поняла, что постоянно жду этих видений.
Я в них по-прежнему была вместе с братом и Олегом.
Это были куски, выхваченные из прошлого: иногда неприятные
сцены, воспроизводящие какие-то тяжелые, болезненные события,
иногда перед моими глазами прокручивался невинный фрагмент, но
и то, и другое доводило меня до бешенства, до полного
исступления. Наверное, следовало послушаться Валерия и снимать
напряжение, участвуя в жестокой охоте стаи под
предводительством серого ротвейлера. Но, с ужасом чувствуя, что
мне необходима эта охота, и, что было страшнее всего, что мне
этого по-настоящему хочется, я запретила себе это. Не столько
потому, что меня останавливали какие-то моральные устои. Про
мораль в моем положении простительно было не вспоминать вовсе.
Мне хотелось все же довести себя поскорее до края, за которым
наступит долгожданное освобождение от мертвой оболочки. Я
видела, как озабоченно смотрел на меня Валерий, особенно в
последние дни. Значит, он понимал, что край близок.
Поэтому уже несколько вечеров подряд я обегала все посты
сил безопасности, что размещались вокруг города. У меня не было
другой возможности ни увидеть своих близких, ни понять, нашли
ли они способ смести к черту эту кошмарную глыбу, которая
только на моих глазах засосала в себя столько жизней из
различных реальностей. Кроме того, я знала, что уже среди
новоприбывших в город бойцов отрядов спецназа есть несколько
жертв. Их еще не хватились, но я знала, что они уже мертвы,
причем Валерий не стал задерживать их сознание в этой
реальности, а предоставил их душам следовать туда, куда им
хотелось. Просто проследив за ними, Валерий не стал ни во что
вмешиваться, не стал пускать в ход ни одну из своих
способностей, что тоже стало для меня тревожным знаком. Извеков
словно бы самоустранился от своей роли всеобщего благодетеля.
Поэтому, пробираясь по кустам по направлению к стоящей в
центре зарослей машине, я была почти уверена, что Валерий не
станет мешать мне. Вряд ли моя вылазка в непосредственной
близости от противника интересует его.
Когда стало возможно различить силуэты двигающихся вокруг
машины людей, я остановилась, чтобы оценить обстановку прежде,
чем подобраться поближе.
В центре поляны стоял серьезно экипированный трехосный
джип, подобный тем, что спецподразделения использовали для
ведения локальных боевых операций. На крыше машины горел
укрепленный панорамный прожектор, но сектор освещения был
перекрыт специальным колпаком. Доносилась музыка: кто-то в
машине включил магнитофон. Десятка два человек сновали вокруг
машины, занимаясь, кажется, ее оборудованием. Это удивило меня:
дня им, что ли, мало? Объяснение могло быть только одно:
подготовка шла полным ходом, ночные манипуляции с техникой
производились не из желания скрыть свои действия от противника,
просто время было им дорого.
Свет прожектора довольно хорошо освещал поляну и
разложенные на ней предметы. Это было какое-то оборудование,
его-то и устанавливали на машину, которая, ощетинившись
какими-то трубками, датчиками и приспособлениями, уже
напоминала передвижную научную лабораторию. За Извекова решили
взяться всерьез.
Какой-то человек прохаживался от одного места к другому,
склонялся вместе с кем-нибудь над оборудованием, отдавал
распоряжения, объяснял, время от времени ободряюще похлопывал
кого-то по плечу. Этого человека я никогда не видела раньше.
Мне не видно было его лицо, оно было плохо освещено и по нему
все время пробегали тени. Но фигуру его, невысокую,
атлетическую, необычно грациозную в своей мощи, я точно видела
впервые.
Медленно и осторожно, задевая за все ненавистными
лохматыми ушами, я поползла в самой гуще кустарника вокруг
поляны. Немного продвинувшись в ту часть, которая до сих пор
была от меня затемнена, я наконец увидела тех, ради кого я и
предприняла свою вылазку. На краю поляны, на каких-то ящиках
сидели Юрий и капитан Зинченко.
Самые разные ощущения охватили меня, от радости за то, что
с братом все в порядке, до тоски и отчаяния. Захотелось
выскочить из кустов со всей собачьей прытью и, не имея
возможности ни на что большее, прижаться лохматой мордой к
ногам Юрки. Возможно, я так бы и сделала, если бы вокруг не
было столько постороннего народа. Мне ничего не оставалось, как
затаиться и навострить уши.
Зинченко, живописно жестикулируя, рассказывал что-то. Как
я поняла, это касалось шума, который ему пришлось поднять для
того, чтобы власти зашевелились. Юра поигрывал зажигалкой,
почти непрерывно ею щелкая, и от этих его манипуляций лицо его
все время освещалось холодным пламенем. Слушая Зинченко,
который, насколько я знала, умел достаточно артистично подавать
любую информацию, Юра то хмурился, то тихо смеялся.
То, что брат смеется, успокоило меня. Значит, он выдержал.
Прошел уже месяц с той ночи, когда я ушла из их и своей жизни в
мое теперешнее пограничное состояние. И давнишние слова
Извекова о том, что ребята смирятся и у них будет все хорошо,
воспринятые мною тогда чуть ли не как кощунство, были
совершенно справедливы.
Зинченко на полуслове замолчал и обернулся назад. Юрка
тоже оборвал смех и оглянулся на копошащихся в темноте людей.
-- Где он? -- нетерпеливо произнес Юра.
-- Не вижу, -- отозвался Зинченко.
-- Я просто выхожу из себя, как только он исчезает из вида
больше, чем на пять минут, -- вздохнул Юрка. -- Черт знает, что
у него на уме. Пойди, поищи его, Игорь.
-- Да пошел ты... Что он, ребенок? -- проворчал Зинченко.
Юрка поднялся, подхватив свой костыль, и пошел к машине.
Зинченко в досаде тихо выругался.
Где-то справа, совсем рядом затрещали кусты, и на поляну
выбрался человек. Отряхиваясь, он приблизился к Зинченко и
осветил его ручным фонарем.
-- Ну, что? -- возмущенно спросил Зинченко, заслоняясь
рукой. -- Где ты шляешься?
-- А что такое? -- мрачно осведомился Олег. Я поразилась
тому, что не узнала его сразу же.
-- "Что такое"! -- передразнил его Зинченко. -- Какого
черта ты делал там? Орешин думает, что ты с ребятами возишься.
-- Да что толку от этих железок? -- возмутился Олег. -- Я
не собираюсь глупостями заниматься. Неужели не осталось умных
людей, которые могут понять, что штурм, даже подкрепленный
последними достижениями науки, совершенно бесполезен. Это все
равно, что муравьям штурмовать небоскреб. Ты же утверждал, что
наверху тебя поняли правильно!
-- Так и есть. Или ты думаешь, сюда зря прислали столько
народа?
-- Да ну... -- Олег проглотил готовое вырваться
ругательство. -- Кому от этого станет легче?
-- Тебе может быть и не станет... И все-таки, какого черта
ты ушел один? Орешин запретил тебе шляться одному.
-- Да плевать мне на его запреты, -- отмахнулся Олег.
Зинченко нетерпеливо взмахнул руками:
-- Это мне плевать на твое плохое настроение! Дисциплина
одна для всех. Не зарывайся, парень! Ты лучше меня знаешь, что
может с тобой произойти на этих милых тихих улицах.
-- Самое страшное, что могло со мной произойти, уже
произошло.
Зинченко уже исчерпал весь свой арсенал средств мирного
увещевания, поэтому он вскочил с ящика, схватил Олега за
шиворот и резко притянул его к себе:
-- Вот что, печальный рыцарь! Порядок здесь устанавливаешь
не ты, и даже не я и не твой босс! Сказано -- ни шагу в
одиночку! И если будешь продолжать свои вольные прогулки при
луне -- посажу под арест! Аниров здесь отвечает не только за
успех операции, но и за каждого из людей! Ты же не в состоянии
ответить даже за себя!
Олег оторвал руки Зинченко от своей куртки и пробормотал:
-- Ну, ладно, ладно... Оставь меня.
