спала крепким сном, и ее сознание
набрело на нашу грешную реальность. Втроем вы объединили
усилия, и я не совершил еще одной страшной ошибки.
-- О ком ты говоришь? Какая такая третья подруга?
-- Твой последний аналог, -- пояснил Извеков. -- Но пусть
она останется им навсегда. Я хочу, чтобы Мариэла жила долго и
счастливо.
-- Ох, Валерий, все совсем не так, как ты хочешь. Или ты
просто боишься, что после перехода в последний аналог я смогу
легко справиться с тобой?
-- Да, сможешь, но я не этого боюсь. Может быть, потом я
объясню тебе, чего я боюсь...
-- Ты вспомнил, кто тебя держит на мушке? Ты вспомнил
Даррину?
Валерий горько покачал головой.
-- Ничего я не вспомнил. Но пришел к выводу, которого и
буду придерживаться дальше: если они от меня хотят того, чем я
занимался раньше, сами оставаясь в тени, я прекращаю делать то,
что делал до этого. Поэтому я очистил Рай от пришлых людей,
разогнав их всех по своим реальностям. Я убрал из Сылве всех
зомби, отправив их души туда, куда им заблагорассудилось
отправиться после смерти. Я оставил пустой Рай. И пусть его
штурмуют силы безопасности. Пусть не оставят от него камня на
камне. Все двери закрыты, а новых я не открыл ни одной. Только
кое-что из старого осталось для личных надобностей... -- голос
Валерия сорвался.
-- Чтобы уйти в каменный мешок? -- уточнила я.
Валерий молча кивнул. Я видела, как он кусает губы, силясь
успокоиться. Да, то, что он решил сделать, можно считать
поступком. А если учесть, что он бросил на растерзание свое
любимое детище, повинуясь не фактам, а одной лишь своей
интуиции, основанной на предположениях, это был поступок
вдвойне.
-- Пойдем в дом, Валера, я угощу тебя кофе.
Он покорно пошел за мной. Он был явно рад тому, что мы
встретились, и даже тому, что высказался. И у меня почему-то
появилось чувство жалости к нему. Да, он был и остался
человеком, причинившим страдания мне и моим друзьям. Но я стала
сомневаться, что Валерий Извеков остался мне врагом.
Мы вошли в дом, я провела Валерия в гостиную и пригласила
сесть. Через пару минут был готов кофе. Валерий с
благодарностью принял чашку и молчал до тех пор, пока не
опустошил ее до конца.
-- Я очень рада, что вижу тебя, -- призналась я.
Валерий едва не поперхнулся последним глотком кофе и
поспешно отставил чашку.
-- Вот это новость так новость! -- удивился он. -- С чего
бы это?
-- Теперь я, наконец, привела в порядок свои мысли. Теперь
я знаю, чего я на самом деле хочу. И это потому, что ты пришел
ко мне.
Валерий пожал плечами и оглядел интерьер гостиной.
-- Валера, ты их видел?
-- Кого? -- беззаботно отозвался Валерий, рассматривая
картины на стенах.
-- Не прикидывайся.
-- Да видел, видел... -- он мельком взглянул на меня и
снова принялся за картины. -- Ты же знаешь, что с ними все в
порядке. Разве ты сама не "подсматривала" за ними?
-- Да, но это были лишь сны и обмороки, в которые я сама
себя вгоняла, когда только еще вспоминала все.
-- Тогда больше не делай этого. Быстрее забудешь.
-- Что я должна забыть?
-- Да все, что было с Катей там. Теперь ты Мариэла. Теперь
у тебя спокойная, счастливая жизнь, а все, что было раньше,
тебе следует забыть как можно скорее. И не вздумай этому
сопротивляться. Ты сделаешь только хуже себе и своей семье. Я
знаю, что говорю, можешь мне поверить, -- Валерий все-таки
взглянул мне прямо в глаза и усмехнулся: -- Хоть вы и очень
разные, но эти глаза... Я как будто вижу Катерину.
-- Ты и видишь Катерину, -- сказала я. -- Мариэла оставила
мне только оболочку, ее душа не в силах бороться со мной.
-- Мне бы очень не хотелось, чтобы это было так, --
нахмурился Валерий.
-- Ах, оставь, пожалуйста! Что тебе хотелось, никого не
волнует. Я говорю о том, что есть, -- я встала, потому что не в
силах была больше сидеть неподвижно. Валерий молча следил, как
я перемещалась туда-сюда по комнате. -- Я обрела теперь новую
жизнь, но она не устраивает меня. Совершенно не устраивает.
-- Но почему?
-- Потому что это не для меня.
-- Но все эти годы такая жизнь была как раз для тебя!
-- Черт тебя возьми, Извеков! Я Катя! Понимаешь, я --
Катька Орешина!!
Он тоже встал и попробовал удержать меня от нервной
беготни. Я схватила его за руку:
-- Уведи меня отсюда, Валерий!
-- Куда?! -- удивился он.
-- Обратно, в Сылве! Немедленно, прямо сейчас!
-- Тихо, тихо, -- он сделал попытку толкнуть меня в
кресло, но я вырвалась. Тогда он успокаивающе поднял руки: --
Не надо кричать! Все равно я не могу никуда тебя увести, тем
более в Сылве. Там, наверное, все уже рушится, все погибло.
-- Но ты же можешь придумать что-нибудь! Тебе под силу
открыть новую дверь.
-- Я не стану этого делать! Я больше не хочу разрушать
ничью жизнь! -- заорал Валерий прямо мне в лицо. -- Ты что,
хочешь, чтобы твои родные вернулись и не нашли тебя нигде? Ты
подумала о них хоть немножечко?!
-- А ты подумал! Ты уже подумал за меня и все решил. Снова
все решил! Ты решил, что я должна быть тебе благодарна за этот
тихий омут? Это что, по-твоему, предел моих мечтаний?
-- Несколько недель назад мне показалось, что у тебя был
некий предел мечтаний... -- глухо сказал Валерий. -- Мне также
показалось, что кто-то меня о чем-то умолял...
-- Прости меня, Валера... -- у меня вдруг подкосились
ноги, и я вцепилась в руку Валерия, стараясь не упасть. -- Я,
наверное, совершенно неблагодарная тварь. Но я хочу снова
вернуться к своему брату.
-- Твой брат живет в этом доме. И он скоро придет. Ты же
не хочешь причинить ему неприятности. Вряд ли он их заслужил. А
твои родители? У Кати Орешиной не было родителей. Разве живые
родители не достаточная причина, чтобы остаться с ними?
От слов Валерия у меня закружилась голова. По очереди
сменяя друг друга, в голове моей скакали мысли, одна
противоречивее другой. Да, Валерий был прав, совершенно прав.
Но как же можно отказаться от того, что осталось там?..
-- Валера, мне нужно вернуться к Юрию! Он тоже не заслужил
ничего из того, что я ему подстроила! К тому же здесь все
здоровы и счастливы, они и без меня прекрасно обойдутся! Я
нужна по-настоящему только Юрке!!!
-- Красивое и жестокое заблуждение, -- отрезал Валерий.
-- Да пойми же ты, наконец, что я не могу жить в мире, в
котором нет самого главного! -- я осела бы на пол, если бы
Валерий меня не подхватил. Я с силой вырвалась из его рук. --
Почему же ты меня не понимаешь?! Мне не нужен даже самый
счастливый мир, если в нем нет Олега!..
-- Глупая девчонка, ну что ты говоришь?! Неужели я должен
и мужа тебе рекламировать?
-- Не надо об Одере. Ты ничего не знаешь о том, как я,
Катерина Орешина, отношусь к нему!.. И ты мог бы не делать вид,
что мое отношение к Олегу тебя удивляет...
-- Я не делаю никакого вида. Я даже кое-что тебе принес,
-- Валерий отстранил меня, поддернул рукав и снял с запястья
обтянутый синим бархатом браслет.
Я выхватила его, прижала к себе и обессиленно прислонилась
к плечу Валерия. Я снова была готова горячо благодарить его.
-- Пожалуйста, Валера, верни меня домой, к ребятам.
-- Я не могу позволить себе сделать такое. Ты должна быть
здесь!
-- А если я умру, и моя душа перейдет в последний аналог,
я смогу сама пройти в свою реальность? -- идея пришла
неожиданно и показалась единственным спасением.
-- Сможешь, -- кивнул Извеков. -- Но учти, что никто не
знает, чего захочется той, третьей женщине после того, как ты
влезешь в нее со своими намерениями. Возможно, ее личность
справится с вами обеими, и подчинит вас себе. Так что не стоит
пробовать. У тебя нет причин для самоубийства. Сейчас я уйду,
ты успокоишься, и все пойдет своим чередом.
Он осторожно усадил меня в кресло. Я, наверное, должна
была остановить его и попробовать убедить его в том, что мне
лучше знать, как я должна поступить. Но странное оцепенение не
дало мне и рта раскрыть. Я вцепилась в браслет Олега, как в
свою последнюю надежду.
Это было все,, что осталось у меня от той жизни. У меня
было новое тело: куда более красивое, чем у Кати. У меня теперь
было тонкое, безупречное классически красивое лицо и невероятно
пышные кудрявые волосы. Но у меня осталось то, что не могло
измениться от простого подселения души. У меня осталась нежная
привязанность к брату. И то, о чем раньше я никогда не думала,
любовь к Олежке.
Там он был просто старший друг. Опытный, надежный,
веселый. Мне не хотелось теперь думать, что так же, как и со
мной, он вел бы себя и с любой другой девушкой, которую
передали бы под его ответственность. Мне хотелось иметь
исключительные права на его помощь, поддержку, на его улыбку, и
даже на его упреки. Но теперь это было глупо. Он остался там. И
я теперь меньше всех имею на это право.
-- Валера! -- я подняла голову и оглядела комнату. Извеков
исчез. Сколько минут я просидела в своем оцепенении? Мне
показалось, что прошло всего несколько секунд.
!Валера!" -- я призвала его, не надеясь получить ответ. И
действительно, он промолчал, видимо, твердо решив не
поддаваться на новые капризы Кати-Мариэлы.
Я надела браслет на руку, откинулась в кресле и закрыла
глаза. Пусть Валерий говорит свое. Пусть Одер настойчиво
пытается вывести меня из раздвоенного состояния зарождающейся
шизофрении. я знаю, чего хочу, и я этого добьюсь.
Я уснула сразу же, тяжело и беспробудно, как научилась
делать это в последнее время, отдаваясь моим последним надеждам
-- снам.
Легкое головокружение. Искорки боли в висках. Переливчатые
круги перед глазами... Темнота постепенно рассеялась. Медленно
проступили знакомые уже очертания номера в гостинице Сылве.
Полумрак, скрывающий мелкие подробности интерьера. Тяжелые
шторы опущены. В спальне тихо. Человек лежит на развороченной
постели вниз лицом, не раздевшись и даже не сняв ботинок.
Длинные медные волосы спутались и разметались по спине. На
одежде пыль, грязь, копоть, масляные пятна. Где это только Олег
лазил? Мне захотелось подсесть рядом, запустить пальцы в эти
жесткие непокорные волосы и приласкать Олега. Но отсюда, из
сумасшедшей дали, я могла только влезть в его сон.
Это был тяжелый, мутный и жестокий клубок бреда, который
нельзя было разделить на какой-то связный сюжет. Олег лез по
груде развалин, перебираясь через покореженные прутья арматуры,
обломки блоков и груды битого стекла. Сильные порывы ветра
несли клочья бумаги и пыль. То тут, то там раздавалось
сдавленное вымученное собачье скуление. Слыша его, Олег
бросался из стороны в сторону, пытался своротить какие-то
плиты. "Где же ты, где ты?" -- почти беззвучно шевелились его
губы. -- "Я найду тебя!"
-- Не надо, Олег! Остановись!