-- Кретин! -- зло бросил Зинченко и, повернувшись, ушел в
темноту. Олег сел на его место и положил рядом с собой
зажженный фонарь. Его свет ударил мне прямо в глаза. Мало того,
что свет совершенно ослепил меня, я еще и потеряла возможность
двинуться, потому что каждое мое движение могло быть сразу же
замечено. Я застыла, как окаменев, благо это не составило мне
труда: я не реагировала на холод, от которого любая другая
собака давно бы изъерзалась.
-- Где ты был? -- раздался голос Юры.
-- ходил к озеру, -- буркнул Олег в ответ.
-- Почему Зинченко такой взвинченный?
-- Догадайся.
-- я не гадалка. Ты дождешься, что нас с тобой посадят в
машину и вывезут под охраной в Кепу.
-- Пусть попробуют, -- хмыкнул Олег. -- Мы с тобой никому
не подчиняемся.
-- Все здесь, и спецназовцы, и группы безопасности, и мы
тоже -- все подчиняемся Анирову... Да почему же я должен тебе
это напоминать?!.. -- взорвался Юрий.
Вот это да! Напоминать об этом, действительно, не было
никакой необходимости. Если Николай Аниров собственной персоной
посетил Сылве, то он и только он мог командовать здесь всем.
Это имя было мне известно давно. Оба, и Олег, и Юра
рассказывали мне об этой легендарной личности, но, вероятно
из-за восторженного безграничного уважения, с которым были
преподаны мне в свое время эти рассказы, я думала об Анирове
скорее как о некоем символе, нежели как о живом человеке.
Николай Аниров мог справиться и справлялся с организацией
и исполнением любой задачи, как бы невыполнима она ни была --
так вытекало из рассказов. Его служебная принадлежность так и
осталась для меня тайной, но он имел непосредственное отношение
ко всему, чем занималась в свое время служба безопасности.
Видимо, так было и сейчас. И если Аниров взялся за дело, можно
было ожидать всяких неожиданностей и, во всяком случае,
совершенно непростительно для простых смертных было бы
сомневаться в грядущем успехе.
-- Не кричи, -- примирительно отозвался Олег в ответ на
яростное возмущение друга.
-- Ты бы лучше не с Игорем цапался, а подобрал бы себе
что-нибудь из арсенала Анирова.
-- Не даст.
-- Даст. Я договорюсь. Николай доверяет нам.
-- Тебе, -- поправил его Олег.
-- Мне, -- согласился Юра. -- Он давно меня знает.
-- Он и меня знает. И поэтому ничего мне не даст.
Юрка рассмеялся. Видимо в прошлом они имели дело с
Анировым. И тот, без сомнения, успел составить об Олеге
определенное мнение.
-- Да и не нужно мне ничего из его железок, -- добавил
Олег.
-- Не скажи, все эти приборы кое-что могут. Определили же
с их помощью сферу действия этой пирамиды.
-- Ну и что нам от этого, -- возмутился Олег. -- Я и без
его приборов знаю, что дальше, чем на три километра от Рая
оборотни не отходят. Все поручения Извекова за пределами Сылве
выполняются нормальными людьми. Если их, конечно, можно назвать
нормальными... А почему это змеиное гнездо не распространяется,
и с какими целями Извеков затеял все это -- приборы нам все
равно не скажут.
-- Да и Извеков тебе не скажет.
-- Верно, потому что я убью его раньше, чем он сможет хоть
что-нибудь сказать, -- отчеканил Олег.
-- Не поэтому, а потому что, боюсь, он сам не знает, для
чего он это все делает и как у него все это получается, --
заметил Юра. И я почувствовала восторг от того, что и без моей
информации Юрка, как всегда, на правильном пути.
-- Ты что, старик, все он прекрасно знает! Эти его
теории...
-- Еще Александр считал, что все это чушь.
-- Что чушь? Зомби чушь? Сны чушь? Стремительное
разложение трупа тоже чушь? Сам Александр -- это что,
по-твоему, тоже... -- взвился Олег.
-- Слушай, Середа, с тобой стало совершенно невозможно
разговаривать!
-- Извини, -- сдержанно произнес Олег и замолчал. Спустя
несколько секунд Юра продолжил уже спокойно:
-- Александр считал, что все теории его брата -- полнейшая
белиберда, что Извеков сошел с ума и действует по наущению
кого-то куда лучше разбирающегося в вопросах сознания. Валерий
будто бы сам не знает точно, ради чего он делает все это...
-- Знаешь, чего я не понимаю, Юрка? ЧТО именно делает
Извеков. В чем заключается его деятельность? То, что он что-то
там понял про разделенное сознание, это еще не действие Первое
его действие -- постройка Рая. Все, что удалось узнать, это то,
что десять лет назад Извеков под соусом какого-то
новоиспеченного СП взял в долгосрочную аренду огромную площадь
в Сылве под строительство санаторнокурортного комплекса. В
Сылве потекли невероятные суммы от зарубежных партнеров. Но
постепенно иностранцы как-то затихли, и к концу грандиозного
строительства ни о каких курортных комплексах никто и не
вспоминал. Зарубежные партнеры Извекова до сих пор отрицают
свою причастность к его планам и утверждают, что громадные
вложения, осуществленные ими, были сделаны под влиянием
внезапного необъяснимого порыва, чуть ли не в
полузагипнотизированном состоянии. Ни от своих вложений, ни от
Извекова они ничего не ждали и не ждут, и вообще никаких
претензий к нему никто из них предъявлять не собирается... Саша
Извеков, которого замордовали служебными проверками в течение
всех лет строительства, действительно ни о чем не знал и к
планам брата не имел отношения...
-- До тех пор, пока не стал зомби... -- вставил Юра.
-- Ну да... Многое с его помощью мы выяснили, но до сих
пор не поняли главного: что там внутри происходит? Кто там
живет? Как туда попадает? И, самое важное, зачем Извекову эта
пирамида?
-- Александр сказал, что внутри можно перемещаться по
реальностям.
-- Я не про то. Зачем?! Что, Извеков хочет сделать для
человечества некое подобие диснейленда для развлечения в иных
мирах? Какая ерунда! -- фыркнул Олег.
-- Правильно. Получается, что истинные цели всего этого
определяются, ставятся и...
-- ...осуществляются кем-то другим, но руками Валерия
Извекова, -- перебил Олег.
-- Нахватался у Катьки дурных привычек!.. -- возмущенно
фыркнул Юра.
-- Не смей! -- изменившимся голосом оборвал его Олег.
Воцарилась напряженная тишина. Невольно была затронута
запретная тема: упомянуто мое имя.
-- это нечестно, босс. Мы договорились, -- произнес Олег.
-- Господи, чего ты от меня хочешь? -- устало отозвался
Юра. -- Не надо так реагировать. Я же не...
-- Ладно, замяли, -- отмахнулся Олег. -- Лучше вернемся к
теме... Если мы даже захватим Рай и убьем Извекова, мы не решим
этим проблему. Александр, наверное, был в этом абсолютно прав.
Если бы он сейчас был здесь, он бы мог, наверное, подкинуть еще
несколько идей. Он был сильный парень. Просуществовать три года
живым трупом и копить информацию в надежде, что мы все-таки
вернемся к этому делу -- это не каждому под силу.
-- Под силу ли это будет ей... -- Юрка осекся, но Олег на
этот раз промолчал.
-- Ну что, решили что-нибудь? -- раздался внезапно низкий
твердый незнакомый голос. Олег взял фонарь и отвел его в
сторону, чтобы осветить говорившего. Вместе с Зинченко к
ребятам подошел тот самый человек, чей мужественный силуэт я
приметила на поляне. Теперь я разглядела его лицо. Это был уже
немолодой мужчина лет пятидесяти с приятными чертами,
выглядевший несколько усталым, но решительным. Казалось, что
этому человеку неведомо такое чувство, как растерянность. Я
нисколько не сомневалась, что это легендарный Николай Аниров --
глядя на эту уверенную в себе властную физиономию все вокруг
должны были тоже обретать некоторую уверенность. На это,
возможно, и рассчитывал Аниров, как все талантливые командиры,
прекрасно разбирающийся в психологии.
-- А что мы должны были решить? -- уточнил Юра.
-- Я предлагаю тебе, Орешин, уехать в Кепу, -- подсказал
Зинченко.
-- Когда это ты мне предлагал? -- удивился Юра.
-- Вот сейчас и предлагаю. Там тоже будет много работы.
Твой личный опыт в этом деле будет там очень кстати.
-- Николай Сергеевич, капитан Зинченко имеет право
устранить меня? -- повернулся Юра к Анирову.
-- Нет, но это вполне могу сделать я, -- ответил он.
Положив руку на плечо Юрия, Аниров отвел его на несколько шагов
в мою сторону. Они остановились совсем рядом с моим убежищем.
-- Послушай, сынок, -- спокойно сказал Аниров, -- Зинченко
прав, тебе стоит уехать. И забрать с собой Середу. Он наделает
глупостей, это я чувствую.
-- Неужели один калека может так сильно помешать вашему
воинству? -- усмехнулся Юра. -- И не надо пренебрегать Олегом.
Та глупая история, из-за которой вы, Николай Сергеевич, имеете
зуб на него, давно уже неактуальна. Середа -- отличный
профессионал... Поймите, этот сумасшедший подонок Извеков убил
мою младшую сестренку. И я шага не сделаю отсюда. Я смогу
постоять за себя, если что...
-- Я понимаю, -- вздохнул Аниров и хлопнул Юрку по плечу.
-- Хорошо, что я тебя знаю, иначе... Будешь передвигаться в
этой машине. Подчиняешься лично мне.
-- Только вам?
-- Да.
-- Спасибо, Николай Сергеевич.
Тут Олег сделал рывок в сторону, одновременно выхватывая
пистолет и направляя на меня фонарь.
-- Эт-то еще что?! -- рявкнул он и два раза выстрелил в
меня.
Я почувствовала два толчка.
-- Спятил он, что ли? -- Аниров устремился к Олегу.
-- Там какая-то тварь в кустах!! -- Олег рванулся в мою
сторону и выстрелил еще два раза.
Не так-то просто оказалось выскочить из густого кустарника
на чистое место. Я зацепилась за что-то, свет ослепил меня, я
зажмурила глаза. Еще два толчка пули навели меня на мысль, что
стоит изобразить попадание. Я отчаянно заскулила.
-- Обычный пес, -- послышался спокойный голос Анирова. --
Приблудный.
-- Середа, прекрати сейчас же! -- закричал Зинченко.
Кто-то отвел фонарь в сторону. Я открыла глаза и увидела, как
Зинченко и Аниров пытаются удержать Олега. Аниров выкрутил у
него пистолет и сунул его Олегу за ремень:
-- Остынь, парень!
-- Нельзя же стрелять в каждого несчастного пса! --
возмутился Зинченко. Он был известным собачником и одинаково
нежно относился к псам всех пород и любого "социального
положения". Я давно об этом знала. Я была ему благодарна за
порыв и за то, что он удержал Олега от дальнейшей расправы, но
то, что случилось дальше, никак не входило в мои планы. Мне
нужно было теперь, чтобы они забыли обо мне, чтобы я незаметно
могла выбраться из зарослей и оказаться вне зоны их
досягаемости. Но Зинченко, отобрав у Олега фонарик и, уменьшив
силу света, подошел к кустам и посветил на меня. Мне ничего не
осталось, как зажмуриться и заскулить.
-- Бедная псина. Этот маньяк ничего перед собой не видит,
везде ему мерещатся всякие страсти. Ничего, псина, не бойся, мы
тебе поможем...
Присев на корточки, он стал вынимать меня из кустов.
-- Ох, да ты большая и тяжелая, псина... Ты скотина,
Середа, она почти не дышит!
-- Я очень этому рад, -- злобно бросил Олег, перезарядив
пистолет.
-- Тебе не кажется, Игорь, что он слишком крупный для
спаниэля? -- спросил Юра, и я почувствовала, каким
подозрительным тоном был задан вопрос.
-- Ну и что? Помесь, наверное...
-- Не помесь, -- раздался голос Анирова. -- Экстерьер
чистокровной собаки. Но вот размеры, действительно...
-- Ребята, странно, -- руки Зинченко ощупывали меня. Я
тихонько поскуливала, совершенно не представляя, что
предпринять. -- Я не могу найти рану. Середа не мог промазать с
такого расстояния...
Если бы я могла, я сейчас же изобразила бы потоки крови,
но увы...
-- Ребята, вы можете опять скрутить меня, но эта тварь --
оборотень! -- Голос Олега прозвучал зловеще. -- И он шпионил за
нами!
-- Игорь, я боюсь, что он прав, -- отозвался Юрка.
-- Так, -- заговорил, наконец, Аниров, -- Держите его
крепче.
Руки, сильные и тяжелые, грубо вцепились мне в уши.
Теперь, кроме Зинченко, меня держал кто-то еще. Вокруг
усиливался гомон переговаривающихся людей, которые не замедлили
сбежаться на выстрелы и возню.
"Валерий!" -- в панике позвала я, не надеясь, что он
отзовется. Ответ пришел через секунду.
"Я рядом. Я близко. Проблемы?"
"Да." Он замолчал. Наверное, пробовал установить
визуальный контакт.
Через полминуты я услышала: "Укуси. Вырвешься."
Я попробовала принять позу, позволяющую дотянуться зубами
до кого-нибудь, но тщетно. Они были сильнее.
"Нет. Не могу."
-- Свет! -- скомандовал Аниров, и в морду мне брызнул свет
мощного фонаря.
-- Пес как пес, -- недоверчиво проворчал Зинченко. --
Только крови почему-то нет.
вторая пара рук, держащая меня, потянула за уши, заламывая
голову назад. Я поняла, что мертвые кости вряд ли выдержат,
если человек увеличит усилие.
-- Орешин, ты ему голову отломишь! -- в замешательстве
пробормотал Зинченко.
-- Олег, дай мне твою монету, -- прозвучал прямо над моей
мордой голос брата. Одновременно одна его рука освободила мое
правое ухо, вторая же еще крепче сжала левое.
-- Держи, -- сказал Олег.
Рука Юрки прошлась по моей шерсти. И только теперь я
поняла, зачем Валерий сделал меня спаниэлем. Чтобы я, случайно
соприкоснувшись с серебром, не всякий раз чувствовала боль.
Густая вьющаяся шерсть была для этой цели как нельзя кстати. Но
ведь это не решение проблемы, если я попалась. Сейчас Юрка
найдет подходящее место...
"Валера, помоги мне!"
"Вся стая вокруг меня. Мы готовы."
"Нет, Валера! Не смей!"
Я представила себе, как стая жмется неподалеку, готовая
напасть.
"Придумай что-нибудь, Извеков!"
"Кроме атаки? Что же я могу придумать?"
Что-то ткнулось мне прямо в нос. В тот же момент каждая
мертвая клеточка словно превратилась в живую, и раскаленное
железо вылилось на мое тело. Как же стало больно!!.. Несколько
секунд невыносимой боли закончились полным провалом сознания...
Звуки возвращались, прорываясь сквозь ватную пелену. Боль
ушла, оставив сильную неприятную дрожь. Гораздо ближе, чем
внешние звуки, настойчиво раздавался призыв Извекова:
"Катя! Катя, отзовись!.."
"Избавь меня от этого, Валерий..."
"Я запускаю превращение..."
Что? Так... Значит, в течение полуминуты замученный болью
оборотень на глазах двух десятков людей превратится в живой
труп. Эффектно. И совершенно невозможно. Среди них Юрка и Олег.
Они не должны понять, кто у них в руках...
"Валера, нет!.."
"Я все понял, Катя. Даю отбой."
-- Он, кажется, очнулся, -- раздался надо мной голос
Анирова. -- Неужели мертвое существо может так кричать? Это же
какой-то не собачий вопль...
До меня не сразу дошло, чей вопль они обсуждают. Но
вспомнив, как подействовало на Александра серебряное кольцо, я
все поняла. Свет фонаря был уже не таким сильным, кто-то
уменьшил освещенность, и я смогла приоткрыть глаза.