Олег в отчаянии завертелся на месте, пытаясь разобраться,
где находится источник голоса.
-- Не ищи собаку, Олег. Успокойся.
Кажется, сквозь мутную завесу он разглядел меня.
-- Ты кто? -- пробормотал он.
-- Это я, Катя. Ты не узнаешь меня?
-- Узнаю, -- решительно сказал он. -- Где ты? Зачем ты
ушла туда? Вернись, не надо нас так пугать...
-- Олег, я не могу вернуться сейчас. Ты подожди. Я
придумаю что-нибудь. И я вернусь.
-- Катюша, ты жива? -- Олег протянул ко мне руку. -- Тогда
иди сюда!
-- Если бы я могла! Я еще вернусь. Я люблю тебя. Я
вернусь...
-- Катеринка!!... -- сон исчез. Олег с криком подскочил на
кровати, тряхнул головой и потер лицо руками. -- Боже мой, ну и
приснится же...
Отворилась дверь и вошел брат. Он тоже был грязный и
запыленный, руки исцарапаны.
-- Что за вопли? -- устало спросил он и опустился на
постель, в изнеможении вытянув ноги.
-- Ну что, разгребли? -- вместо ответа спросил Олег.
-- Куда там, там работы на полгода. Мне, конечно, не зайти
было слишком далеко, но и так понятно, что это было нечто
грандиозное, -- вздохнул Юрий.
-- Ты о главном давай, -- оборвал его Олег.
-- Да нет там никого, ни души. Пусто. Ни живых, ни
мертвых.
-- Мне сейчас приснилось... -- Олег замялся.
-- Ничего путного тебе не могло присниться, -- отрезал
Юрий. -- Лучше оставь свой сон при себе. А еще лучше -- забудь.
-- Она сказала, что жива и вернется.
-- Кто? -- уточнил Юрка.
-- У нее было другое лицо и длинные светлые волосы. Но это
была она. Это была она, и она сказала, что вернется.
-- Старик, не мотай мне нервы! -- попросил Юра. -- Лицо,
волосы... Сон -- он и есть сон.
Олег хотел еще что-то объяснить, но лицо его скривилось, и
он отвернулся. Юра вздохнул:
-- Надо возвращаться домой. Здесь нам больше нечего
делать. Мы не можем жить на развалинах. Это никому не нужно.
Дома нас ждут дела... Ты слышишь, что я тебе говорю? Свои
чудесные сны ты сможешь смотреть в любом месте...
Олег медленно повернулся. На его лице играла презрительная
улыбка.
Юрка опешил:
-- Олежка, ты что?
-- Ничего. Мой суровый серьезный босс не велит мне
говорить глупости?.. Если даже с другом я не могу побыть самим
собой, на кой черт мне вообще иметь с ним дело?!
-- Извини, Олег. Я не прав... Но все же, -- Юрка звонко
шлепнул Олега по спине, -- давай собираться домой.
Медленно и нехотя Олег поднялся на ноги...
-- ...В чем дело? Господи, что опять случилось?.. -- я
услышала сквозь сон чужой взволнованный голос.
Открыв глаза, я увидела Одера и Фелима. Побросав на полу
сумки, они склонились над моим креслом.
-- В чем дело? -- удивилась я.
-- Как это, в чем? возмутился Одер. -- Ты спишь и плачешь!
Я провела ладонью по своей щеке. Действительно, лицо все в
слезах.
-- Чья это чашка, и что это такое? -- поинтересовался
Фелим, указывая на браслет.
Это моя чашка и моя вещь. И я не хочу больше слышать ваших
расспросов! -- я повысила голос. Муж и брат переглянулись, и
Одер примирительно сказал:
-- Молчим.
-- Вот и молчите.
Я встала и пошла наверх, на ходу вытирая слезы. Меня
взбесили не столько их вполне резонные расспросы, сколько то,
что из-за них мне пришлось покинуть Юру и Олега. Если бы можно
было, я держала бы контакт столько, сколько оказалось возможно.
Идя по коридору, я слышала сзади шаги Одера. Он, словно
конвоир, не решался обогнать и шел за мной до самой спальни.
-- Как прошла тренировка? -- окликнула я его.
-- Нормально. А как ты? -- Одер пробовал быть равнодушным.
-- И я нормально.
Господи, действительно, лучше убежать куда-нибудь из этого
плена. Ничем не провинился передо мной этот парень. Я знала,
что он хороший человек. Но мне он был совершенно не нужен,
вместе с его любовью и жалостью. Не нужен и этот дом, и все,
кто в нем живет. Я сама себе не нужна, если не найду выхода.
Валерий был прав: Рай разрушен. Юрка с Олегом ничего не
нашли в его обломках. Хотя и непонятно, что они надеялись найти
там? Они же знали, где зарыты останки рыжего спаниэля...
Конечно, Олег скоро перестанет грустить по поводу своего
чудесного многообещающего сна. И вообще, сколько способен
человек грустить в разлуке? Как долго он будет избавляться от
боли? Как скоро воспоминания о потере перейдут в разряд светлой
ностальгии? Наверное, быстро. Но при условии, что потеря не
восполнима и в принципе безвозвратна. Ну а если остается пусть
даже теоретическая возможность вернуть того, с кем был
разлучен, тоска и боль ни за что не ослабевают, а крепнут и
становятся злее, делая вслед за собой злее и самого человека. Я
поняла, что именно это и стало происходить со мной.
Если бы у Кати Орешиной были десятки аналогов, если бы не
существовало Рая и Валерия, если бы Мариэла никогда не ощутила
в себе другую женщину, то и прежняя жизнь, и Олег Середа, и
Юрий Орешин стали бы подспудными, грустными и светлыми
эпизодами снов. И никогда не появилось бы у Мариэлы безумной
цели -- вернуться.
Но я-то знаю, что вернуться назад можно! Если не хочет
этого сделать Извеков, я смогу сама. Нужно только сделать все
правильно. А поскольку все это возможно, нетерпение совершенно
законным образом начало глодать меня. И вряд ли кому-нибудь
будет под силу удержать меня.