Множество голов склонялись ко мне с разных сторон и с
почтительного расстояния. Зинченко и Юра продолжали держать
меня. Олег и Аниров стояли рядом с ними.
-- Приложи-ка ее еще раз, возможно это что-нибудь даст
нам, -- Олег снова протянул Юре серебряную монетку на цепочке.
Я взглянула Олегу в лицо. Какая непростительная, глупая
неосторожность! Наши глаза встретились.
Возможно, мне просто показалось, что это тянулось так
долго, но тогда я смотрела на его лицо и видела, как постепенно
тает густая черная ненависть в его глазах. На смену ей пришло
недоумение, замешательство...
Аниров вскинул свой фонарь, яркий свет ослепил меня.
-- К черту! -- заорал Олег, фонарь прыгнул, свет исчез. Я
увидела, как Олег, вырвав фонарь у Анирова, бросает его на
землю. Повернувшись ко мне, Олег снова пристально всмотрелся,
было видно, что он боится узнать что-нибудь знакомое в глазах
оборотня... И он увидел именно то, чего боялся.
-- Боже, у него человеческие глаза, -- заикаясь, произнес
Зинченко.
Мы с Олегом продолжали смотреть друг на друга. Руки Олега
медленно поднялись к лицу. Он закрыл ладонями щеки, повел руки
выше, к вискам, запустил пальцы в волосы. Губы его беззвучно
шевельнулись.
"Валера! Я тебя умоляю..."
"Катя, ты уверена?.."
"Да, Валерий, пока они еще ничего не поняли, пожалуйста!"
"Но может быть?.."
"Это невыносимо! Они не должны были ничего видеть. Оборви
все это, пока не поздно, я тебя умоляю!"
Извеков больше не ответил мне.
Олег сделал шаг вперед. Юрка, который, видимо, не мог
понять, что происходит, выпустил мою голову, встал и шагнул
навстречу Олегу, озабоченный внезапной гримасой, исказившей
лицо друга.
-- Оле-ег! -- повелительно позвал Юра, преграждая ему
дорогу.
И тут что-то с напором ворвалось в меня. Почти физически
ворвалось, словно вспарывая по швам кожаный мешок. Все потухло,
почернело, и только невероятное чувство неожиданно нахлынувшей
свободы заглушило возникший было внезапный страх.
-- Эй, ребята, а пес-то умер! -- раздался голос Зинченко.
Сначала я не поняла, что случилось, где я теперь, почему
голоса переместились куда-то в сторону от меня...
Но вот же, вот она, поляна. Люди, толпящиеся вокруг
лежащей на земле крупной каштаново-рыжей собаки. Вот и я,
бестелесная, невидимая, легко и незаметно приближаюсь к ним.
Все на месте, только ничто и никто не сковывает меня...
Валерий сделал все, что нужно было сделать. Все-таки он
молодец! Вырвал меня из собачьей шкуры, теперь ч свободна.
"Мне жаль, что до этого дошло," -- отозвался вдруг
Извеков.
"Спасибо тебе. Все это было бы совершенно ненужным
потрясением для них..."
"Наплевать мне на них!" -- возразил Валерий и замолчал. Но
я чувствовала его незримое присутствие. Он не порвал контакт,
он вместе со мной следил за событиями.
Собака была неподвижна. Ее трепали, переворачивали,
ерошили густую шерсть. Аниров помогал Зинченко, и было видно,
что оба они в недоумении.
-- Все-таки попробуем еще раз серебро, -- приказал Аниров.
-- Олег, дай твой медальон.
-- Идите вы все к черту, -- глухо отозвался Олег. Он
опустился рядом с Зинченко, приподнял собачью голову.
-- Господи, -- вырвалось у Анирова. Глаза собаки
съеживались, как резиновые шарики, выпускающие воздух через
микроскопические дырочки. Через несколько секунд Зинченко с
возгласом, в котором смешались удивление и ужас, поднял за
волоски отслоившийся склизкий клочок шкуры. Труп собаки на
глазах превратился в бесформенную кучу гниющей грязи, из
которой торчали рыжие клочки шерсти.
-- Немедленно закопать, -- распорядился Аниров. --
Самойлов и Хромчук! Остальные по местам. Никакого обмена
мнениями с другими постами!
Люди потянулись по своим делам. Зинченко, отойдя в сторону
и присев на корточки, старательно вытирал руки о влажную траву.
Олег ни на шаг не сдвинулся, глядя, как двое парней принимаются
за рытье могилы.
Мысль о том, что это моя могила, моя собственная, привела
меня в состояние, близкое к буйному веселью. Наверное, это была
своеобразная истерика. Ну кто бы мог подумать, что яма, в
которую сбросят мгновенно издохшего и сгнившего оборотня, на
самом деле -- моя могила?!
Хотя, я ошибалась, считая, что никто не мог такое
подумать. По лицу Олега было видно, что он думает именно об
этом. Но радость и облегчение, наступившие после моей
окончательной смерти, навеяли мне такую эйфорию, что я даже не
могла сразу оценить, в каком состоянии мои друзья. Пока я
только знала, что предотвратила дальнейшее развитие событий,
которые не имели права происходить.
Зинченко закончил вытираться и подошел к ребятам.
-- Чертовщина какая-то, -- проворчал он и кивнул на Олега.
-- А с Середой что еще опять случилось?
-- Сам не пойму. Он что-то увидел у этой собаки.
-- Он просто посмотрел ей в глаза, -- пожал плечами
Зинченко.
-- В глаза? А что глаза? -- переспросил Юра.
-- Ты разве не видел?
-- У этой не видел. Я просто знаю, что они человеческие.
Но мне сзади не было их видно так, как вам...
-- Обычные глаза. Самые банальные. Темно-серые. С желтыми
пятнышками вокруг зрачка... Орешин, что с тобой?!
-- Ничего, -- Юра, лица которого я не видела, медленно
побрел к Олегу.
Зинченко, заколебавшись, идти следом или нет, остался на
месте. Вряд ли он что-нибудь понял, но он был достаточно
чутким, чтобы оставить друзей в покое.
-- Пойдем отсюда, Олежка, -- Юра тронул Олега за локоть. Я
ожидала взрывной реакции, но Олег спокойно возразил:
-- Разве ты не понимаешь, что произошло?..
-- У многих сотен миллионов мужчин и женщин серые глаза.
-- это пустая отговорка, старик, -- Олег повернулся к Юре
и взглянул ему в лицо. -- Мне ли не знать ЭТИ глаза... И не
говори, что я свихнулся. Я сейчас, как никогда, в своем уме.
-- И все же, ты МОГ ошибиться. Я ХОЧУ, чтобы ты ошибался.
-- Оборотни Извекова ходят стаей. А этот был здесь один и
прятался, подслушивая нас...
-- Олежка, дружище, пожалуйста... Зачем ты?..
-- А затем, -- Олег стиснул плечи друга и, встряхнув его,
четко и спокойно произнес: -- Ей было плохо, и она пришла к нам
с тобой. А мы отловили ее и пытали своими руками. И убили.
Понимаешь, что мы с тобой сделали?
Юра закрыл глаза. Было видно, как дрожат его челюсти,
стиснутые в судорожном напряжении.
Единственное, чего мне хотелось в эту минуту: объяснить
все ребятам, чтобы не мучались они бессмысленным сознанием
вины. Тем более, что никто, кроме меня, не виноват в том, что
они снова переживают такую муку. Но увы, я никак не могла это
сделать.
Самойлов и Хромчук, молча копавшие в двух шагах от ребят,
остановили работу и переглянулись, глядя на странную сцену.
Затем один из них что-то шепнул другому и, воткнув в землю
лопату, поспешно пошел к машине.
"Извеков!"
"Да? Тебе опять нужен подонок Извеков." -- горько отметил
Валерий.
"Как мне теперь быть? Я не хочу больше этого видеть."
"Ты капризничаешь. Хочу, не хочу, могу, не могу. Я не бог.
Я не могу воскресить Екатерину Орешину. Никто не просил тебя
приходить сюда. Ты сама заставила их страдать, теперь некого
винить в этом."
"Валерий! Не может быть, чтобы все так осталось!"