-- Мариэла, откуда у тебя этот браслет?
-- Это мой браслет. Мой. И не начинай все сначала!
Одер в раздражении с размаху швырнул сумку на постель.
-- В чем дело? Что это за фокусы, Мари?
-- Неужели ты ревнуешь?
Лицо Одера вспыхнуло:
-- Если бы могла увидеть себя со стороны, ты не спрашивала
бы меня об этом!
-- А что было бы, если бы я могла себя увидеть?
-- Ты поняла бы, что ты стала совершенно другим человеком.
-- Да, Одер, я -- другой человек. И мне совершенно все
равно, как ты на это посмотришь.

Глава 11.

Стадион бурлил в предвкушении скорого начала гонки. Небо
над трассой было еще затянуто тучами но дождь перестал с час
назад, и покрытие осталось лишь чуть влажным. Я сидела на своем
обычном месте, у открытой смотровой площадки и наблюдала, как
техники возятся с жучком Одера. Что-то вышло из строя в
последний момент, поэтому они очень спешили и были крайне
озабочены. Одер уже скрылся в раздевалке. Времени на подготовку
оставалось в обрез.
Минут через десять Фелим, подняв голову от жучка и отыскав
меня, махнул рукой на раздевалку:
-- Мари, поторопи его, пожалуйста, время уже выходит.
Я повесила обратно на подставку переговорную систему и,
соскочив с сидения, прошла в раздевалку.
Одер был уже в комбинезоне и возился с застежкой.
-- Фелим торопит, что ты застрял?
Одер пожал плечами:
-- Все из рук валится. И вчера, и сегодня. Сам не пойму,
что такое. Руки дрожат.
-- Не выдумывай, -- я подошла к нему и помогла с
застежкой. Полосатый желто-коричневый комбинезон ладно сидел на
нем. -- Вот, все в лучшем виде. Кажется, принято решение пройти
первые три круга на дождевых колесах.
Одер тряхнул головой, отбрасывая назад светлую челку,
нетерпеливо сморщился:
-- Перестраховщики. Потом терять время на переобувку.
Ребята последнее время делают ее слишком медленно.
-- Все тебе не так. Не ворчи. Ты стартуешь четвертым. Это
совсем неплохо.
-- Я не ворчу. Я просто жду, когда ты скажешь мне все? --
он взглянул мне в глаза и отвернулся, надевая перчатки.
-- Что я должна сказать?
-- С кем ты разговаривала сегодня ночью?
-- Ты что, спятил? Это было во сне...
-- "Во сне, во сне"! Я только и слышу это!
-- Тебе стартовать через десять минут, -- я попробовала
уйти от неприятного и, самое главное, совершенно бессмысленного
разговора, которому, к тому же, в раздевалке было совсем не
место.
Одер покачал головой:
-- Посмотри, во что ты меня превратила, Мари!
-- Что ты ноешь, как капризная баба?! -- возмутилась я. И
тут же пожалела о своем выпаде. У Одера даже руки опустились,
он посмотрел на меня очень странно и сказал:
-- Где ты набралась таких выражений, детка?
-- Каких, черт возьми, выражений?! Ты замучил меня своими
претензиями, но я же не ною! А могла бы! "Что ты говоришь? С
кем ты говоришь? Что ты видишь? Что ты слышишь?" Ты мне надоел!
Господи, как же ты мне надоел!
Я повернулась, чтобы выйти, но Одер схватил меня. Я резко
рванулась и освободилась от его руки:
-- Не трогай меня больше своими руками. Никогда! Нигде! Ты
понял?!
-- Но, Мариэла!.. -- Одер развел руками. -- Господи, что
же это происходит?!
-- Я тебе потом объясню.
-- Нет, сейчас! -- он решительно подступил ко мне.
Я сдерживалась изо всех сил. Но, видимо, что не дано, то
не дано. Слишком напряженные и издерганные за последние недели
нервы не выдержали.
-- Хочешь сейчас?! Я скажу. Тебе очень не понравится, но я
скажу... Я собираюсь уйти, Одер.
-- Что значит "уйти"? Куда?
-- От тебя, от всех. Вообще уйти отсюда. Далеко.
-- Что ты несешь? -- растерялся Одер. -- Я зря обижаюсь на
тебя, ты совершенно больна, бедняжка! Ты безумна, девочка...
Он сделал попытку обнять меня, но я ударила его по рукам:
-- Ты зря так думаешь!
-- Но, Мариэла!..
-- Я больше не Мариэла! Ты сам тогда сказал: я совсем
другой человек. Я не Мариэла. И у меня другая жизнь. В ней нет
тебя. Ты мне в ней не нужен!
Одер побледнел. Он то надевал, то снимал перчатки, нервно
теребя их.
-- Его зовут Олег? -- уточнил он.
-- А ты догадлив, оказывается. И не ломай себе голову над
тем, откуда он взялся, это бесполезно.
-- На это мне наплевать. Мне хотелось бы знать другое,
откуда ты взялась такая... -- произнес он и, оттолкнув меня от
двери, вышел из раздевалки.
Мне стало гадко и стыдно. Получилось не просто некрасиво,
а глупо и мелко. Недостойно. Но что сделано, то сделано.
Следующий разговор будет легче и спокойнее. Я искренне
собралась провести его именно так.
Когда я выбралась на свой наблюдательный пункт, машины с
гонщиками уже стояли на стартовой позиции, с включенными
двигателями. Я поспешно надела наушники.
-- Одер, будь полегче с передачами... -- произнес Фелим.
Ответа не было.
-- Одер, слышишь? -- вставил диспетчер. Но Одер молчал. --
Виттмар, проснись. Пошел отсчет.
Запищал стартовый таймер. Машины рванули с места.
Первые три круга пролетели быстро. После них жучки по
очереди стали залезать в боксы на смену шин. Трасса уже была
высушена самими машинами, и теперь ничто не должно было
сдерживать азартный напор гонки.
Пока жучки переобувались, желто-коричневая машина Одера
вышла на первую позицию. Наращивая скорость, он бросился в
отрыв. Команда недоумевала и неистовствовала. Одер не отвечал
на призывы, игнорируя всех, кто к нему обращался, летел и летел
вперед.
-- Он что, собрался всю трассу пройти на дождевиках? --
недоумевал Фелим.
-- Это выйдет ему боком, -- сокрушался диспетчер. -- Одер,
все готово, мы ждем тебя. Подтверди остановку.
-- Заткнитесь, -- пришел угрюмый ответ. -- Я сам решу,
когда заезжать.
Что-то нехорошее шевельнулось у меня в груди. Я поняла,
что Одер расстроен, но очень не хотела, чтобы он нарвался из-за
этого на неприятности.
Одер намного опередил тех, кто, сменив шины, кинулся за
ним в погоню.
-- Одер, разрыв тридцать секунд, -- предупредил Фелим. --
Не дури, Одер. Хватит, заезжай.
Ответа не было. Время шло. Никогда я еще не видела такого.
Никто не решался так гнать на дождевиках.
-- Ты надорвешь движок, парень, -- заметил кто-то из
инженеров.
-- Отрыв тридцать восемь секунд, -- следом напомнил Фелим.
-- Через два круга встречайте, -- коротко отозвался Одер.
Я немного перевела дух. Значит, он еще отдавал себе отчет в
том, что делал.
Бокс ожил, механики заняли свои места. Желто-коричневый
жучок влетел на разметку и замер. Три секунды. Пять. Восемь...
Что-то долго. Тринадцать. Жучок полетел дальше. Ребята утирали
пот, переругиваясь друг с другом. Нервозность не проходила.
-- Что этот чертов придурок затеял? -- чья-то недоуменная
реплика риторически повисла в воздухе.
-- Чертов придурок затеял сделать их всех, -- последовал
глухой ответ Одера.
Побывав в боксе, он сохранил лидерство. Группа
преследователей приблизилась и теперь шла с отрывом в десять
секунд, но это тоже было значительное преимущество. Одер,
видимо, так не считал. Он набирал обороты. Круговые,
попадавшиеся ему на пути, испуганно шарахались к бровке,
пропуская бешено несущегося лидера и не желая быть смятыми.
-- Кажется, это предел, -- услышала я среди прочих
возгласов замечание специалиста, что следил по телеметрии за
поведением машины. -- Он дожал ее до упора. Я же говорил:
нельзя рвать с места...
-- Одер, ты слышишь? -- озабоченно спросил Фелим. --
Пощади машину, это может плохо кончиться.
-- Я слышу, -- отозвался Одер по-прежнему ровным голосом.
Он упорно летел вперед. Но я уже видела, как машина
несколько раз "встала", не отреагировав, видимо, на очередное
ускорение, которое Одер решил ей придать. Эти едва уловимые
глазом дергания означали,, что из машины преждевременно выжаты
все соки. Одер все-таки сорвал движок, прорываясь вперед посуху
на дождевиках. Преследователи круг за кругом отыгрывали
секунды.
-- Одер, отрыв четыре секунды.
-- Я вижу, -- бесстрастно отозвался он.
Прекратились все разговоры в боксе. Все напряженно
смотрели за отчаянными попытками машины подчиниться неуемному
гонщику. Жучок, идущий вторым, уже перестроился из хвоста в
параллельную позицию и наращивал скорость, секунда за секундой
подтягиваясь вровень с машиной Одера.
До финиша оставалось семь кругов. Сущий пустяк. Все
говорило за то, что Одеру не удержаться. Соперник был уже на
полкорпуса впереди...
-- Боже, что он делает?! -- зазвенел паническим ужасом
голос телеметриста.
Желто-коричневый жучок почти прыгнул вперед, оставив
позади соперника. Разрыв увеличивался. Два метра между
машинами. Три... Пять... Впереди плелся круговой. Одер рванул
на обгон, вместо того, чтобы подождать, пока его пропустят...
Все произошло в две секунды. Никто не успел и глазом
моргнуть, как веселый полосатый жучок попал передним колесом на
антикрыло кругового и взвился в воздух, завертевшись
веретеном... Машина летела по воздуху, задевая за покрытие
трассы и высекая снопы искр. Следовавшие за ней жучки кинулись
врассыпную, предусмотрительно выскакивая на обочину и врезаясь
в резиновые заграждения. Только машина, шедшая второй, не
успела никуда свернуть и врезалась в жучок Одера как раз в тот
момент, когда взлетевшая машина рухнула посреди трассы.
Раздался взрыв, повалил дым, полетели в разные стороны клочки
металла...
Я видела, как с разных сторон к месту аварии бросилось
множество людей. Как гонщики вылезают из своих машин и бегут к
горящим факелам посреди трассы, пытаясь хоть чем-то помочь
попавшим в беду товарищам. Но я не могла даже сдвинуться с
места. Если бы там был кто-нибудь другой, а не Одер, я
помчалась бы туда вслед за всеми, но... Я отказывалась
поверить, что такое могло произойти с Одером. Этого не могло
быть...
В несколько секунд спасатели погасили пламя. Клубы пены
летали над десятками голов. Я, наконец, смогла встать и сделать
несколько шагов. Я пошла туда, все же пошла, не веря, что это
все-таки произошло... Меня мутило от страха и холодной
нехорошей тревоги.
Когда я добралась до места аварии, люди уже расходились,
чтобы помочь каждый своей команде откатить машины в боксы. У
останков двух жучков суетились спасатели и врачи. Двое
поддерживали окровавленного парня, пилота второй машины. Он был
ранен, но жив, и даже сам переставлял ноги.
Я не сразу узнала в смятой обгорелой куче металла и резины
машину Одера. То, что от нее осталось, не оставляло абсолютно
никакой надежды... Несколько спасателей с помощью какого-то
оборудования пытались разрезать искореженный корпус.