"Прости меня. Я очень зол. Но я не хочу больше удерживать
тебя. Ты еще можешь быть счастливой. Ты даже не представляешь,
куда ты сейчас попадешь... Это красивый спокойный мир, почти
точная копия нашего мира. Все узнаваемо, все, что тебе дорого,
снова будет с тобой. Даже больше, чем ты можешь себе
пожелать..."
Неожиданно прорвавшийся у Валерия поток красноречия вызвал
во мне отчаянный протест. О каком красивом мире и покое можно
говорить, когда все так тяжело и отвратительно...
"О чем ты, Извеков? Предел моих мечтаний -- суметь
когда-нибудь заплакать."
"Бедная девочка... Это так просто. Прости, что не сделал
этого раньше..."
Переполнявшая меня лавина горя неожиданно ослабла. Я
впервые после долгого мучительного перерыва поняла, что дышу.
Глубокий медленный вдох вдруг прервался, и рыдания взорвали,
наконец, накопившееся напряжение, и теплые слезы потекли по
щекам.
-- Спасибо, спасибо тебе, Валера!.. -- я словно издалека
услышала свой плач, и сразу же кто-то нежно привлек меня к
себе, и я почувствовала мягкие губы, осторожно собирающие с
моего лица обильные соленые слезы.
-- Проснись, проснись скорее, -- услышала я испуганный
голос Одера.
Окончательный сильный толчок, сбивший с меня пелену
ночного кошмара, наконец рассеял последние остатки забытья.
-- Что с тобой, детка? -- отстранив меня на вытянутых
руках, Одер внимательно вглядывался в мое лицо. -- Боже мой,
как громко ты кричала, я думал, что-то стряслось.
-- это все гадкий сон! Одер, милый, это был такой
страшный, кошмарный сон!
Я прильнула к нему, к его прохладному плечу. Чуть заметный
любимый запах одеколона, совершенно неотделимый от Одера,
успокоил меня.
-- И что только мучает тебя, никак не пойму, --
взволнованно произнес Одер, поглаживая меня по распущенным,
разметавшимся по плечам волосам. -- И кстати, что это за
Валера, и почему это он заслужил такое страстное "спасибо"?
Несколько преувеличенно игривый тон, которым Одер задал
свой вопрос, расстроил меня.
-- Ты будешь ревновать меня к сну?
-- Я просто испугался, -- поправился Одер. -- Я не знаю,
как нужно вести себя, если моя жена уже который раз с плачем
просыпается, едва успев заснуть.
-- Поверь мне, я даже не помню, что мне снилось, и не
знаю, кто такой Валера.
Одер отпустил меня и откинулся на подушку. Полная луна,
смотрящая в окно спальни, неровно освещала нашу постель. Глаза
Одера блестели, и было заметно, что его беспокойство не прошло.
Мне было несколько неловко за происшедшее, но я, и правда, была
в полном неведении, отчего мои ночные кошмары участились. Может
быть, Одер прав, и пора обращаться к врачу?
Я повернулась и спустила ноги с кровати.
-- Куда ты? -- удивился Одер.
-- Я выйду в сад. Иначе мне не уснуть.
-- Я с тобой, -- привстал Одер.
-- Нет, прошу тебя, не беспокойся. Засыпай, тебе рано
вставать.
Я встала, взяла со спинки кресла шелковый халат, накинула
его на плечи, запустив руки под волосы, вытащила из-под ворота
свою непослушную кудрявую светлую гриву, нащупала зажим на
туалетном столике и перехватила им волосы. Все это время я
чувствовала на себе пристальный взгляд мужа.
Завязав пояс халата, я шагнула к двери.
-- Мариэла!
Я оглянулась.
-- Ты уверена, что у тебя все в порядке? -- настойчиво
повторил Одер.
-- Ну конечно, я пройдусь и приду, не надо волноваться.
Я вышла, осторожно прикрыв за собой легкую дверь спальни.
На втором этаже было тихо. Я знала, что мама уже спит, а отец с
братом, скорее всего, еще сидят за шахматами. Не спеша, я
спустилась вниз. Так оно и было, из гостиной доносился легкий
звук, издаваемый кондиционером, притушенный свет торшера
освещал журнальный столик с огромной шахматной доской. Отец
склонился над фигурами и в раздумье ерошил седые волосы. Кресло
брата пустовало. Он лучше играет в шахматы, поэтому у него
много времени в ожидании ответного хода отца.
Стараясь не шуметь, я вышла в сад. Брат стоял на крыльце
и, запрокинув голову, разглядывал звезды. Мне не хотелось
сейчас разговаривать с ним, но он, конечно же, услышал меня и
обернулся:
-- Мари? Что случилось?
-- Ничего, просто не спится.
-- Опять кошмары?
-- А ты откуда знаешь? -- я неприятно удивилась.
Он пожал плечами:
-- Одер рассказал. Он считает, что тебе надо поговорить с
доктором. Ты всегда была странной, но я никогда не думал, что
это настолько серьезно.
-- Неужели так важно, что я вижу во сне? Я даже не смогу
объяснить врачу, что такое мне снится. И в конце концов, не
надо постоянно опекать меня, это очень неприятно.
Фелим протестующе поднял руку:
-- Не сердись. И не ругай Одера за то, что он мне все
рассказал. Хотя, если честно, я считаю, что все твои проблемы
исключительно из-за этого парня. Ты постоянно волнуешься за
него, это не проходит бесследно...
-- Перестань, Фелим. Мне это надоело!
Я обошла его и поспешно сошла вниз по ступеням. Брат
остался наверху, замурлыкал какую-то мелодию.
В какой-то степени он был прав. Я не могла не волноваться
за Одера -- но лишь тогда, когда его не было рядом. А сейчас,
когда мы вместе, не было на свете другой женщины, которая была
бы так же спокойна и счастлива, как я.
Я шла по садовой дорожке, и звук собственных шагов, мягкий
и шуршащий, вернул мне ровное настроение. Слезы давно просохли,
взволнованная нежность Одера сделала свое дело. Умиротворение,
наконец, воцарилось в моей душе.
Я вышла к искусственному пруду, который Фелим сам придумал
и сделал прошлым летов. Здесь было чудно. Полная луна
покачивалась на дне водоема, одна из посаженных братом кувшинок
выплыла на своем длинном стебле почти на самую середину пруда.
Здесь можно было сидеть вечно. Потому что здесь было хорошо. И
поэтому даже мелькнувшая мысль о предстоящих Одеру
соревнованиях не нарушила моего безоблачного настроения. Дурной
сон испарился без следа. Жаль только Одера, что ему пришлось
так поволноваться...
Едва покачивающаяся гладь воды притягивала глаз. Хотелось
смотреть на нее, не отрываясь. Я знала, что пруд совсем не
глубок, и днем прекрасно видно дно, но сейчас водоем казался
бездонным и таинственным.
Неожиданно на дне пруда что-то мелькнуло. Сердце мое
тревожно екнуло. Какое-нибудь земноводное? Нет, не похоже. Я
всмотрелась...
Не на дне, а на самой поверхности появился силуэт.
Нечеткое видение. Я зажмурилась, чтобы отогнать непрошенные
галлюцинации, но перед моими закрытыми глазами четко и ясно
возник незнакомый мужчина. Средних лет, со скуластым
осунувшимся лицом, с перехваченными сзади длинными
светло-русыми волосами. Опершись локтями о какую-то
поверхность, он сидел неподвижно, и плечи его судорожно
вздрагивали: он плакал...
Я открыла глаза и обнаружила, что сижу, неловко
запрокинувшись на скамье. Обморок прошел, видение исчезло. Ни
на воде, ни под водой не было никого и ничего.
Я не знала, что это было. Я только вдруг отчетливо поняла,
что я знаю этого человека, и знаю, отчего он плачет. Только я
внезапно забыла все это...
Очнувшись, я почувствовала сильный озноб. Стало холодно, я
вскочила, потирая ладонями плечи, и поспешила к дому. Мне вдруг
сильно захотелось оказаться в своей комнате, где меня вряд ли
станут преследовать непрошенные видения, где можно накинуть на
плечи что-нибудь теплое или отогреться в нежных объятиях Одера.