Откуда-то из группы столпившихся вокруг людей прямо на
меня выбрался Фелим, совершенно потрясенный и бледный. Он,
вроде бы, не сразу узнал меня, но, видя, что я пытаюсь
подобраться к самой машине, решительно оттащил меня в сторону:
-- Не надо, Мари, не лезь...
-- Он жив?
Фелим покачал головой:
-- Какое там... Он погиб почти сразу при взрыве... Все
сплющено, ребята пытаются извлечь тело...
-- Я хочу его увидеть!
Фелим крепко ухватил меня за плечи и окликнул одного из
ребят, вертевшихся тут же:
-- Грилл, я уезжаю, позвоните мне домой...
Не обращая внимания на мои протесты, Фелим потащил меня
прочь от трассы. Только когда мы были уже далеко от места
аварии, и я, оглядываясь, заметила тучу сбежавшихся репортеров,
я поняла, от чего избавил меня Фелим. Проведя меня через проход
между трибунами прямо на стоянку, Фелим открыл свою машину и
затолкал меня внутрь. Я утонула в высокой мягкой спинке
сидения.
Фелим исчез куда-то, бросив меня одну в машине. Пошел
дождь, крупные капли колотили в стекла и крышу, ручейками
стекали вниз. Небо плакало вместо меня. Я сама себе удивлялась,
но несмотря на то, что тоска и боль не давали вздохнуть,
плакать не хотелось. Я думала о том, убрали ли с трассы машину,
о том, будут ли сегодня возобновлять этап, о том, насколько
серьезны травмы того, второго участника столкновения. Но об
Одере я боялась даже подумать. Мне не хотелось представлять
себе покалеченный труп. Хорошо, что Фелим увел меня, и я не
видела ничего. Я хотела запомнить его живым. Я знала, что его
душа сейчас где-то здесь, рядом со мной, наверное, ему все так
же больно после нашей гадкой ссоры.
-- Ты здесь, Одер?.. Я знаю, ты меня слышишь... Зачем ты
поверил мне там, в раздевалке? Не поверил бы, остался бы жив...
Глупый...
Конечно, никто мне не ответил. Но я знала, что он меня
слышал.
Пришел Фелим, сел на свое место, озабоченно взглянул на
меня:
-- Как ты, Мари?
-- Что там?
Фелим вздохнул, сунул ключи в замок и завел двигатель.
-- Что может быть там?.. Эх, Одер, как же ты мог выкинуть
такое свинство...
-- Не вини его, он этого не заслужил, -- отозвалась я.
-- Мари, девочка, прости, но у меня может быть свое
мнение. Он не мог не знать, во что может вылиться его
сумасбродство... -- Фелим стронул машину и вырулил на шоссе. --
И теперь вот его больше нет...
-- Теперь он будет жить где-нибудь далеко отсюда. И будет
любить тебя, Фелим, и ненавидеть меня...
Фелим мельком взглянул на меня, боясь надолго отвести
глаза от мокрого шоссе.
-- Мари, я прошу тебя... Что ты такое говоришь?..
Я протянула руку и включила видеоприемник. Ну, конечно,
последние новости уже пошли в эфир.
-- ...Страшная трагедия разыгралась всего четверть часа
назад на трассе очередного этапа автогонок в классе "торнадо".
Лидер чемпионата Одер Виттмар и Сэл Росси, занимавший до
сегодняшнего дня третью позицию, закончили яростное
единоборство на трассе серьезной аварией, которая стоила жизни
любимцу поклонников и поклонниц автоспорта. Одер Виттмар погиб
в кабине своего жучка за шесть кругов до финиша. По
утверждениям специалистов, он вел гонку слишком рискованно и
безрассудно, словно рвался к этому трагическому финалу.
Поговаривают, что цепь неудач на нескольких последних этапах
чемпионата, которые преследовали Виттмара, была следствием его
личных неприятностей. Всем известно, что три месяца назад
Виттмар женился на самой красивой и самой богатой наследнице
нашего города. Но вскоре стало ясно, что блестящая партия не
принесла счастья известному автогонщику... Как печально
сознавать, что жизнь гонщика может зависеть не только от
собственного мастерства и опыта, не только от качества и уровня
техники, но и от капризов богатых красавиц...
-- Сволочи!! -- Фелим вырубил приемник, едва не разбив
его. Его руки, сжимающие руль, побелели. -- Я найду ту гадину,
которая распустила язык перед репортерами, и убью своими
руками!..
-- А ведь они правы, Фелим, -- констатировала я. Да, они
были правы. Это очередная неосторожная проделка Кати Орешиной.
Она забыла, что для Мариэлы Одер кое-что значил. Вернее, не
забыла, но позволила себе пренебречь такой мелочью. Пренебречь
жизнью молодого красивого парня, не делавшего своим друзьям
ничего дурного, только добро. Я ненавидела лютой ненавистью эту
глупую куклу Мариэлу. Правы, правы эти чертовы репортеры. Во
всем правы. Мариэла позволила Екатерине отобрать у нее все: ее
чувства, ее мысли, ее желания, ее привязанности и заменить их
своими. Поэтому Мариэла должна получить то, что заслужила.
-- Мари, ты не в себе, -- заметил Фелим. -- Я начинаю за
тебя бояться.
-- Почему? -- равнодушно спросила я.
-- Извини, но реакции у тебя не совсем нормальные...
-- Не суди по себе...
-- А я сужу по себе! -- вскипел вдруг Фелим. -- Мне и то
расплакаться хочется, потому что я совершенно убит...
-- Остановись, пожалуйста.
Фелим затормозил.
-- На той стороне аптека. Пойди и купи для меня лекарство.
-- Какое? -- раздраженно спросил Фелим.
-- Объяснишь, в чем дело. Тебе посоветуют. Мне плохо, мне
нужно что-нибудь сильнодействующее.
-- Ну, подожди тогда, -- Фелим вышел из машины, накинул
капюшон на голову и побежал через дорогу к аптеке.
А я сразу же провалилась в забытье. И сразу же поняла, что
я под пристальным вниманием человека, влезшего в мой бредовый
сон.
"Ты зря надеешься, что Фелим позволит тебе проглотить всю
упаковку сразу. Он не так глуп", -- ясно и четко прозвучал в
моей голове знакомый голос.
-- Зачем ты подсматриваешь, Извеков? Если бы ты забрал
меня с собой, ничего этого не было бы.
"Тебе не кажется, Катя, что ты набралась у меня слишком
дурных манер. Умоляю тебя, не повторяй моих ошибок, уж я-то
знаю, о чем говорю. Ну что за дела ты там творишь?.."
Я с усилием открыла глаза, но не могла в точности
определить, проснулась ли я полностью. Фелима в машине еще не
было, а дождь вовсю хлестал по стеклу.
-- Зато теперь меня ничто не держит здесь. И ты плохо меня
знаешь, если думаешь, что меня теперь что-то остановит.
Таблетки не единственное, что может мне помочь. Есть и еще
способы...
Мой взгляд остановился на ключах, все еще покачивающихся в
замке зажигания.
Мой сон превратился в бред. Я видела все наяву, но мне
чудился взвинченный голос Извекова:
"Катя, поверь мне, не стоит этого делать!"
Я пересела на место водителя и повернула ключ. Машина
Фелима была отменным экземпляром. И хорошо вела себя на мокром
шоссе. Даже на большой скорости. Я выжала газ до конца. Так,
как это сделал Одер. Может, он все еще видел меня? Тогда он
должен меня понять.
"Катерина, брось. Остановись. Вернись обратно."
-- Нет, Валерий. Здесь за поворотом есть один очень
симпатичный обрыв...
Пройдя поворот, я решительно повернула руль, разворачивая
машину в пропасть... Падение продолжалось секунд пять. Первый
удар о скалу был скользящим, но я все-таки разбила голову об
оконное стекло дверцы. Боль была ощутимой, но через пару секунд
сильнейший удар встряхнул меня, и невыносимая жгучая боль
возникла и почти сразу растаяла вместе со страхом и
отчаянием... А вместо этого видения неторопливо, тихо,
отвлеченно и ненавязчиво проходили друг за другом.
И все лица, лица, знакомые и незнакомые... Картины сменяли
одна другую. Возмущенный, оскорбленный моими выпадами Одер. А
потом искореженный жучок и изуродованное тело молодого
светловолосого парня... Лазающий по развалинам Рая Олег.
Сердитый и раздраженный Юрка... Могила рыжего спаниэля в
колючих зарослях... Машины дорожной службы, сгрудившиеся на
краю обрыва. Обломки красного спортивного автомобиля,
раскиданные повсюду на дне пропасти... Фелим, сидящий на камне
под непрекращающим поливать дождем и закрывший лицо руками.
Слезы просились наружу, но что-то не давало им вырваться.
Как-то совершенно незаметно я поняла, что проснулась. Было
холодно. Я покрутила головой. Что-то мешало движениям, шею
тянуло. Я открыла глаза и с удивлением обнаружила, что левый
глаз забинтован. Потрогав повязку, я убедилась, что вся голова
похожа на кокон. Щека и шея с левой стороны не сильно, но
ощутимо поднывали.
Я села и огляделась. Все в порядке. Моя камера. Только на
полу грязь, какие-то клочки, куски, щепки. Словно после
побоища.
Звякнул замок. Кельстер отворил дверь и хмуро взглянул на
меня. Его маленькие недобрые глаза обвели комнату. Мне
захотелось плюнуть в его ненавистную физиономию или запустить
чем-нибудь, но снова нарываться на побои мне не хотелось.
Кельстер был существом бесцеремонным, и бил, не раздумывая.
-- Очухалась? Дура ненормальная.
-- Я пить хочу, -- отозвалась я, чувствуя нестерпимую
жажду. Словно у меня несколько дней во рту не было ни капли.
Кельстер вернулся в коридор, и вошел ко мне уже со
стаканом. Я потянулась к нему рукой.
-- Ну-ну, руки назад! -- рявкнул он и, дождавшись, пока я
убрала руки, ткнул стакан мне в губы. Так было неудобно, и вода
лилась мимо, оставляя мокрые пятна на рубашке. Сделав несколько
глотков, я отстранилась.
-- Почему на мне бинт?
-- Не помнишь? Ну, естественно, -- хмыкнул Кельстер и
наподдал ногой какие-то обломки. -- Разнесла все неделю назад,
Даррине в волосы вцепилась. А потом разбила посуду, сломала
ложку, кричала, что виновата в смерти какого-то Одера,
почему-то расцарапала сама себе физиономию этой самой ложкой...
Конечно, теперь ты этого не помнишь.
-- А вот в этом ты, Кельстер, ошибаешься. Я очень многое
помню, -- я встала и обошла вокруг стола. На нем стояла
табуретка с надломленной ножкой и валялся мусор. -- Я хочу,
чтобы отсюда убрали эту грязь.
-- Что-о-о? -- Кельстер лишился дара речи. Его толстый
живот возмущенно заколыхался, а челюсть отвисла. -- Убрать?
Грязь? Давно ли тебе появилось дело до грязи?
-- И я хочу зеркало.
Кельстер шумно сглотнул и, задом толкнув дверь, поспешно
выскочил в коридор. Пусть бесится. Сейчас поднимет шум.
Закричит, что ненормальная дура еще больше свихнулась. Зеркало
требует.
Зеркало мне было сейчас необходимо. Мне нужно было
увидеть, какой же окончательный облик приобрела Катька Орешина.
То, что я осознала себя в ту же секунду, как пришла в себя, не
удивило меня ни капельки. Как говорится, первый блин комом,
зато второй -- как по маслу. Но главная причина была,
по-видимому, в самой личности. Рэста. У нее не было ничего: ни
судьбы, ни памяти, ни целей, ни мыслей. Недаром же ее держали в
такой конуре: высокий потолок, мрачные зеленые стены, битая
плитка на полу. И холод. За несколько минут после пробуждения я
продрогла, и мне ничего не оставалось, как завернуться в тонкое
байковое одеяло.