Я безумно любила свой дом, поэтому даже Одер отказался от мысли
купить после свадьбы собственный. Он перебрался к нам, не желая
попусту меня огорчать. В нашем доме места хватит на всех.
Это был большой, просторный дом, построенный давным-давно
по проекту моего отца. Это было поистине чудесное творение.
Каждая стена дома была непохожа на другую. Каждый фасад --
стиль, настроение, плавные переходы плоскостей и
полусферических поверхностей, нежные цвета. А внутри неизменные
теплые звуки и нежные запахи дома, моего дома, где много людей,
любящих и любимых.
Сердце отчего-то тревожно забилось, разгоняясь все сильнее
и сильнее, я слышала, как оно колотится о ребра. И внезапно
пришло чувство безоговорочной уверенности: я точно знала,
почему плакал незнакомый мужчина. Он оплакивал мою смерть...
я взбежала на крыльцо, не чувствуя под собой ног. И тут...
Да, все-таки, хотя и не зажегся в окнах желанный свет, входная
дверь широко распахнулась мне навстречу. Не останавливаясь, я с
разбега попала в сильные нежные руки Одера.

Глава 10.

-- Почему ты еще не встала? -- Одер вышел из ванной и
недоуменно уставился на меня.
-- Я не хочу вставать, -- отозвалась я и натянула на себя
одеяло.
-- Разве ты не поедешь со мной на стадион? -- удивился он.
Его глаза обиженно заблестели.
-- Я хотела, но...
Одер присел ко мне на постель. Его палец скользнул по моей
левой щеке, а на лице обиду сменило беспокойство.
-- Что? Мариэла, лучше сразу скажи мне, тебе опять плохо?
Его измученный взгляд вынимал душу.
-- Нет, все в порядке.
-- Никаких галлюцинаций? -- уточнил Одер.
-- Никаких. Мне просто кажется, что я немного
простудилась. Знобит. А мне так хотелось с тобой поехать, --
соврала я. От необходимости лгать мне и вправду стало нехорошо.
Я всегда избегала лжи в отношениях с Одером, даже в мелочах. Но
сейчас мне хотелось, чтобы он поскорее ушел.
-- За время твоей болезни я проиграл три этапа. Потому что
мысли мои были очень далеко от трассы, -- печально усмехнулся
Одер. -- Но если ты скажешь, чтобы я остался с тобой, я
останусь, потому что думать одновременно о тебе и о трассе
совершенно мне не под силу.
-- Что ты выдумал? Отправляйся на тренировку! Немедленно,
а то опоздаешь. Я поправлюсь, потому что хочу быть на стадионе
во время следующего этапа, -- я и этого вовсе не хотела. Просто
иначе я не могла сказать. Потому что Мариэла не могла бы
поступить по=другому, а я все-таки Мариэла. По крайней мере,
все меня ею считают, не могу же я сразу всех разочаровать.
-- Ты обещаешь никуда не выходить за пределы сада?
-- Ну конечно.
Одер встал и ушел в гардеробную одеваться. Я облегченно
перевела дух. Мне нужно было скорее остаться одной. Одер очень
действовал мне на нервы. Его постоянное внимание, ахи, охи,
вздохи, сочувственные вопросы не давали мне уйти в себя, не
давали возможности заглянуть туда, за пределы моего мира, где
остались боль и страдания двоих людей, которых никогда раньше
не встречала Мариэла, но которых она теперь знала лучше, чем
кого бы то ни было. И в страданиях этих людей была виновата я.
Нет, не Мариэла Виттмар. А я другая.
Я знала, как выглядит эта другая женщина. Я видела ее и
раньше. В снах. Не очень часто, но достаточно, чтобы запомнить.
В тех снах она все время была мной, а я ею. Тогда во сне я не
отдавала себе отчета в том, что мы с нею не одно и то же,
потому что мы были совершенно друг в друге: мыслями,
ощущениями, даже движениями.
А потом я видела ее несколько раз за время моей болезни.
Но уже отвлеченно, словно старую кинопленку. Я уже не ощущала
себя с ней одним целым. Видения приходили в ряду прочих, а
отнюдь не во сне. Поэтому, скорее всего я просто видела чужие
грезы или воспоминания. Я видела ее -- или себя -- чужими
глазами. Она была так же молода, как и я. Но лицо ее,
совершенно простое, было самым обычным, и волосы нелепо
короткими, жидкими, фигура -- слишком спортивной, чтобы быть
по-настоящему привлекательной. Она жила там, где-то там,
далеко. Да, она была другой. Но я все-таки стала ею, и уже не
во сне, где все нереально, сказочно и эфемерно, а наяву. Я
помнила пока еще очень немногое из ее жизни. Она же, пока еще
была жива в том мире, ничего не знала обо мне. Хотя, кажется,
она видела наш мир и мой дом в своих снах, и не раз. И не по
своей воле, но она ворвалась в меня.
Она была резкой, своенравной девчонкой с замашками
мальчишки-хулигана. И как это могло случиться, что я вдруг не
только узнала о ней все наяву, а словно узнала какие-то новости
о себе самой? Словно Мариэла Виттмар жила двумя жизнями
одновременно, каждая из которых текла совершенно независимо от
другой. Словно она все это время была в забытьи, и вдруг
очнулась и вспомнила о себе что-то такое, что раньше было
скрыто. Это смахивало на начальную стадию шизофрении, я
чувствовала, что во мне теперь параллельными рядами идут две
судьбы, два пласта воспоминаний, два характера.
Но самое странное во всем этом было то, что прежде, чем
вспомнить и увидеть ту девчонку, которая силой вошла в меня, я
вспомнила тех двоих, которые все время были рядом с ней. Я
поняла, что виновата перед ними, что я их люблю, и мою вину
перед ними и боль от того, что я не с ними, заглушить было
ничем не возможно. И с тех пор, как я это поняла, я перестала
паниковать и бояться произошедшей со мной перемены. Я перестала
думать о Кате -- так звали ту девчонку -- как о другой,
непрошенно вмешавшейся в мою жизнь. Я стала думать о ней, как о
себе.
Мариэла сдавалась. Отступала. Безмятежное существование в
окружении красивых вещей, добрых и приветливых людей,
привычный, милый сердцу образ жизни -- все это вызывало горькую
досаду. И отчаяние, от которого хотелось выть, кидаться на
стены, или по крайней мере, разбивать то, что можно разбить.
Я выходила в свой прекрасный, ухоженный сад, который
всегда мог взбодрить, успокоить, но пребывание в саду теперь с
новой силой вызывало четкие, связные видения: то воспоминания,
то отрывочные картины настоящего, происходящего там... не знаю,
где оно, это самое "там".
Одер считал, что я серьезно больна. Я, и правда, была
похожа на больную первые несколько недель. Но тогда я была
испугана и подавлена, сначала мне казалось, что кто-то играет
со мной в злую, жестокую игру. И только когда новые видения
соединились со старыми снами, все встало на свои места...
Шум мотора, возникший под окнами, оторвал меня от
размышлений. Я встала и подошла к окну. Фелим и Одер собирались
уезжать. Фелим уже сидел в машине. Я вдруг поняла, что
непростительно дурно обошлась с Одером только что, и мне стало
стыдно. Он любил меня, в этом не было никакого сомнения. И
Мариэла любила его. А Катя Орешина с ужасом понимала, что тащит
Мариэлу за собой прочь от прежних привязанностей, заполняя все
мое существо своими.
-- Мари, я готов, -- раздался голос Одера. Я обернулась к
двери. Одер был полностью экипирован. Значит, ему уже пора
ехать.
-- Удачи тебе, -- отозвалась я. -- Я буду думать о тебе и
желать тебе удачи.
-- И все? -- недоуменно уточнил Одер.
-- Ну а чем мне еще заниматься?
Одер развернулся и пошел прочь. И я вдруг поняла, что он
имел в виду своим вопросом. Не разбирая дороги я бросилась за
ним.
-- Одер!
Он остановился у самой лестницы, ведущей вниз. Я бросилась
ему на шею и крепко прижалась к нему.
-- Прости меня, Одер! Прости, я сама не понимаю, как и что
со мной происходит.
Его руки сомкнулись на моих плечах. Одер не мог сердиться
на меня дольше минуты. Он нежно поцеловал меня. Только такого
прощания он ждал, а не холодного, хоть и дружеского "Удачи!".
Фелим внизу просигналил.
-- Не хватало опоздать к старту, -- засмеялся Одер и,
отстранив меня, побежал вниз, прыгая через три ступеньки.
Светлые пряди на его затылке смешно подскакивали в такт его
прыжкам. Пружинящей походкой он дошел до входной двери и,
обернувшись на пороге, с улыбкой помахал мне рукой. Я ответила
ему тем же. Через несколько секунд они уехали, и снова
воцарилась тишина.
Я поднялась к себе. Пустота дома, раньше не очень-то
нравившаяся мне, теперь была желанной. Родители уехали в свой
ежегодный круиз, и до вечернего возвращения брата и мужа я
могла вволю испить одиночества. Я понимала, что сейчас все
посыплется на мою голову с новой силой. Но уже то, что никто не
помешает мне самой справляться со своими проблемами, немного
утешало меня.
Хотя в моем положении не было совершенно ничего
утешительного. Больше всего меня расстраивали и смущали две
вещи: как быть с Мариэлой, с ее жизнью, и как сделать так,
чтобы снова вернуться в тот мир, которому не было названия
здесь. А в том, что туда можно вернуться, я почему-то не
сомневалась. Я подозревала, что я просто не все вспомнила. Я
помнила всю жизнь Кати Орешиной, но никак не могла вспомнить
имя ее врага. Я уже несколько раз видела страшную неприятную
картину: на темной аллее собачья стая устраивает резню. И еще
одну сцену: столпившиеся на поляне среди колючих кустов люди
пытаются прикончить рыжего пса-оборотня. И я прекрасно помнила
теперь, что это все было именно со мной, с Катей.
Я даже помнила теперь то, что мой враг так тщательно от
меня скрывал. Я поняла, кто спас тогда на аллее Олега. Я
поняла, что это я, я сама дала приказ своему врагу прекратить
бойню. Я помнила, как видела всю сцену сверху, вспомнила свои
отвлеченные мысли по поводу увиденного, и теперь я поняла, что
не только Катя, не одна она присутствовала там, но и Мариэла,
для которой это был очередной ночной кошмар. И, кажется, кто-то
еще. Даже не кажется, а точно. Как так получилось, что три
личности оказались вместе и в едином порыве преградили дорогу
тому, кто пытался разрушить то, что было дорого Кате? Наверное,
это была случайность. Но враг слишком испугался тогда, чтобы
принять это за случайность. Опасаясь мести, он закрыл от
Катерины ее собственные воспоминания, чтобы она не поверила в
себя и в свои силы, превосходящие силы того, против кого ей
стоило их направить...
Я оделась и вышла из дома в сад. На небе постепенно
собирались тяжелые, низкие облака, ветер, довольно холодный,
стягивал их со всех сторон. Я подумала об Одере, о том, что
тренировку автогонщикам, видимо, придется заканчивать в дождь.
Я очень этого боялась. Но вот парадокс: эмоциональная встряска
-- это как раз то, что было мне все время нужно. Это было то,
ради чего я вообще интересовалась автогонками. Смертельный
риск, поминутно возникающий на трассе, делал для меня необычно
привлекательным весь процесс. Я никогда ни с кем, даже с
Одером, не делилась мотивами, побуждавшими меня пристально
следить за соревнованиями еще тогда, когда я была незнакома с
Одером...
Страсти и пристрастия -- это, в общем-то, область, мало
поддающаяся логическому анализу. Внутренние струны либо молчат
в ответ, либо лениво гудят, либо взрываются... Почему то, что
одних задевает до глубины души, у других вызывает равнодушие, а
у третьих презрение? Да просто потому, что так оно есть.
Всю жизнь, с раннего детства я постоянно ощущала себя
нежным цветком, любовно и старательно оберегаемым от всех
неприятностей. У меня было все, что можно было пожелать.
Родители, терпеливо и ласково воспитывающие своих детей,
мягкие, добрые люди, к тому же довольно рано добившиеся
значительного положения в обществе. Отец был одним из самых
известных и модных архитекторов, что давало возможность всему
семейству ни в чем не нуждаться. Всю жизнь меня окружали
красивые игрушки, добрые книги, умные и веселые учителя. На все
это родители не жалели денег. Правда, у меня никогда не было
друзей. Почти безвылазно я сидела в пределах нашего дома и
сада. Да, у меня были настоящие домашние зверинцы в саду, но
никогда не было ни одной подруги. Наверное, так можно было бы
сойти с ума, но у меня был старший брат. Наверное, ни у одной
девчонки в мире не было такого брата. Фелим был старше на
четыре года. Сколько я себя помню, он был добродушен и
снисходителен ко мне. Он был тихим, задумчивым и спокойным
мальчиком, никогда не шалил и не дрался, да и не с кем ему было
подраться. Он спокойно и философски сносил мелкие пакости,
которые я время от времени ему подстраивала, и все время
рассказывал сочиненные им самим невероятные героические истории
про удивительные приключения отважных, независимых людей.
За всю мою жизнь никто ни разу не сказал мне грубого
слова, никто ни разу не оскорбил и, не дай Бог, не ударил меня.
мне не с кем было даже перекинуться парой колкостей. Можно ли
вообще вообразить себе такую тепличную жизнь? Наверное, нет.
Хотя и нарочно такого не придумаешь. Впрочем, Мариэла была
счастлива в тягучей, неспешной, раз и навсегда установленной
атмосфере.
Но по-настоящему счастливой я стала год назад.
Фелим, повзрослев, избрал своей профессией создание
гоночных автомобилей. Кто знает, может быть, именно это и было
его мечтой, и он добился, чтобы она стала реальностью. Но так
или иначе, это стало его страстью. Одер говорил мне, насколько
ценили и уважали Фелима в клубной команде машин класса
"торнадо", при которой тот был инженером.
Я сначала была совершенно равнодушна к бешено ревущим
жучкам, стремительно отмеряющим на трассе круг за кругом. Потом
я все же заинтересовалась, что же могло привлечь во всем этом
Фелима? Мне трудно было это понять. Но все изменилось после
того, как Фелим впервые взял меня на соревнования. Впервые я
видела гонку не на экране видеоприемника, а живьем. И впервые я
не слышала нарочито бодрого, нудного комментатора, который
обычно сопровождает репортажи для дилетантов, которые сами не в
состоянии уследить за расстановкой сил на трассе, и для
любителей дешевых сплетен о знаменитостях. Мне же Фелим отдал
один из свободных переговорников. Все наушники и микрофоны,
принадлежащие команде, были связаны в одну сеть. И едва я
надела наушники, как незнакомый стремительный мир ошеломил
меня, очаровал и намертво приклеил к себе.
С тех пор я редко пропускала соревнования, полюбила бывать
с Фелимом на тренировках на стадионах и в клубе. Он находил мне
место на территории бокса команды, откуда было все видно: и
трасса, и суета техников, и предстартовые ритуалы пилотов.
Когда же начинали оглушительно завывать моторы, и разноцветные
жучки-"торнадо" пускались в многочасовую гонку, я надевала
переговорник и погружалась в водопад страстей. Чего только не
приходилось услышать за время гонок! Те, кто смотрит и слушает
обычные репортажи, даже не представляют, какой суррогат из
сплетен и досужих рассуждений им подсовывают каждый раз. Я же
смотрела и слушала, боясь пропустить хоть слово.
Я слышала яростные споры инженеров и техников, которым за
считанные секунды приходилось находить единственно приемлемое
техническое решение. Я слышала их обсуждения хода гонки,
сопровождаемые такими тонкостями, что вначале незнакомые
термины звучали, как фантастическая музыка. Я слышала короткие
команды диспетчера пилотам, частенько перемежающиеся крепким
словцом или соленой шуткой. А самые молчаливые люди --
пилоты... Я слышала их голоса редко, только тогда, когда они
просили совета или помощи, или огрызались, когда были
недовольны балаганным трепом шутников.
Я удивлялась, как каждый из клубной команды, имеющий свою
отдельную задачу, мог разобраться в этой мешанине голосов. И
только позже, много позже я смогла понять, что в какофонии
голосов, перебивающих и заглушающих друг друга, есть, тем не
менее, своя величественная упорядоченность, иерархия,
слаженность и точность, подчиненные одной общей цели: победе.
Мне казалось, что это была настоящая жизнь. А если уж быть
до конца точной, то это была лишь одна из сторон жизни, но
дающая такие сильные эмоции, без которых некоторым натурам
очень трудно жить, а раз окунувшись в них, невозможно
отказаться, как от наркотика. Это была жизнь, резко
отличающаяся своим темпераментом от той, что я знала с детства,
лихая, не терпящая тягучести и неизвестности. Это было ново,
красиво, зажигательно. После моего затворничества на меня
обрушилась масса новых знакомств. Множество людей настолько
поражали мое воображение, что я была довольна уже тем, что
просто нахожусь среди них, вижу, как они действуют, слышу, что
они говорят.
И все они, какие бы функции они ни выполняли в команде,
упивались тем, что они делают. Потому что не было главных и
второстепенных. Все были заняты общим делом. Как один большой
дружный улей. Только в этом улье каждая пчелка была поистине
незаурядной личностью.
Мне доставляло удовольствие наблюдать за людьми во время
работы на соревнованиях. Смотреть им в глаза. Замечать четкие
отработанные жесты. Особая статья -- пилоты. Откуда только
брались эти отчаянные люди, удел которых все время оставаться
на виду, завершать своими отчаянными прорывами общую,
выстраданную всей командой работу? Именно пилоты оказывались в
самом центре переплетенных между собой страстей. Битва техники
друг с другом. Борьба пилота с капризами этой техники и с
погодой на трассе. Столкновение характеров и нервов соперников.
И не нужны многословные комментарии, воспевающие героизм и волю
к победе. Лучше бы вместо пустых слов посмотрели хоть раз в
глаза человека, сидящего в кабине жучка перед стартом, когда
уже инженеры и техники перестали мучать машину и пилота
последними наставлениями, когда датчики еще безошибочно следят
за состоянием систем и телеметрия не подводит. Сколько упорства
и надежды на себя, на машину, на друзей, сколько нетерпения
поскорее сорваться со стартового места. И посмотрели бы они в
эти глаза потом, когда гонка для пилота кончена. Кончена
победой, подходящей позицией на финише, безнадежным местом в
хвосте итоговой таблицы, досадной мелкой поломкой на трассе,
серьезной аварией -- выбор.
Именно там, на соревнованиях, в мою жизнь вошел Одер. Я
сразу заметила этого красивого стремительного парня,
немногословного, чуть-чуть замкнутого. Он был еще новичком в
клубе и ездил всего второй сезон. Фелим восхищенно отзывался о
нем, и действительно, Одер Виттмар стал постепенно выигрывать
этап за этапом. Перед стартом он взял за правило приветственно
махать мне рукой и показывать поднятый вверх большой палец.
После финиша поздравления он принимал смущенно и радостно,
искренне благодарил друзей. Напоследок он всегда снова махал
мне рукой.
Однажды мне пришлось остаться дома, я наблюдала гонку по
видеоприемнику. Одера вынесло с трассы на полной скорости,
жучок влетел в резиновые блоки заграждений. Такая неудача
случилась с ним впервые, Одер водил свой жучок азартно, но
аккуратно. Никогда он не позволял себе ненужного риска, боялся
подставить других пилотов. И вдруг сошел совершенно на пустом
месте. В тот вечер после соревнований Фелим вернулся домой не
один, а в компании Одера, подавленного и мрачного. "Это
произошло со мной, потому что сегодня я остался без своего
самого дорогого талисмана", -- пояснил он в ответ на мои
расспросы.
И все. Все было решено слишком быстро. Мы только потом
начали узнавать друг о друге разные бытовые мелочи. После того,
как поняли, что стали совершенно неразлучны. Я была для Одера
талисманом. Он стал самым популярным и любимым пилотом у
болельщиков. Его полосатый желто-коричневый жучок с любого
стартового места практически всегда вылетал вперед и вел гонку
за собой. И почти ничто не могло ему помешать.
Ничто не могло бы помешать ему добиться и моей руки.
Правда, никто и не думал чинить ему препятствия. Если бы у меня
когда-нибудь были подруги, все поумирали бы от зависти, узнав,
за кого я вышла замуж. Чемпион, лихой гонщик, блестящий молодой
красавец. Мечта.
Бедный Одер. Он рассчитывал, что его талисман будет
незыблемым. Вечным. Преданным и неизменным. Откуда ему было
предполагать, что Мариэла растворится, исчезнет, а ее законное
место займет незнакомая неизвестно откуда взявшаяся девчонка?
Полная противоположность мягкой, неконфликтной, плывущей по
течению Мариэле. Собранный, серьезный, целеустремленный, Одер
был выбит из колеи происходящими во мне переменами. Он остался
без своего талисмана на некоторое время, и как результат --
несколько неудачных стартов подряд. Конечно, суеверия тут
совершенно не при чем. Но Одер любил меня, и то, что со мной
происходило, вызывало в нем протест и беспокойство.
Меня же сейчас больше беспокоил вопрос, как узнать, что
будет дальше. Как я смогу вернуться туда, где остались те, кто
искренне и горько оплакивали мою нелепую смерть? Там, далеко,
неизвестно где, я жила стремительно и бурно, имея множество
друзей и врагов, занимаясь непривычным для молодой девушки
делом в компании надежных и близких мне людей. Это была тоже
моя жизнь. Хотя Мариэла за свои двадцать лет не сделала ничего
путного, все то, что за это время удалось Екатерине, это тоже
была моя жизнь. Я так четко ее помнила...
Я пришла к своему любимому месту у пруда. Обычное
спокойствие и тишина этого места уже больше не производили на
меня прежнего гипнотического действия. Я уже не упивалась
красотой этого крошечного пейзажа. Просто в этом месте лучше
вспоминалось, и приходили прежние, затерявшиеся в пути
ассоциации и мысли Кати. Я знала, что если захочу, то смогу
вызвать сама нужное мне видение. Но я этого не хотела, пока не
узнаю, что я могу предпринять из более существенного...
-- Мариэла!
Голос не напугал меня, потому что показался знакомым.
Принадлежал он безупречно одетому черноволосому мужчине с
небольшой бородкой, который стоял на дорожке сада. Мариэла
испуганно вскрикнула бы и бросилась бы к дому. Но Катя даже не
моргнула глазом.
-- В чем дело? Кто вы?
-- Здравствуй. Ты не узнаешь меня? -- человек прошел
несколько метров, разделяющих нас, и остановился почти вплотную
ко мне.
Конечно, я его знала. Мариэла видела его лишь во сне. Но
Катя знала его слишком хорошо. Кажется, недостающие звенья в
цепочке воспоминаний сами собой встали на свое место. Вся
система, перепутавшаяся в процессе переходов и превращений,
неожиданно приняла в моей голове свой первоначальный вид.
-- Валерий! Как ты меня нашел?! -- я схватила его за руки.
-- Зачем ты здесь?
-- Помнишь! Я боялся, что у меня что-нибудь не получится.
Я мог ошибиться в расчетах. Но Мариэла -- это то, что надо, --
усмехнулся он, оглядывая меня с головы до ног.
-- Да, но я предпочла бы оставаться Катериной.
-- Ты все помнишь? -- посерьезнел Извеков.
-- Я вспоминала даже то, что ты от меня скрыл, подлая твоя
душа!
-- Фу, как не вяжутся такие слова с этими прелестными
губками! -- покачал головой Валерий и снова посерьезнел. -- Ты
о чем?
-- Теперь я знаю, кто спас Олега от твоего гнева.
Валерий наклонил голову:
-- Да, так оно и должно было произойти. Вдвоем Катя и
Мариэла запросто смогли это вспомнить. Хорошо еще, что в ту
ночь ваша третья подруга тоже