Интересно, что это все-таки за заведение, почему меня
здесь держат? Я никогда не спрашивала об этом у Кельстера.
Впрочем, этот жирный боров все равно не стал бы ничего мне
говорить. К тому же я поняла, что слишком ненавижу его, чтобы
опускаться до расспросов.
Ситуация была более, чем любопытная. Я прекрасно помнила
все про себя: все, что было со мной, как с Катей, все, что было
со мной, как с Мариэлой. Но я почти ничего не могла припомнить
о Рэсте. Словно и не было такой. А Рэста хорошо помнила обеих
девушек. Она не просто помнила их, она все время видела их во
сне и ощущала себя по очереди то одной, то другой. Она
пропускала через себя все, что происходило с ними двумя.
Может, такое положение вещей было даже выгодным? Ведь не
возникало ничего лишнего, ничего, что сковывало бы теперь мои
действия, Теперь придется по порядку выяснять, где я, что я
такое, почему я здесь. И самое главное, как далеко отсюда дверь
в мой мир, и как можно ее открыть. Столько раз я слышала от
Валерия о дверях, но его полунамеки так и не объяснили мне, как
это -- открывать двери.
Никакой перемены в своем состоянии, никаких необычайных
способностей у меня не возникало. Преимущества единого сознания
как-то не спешили о себе заявлять. Хорошо бы сейчас быть не
одной, а вместе с кем-нибудь, кто смог бы помочь хотя бы
советом. Но увы. Сама захотела, сама и расхлебывай.
Мне вдруг стало страшно. Я подумала об этом, и тут же
пришла четкая насмешливая реплика Извекова:
"Вот тебе и с добрым утром! Падать в пропасть она не
боялась, а тут струсила!"
И это уже не был навеянный сон, это был четкий контакт,
такой же, на какой я была способна в Раю.
-- Привет, Валера! Ты где? -- я обрадовалась, что он
по-прежнему связан со мной.
"Я у себя. В "каменном мешке", ты же знаешь."
-- А где я?
"Я понятия не имею. Мне не видно ничего. Визуальный
контакт не получается. Я только по-прежнему могу поговорить с
тобой, и только."
-- Как мне найти путь домой, Валерий? Он молчал. Наконец,
ответил:
"Не думай, что я и здесь буду стараться тебя задержать.
Там у тебя не то место, где стоило бы задержаться. Но помочь
тебе я пока ничем не могу. Ты почувствуешь сама, когда нужная
дверь будет близко..."
Дверь в камеру распахнулась, и высокая женщина в черном
стремительно вошла ко мне. Эти блестящие глаза и челка с
нанизанными на нее бусинками были мне уже хорошо знакомы. Вот и
она. Это было неожиданно, но приятно, и возможно, что вполне
закономерно. Наконец-то, мои путешествия и броски из одного
состояния в другое достигли хоть какой-то осмысленной точки.
-- Кельстер сказал, что тебе лучше, -- осторожно заметила
она. Входную дверь она оставила открытой, а из коридора за нами
пристально наблюдал Кельстер. Что это могло означать? Только
то, что меня боялись. Это радовало. Если боятся, значит, имеют
основания. Значит, мы их чем-нибудь да возьмем!
-- Я бы не сказала, что мне лучше. Мне холодно, у меня
болит голова, я хочу есть. Наконец, мне надоел этот свинарник,
-- я кивнула на пол.
-- Что ж, возьми и убери сама, -- серьезно сказала
Даррина. Похоже, она хотела посмотреть на мое дальнейшее
поведение, чтобы разобраться, действительно ли с Рэстой
произошла перемена, та самая, которой они ждали и боялись.
-- Еще чего?! Я что, по собственной воле тут сижу? Кто
меня сюда посадил, тот пусть и убирает.
-- Кельстер! -- крикнула она. Тюремщик высунулся, и
Даррина коротко приказала: -- Наведи здесь порядок.
-- В смысле?.. -- Кельстер неопределенно помахал рукой.
-- Как положено, -- строго приказала Даррина. -- Чтобы к
нашему возвращению все было в полном порядке. Пойдем со мной.
Я встала и шагнула вслед за ней.
-- Оставь одеяло, -- брезгливо поморщилась Даррина.
-- Ну уж нет. Во-первых, мне холодно. Во-вторых, моя
одежда в таком состоянии, что лучше ее чем-нибудь прикрыть. Еще
я просила зеркало.
-- Тому, с кем ты будешь разговаривать, абсолютно
безразлично, как ты выглядишь, -- отрезала Даррина. -- Если
хочешь, можешь идти с этой тряпкой, только поторопись. Виллен
ждать не любит.
Кроме того, что Виллен не любит ждать, я знала о нем еще
кое-что. Я знала, что он не любит шутить. Такое впечатление
оставили у меня слова Даррины, сказанные ею тогда, когда она
угрожала Извекову. Ничего другого о Виллене мне пока не было
известно.
Мы вышли в коридор, и Даррина молча указала направление.
Я, запахнувшись в одеяло, пошла вперед. Может быть, мне
показалось, но Рэста была вроде бы выше ростом, чем Катя и
Мариэла. Грязные, неопределенного цвета волосы, торчавшие
из-под бинтов с правой стороны, не очень-то радовали меня, но я
надеялась, что меня не долго продержат в этом свинском
состоянии.
Даррина шла сзади, и ее каблуки звонко постукивали, и эхо
разносило звук во все стороны коридора.
Блестящие однотонные стены, двери, ответвления коридоров.
Какой-то большой муравейник, то ли тюрьма, то ли больница.
Рэста никогда не знала, что это. Но Катя узнает.
Прогулка по коридорам была долгой и запутанной. Вряд ли
Даррина специально плутала по закоулкам, скорее всего, здесь
просто иначе до цели было не добраться.
Стены коридоров постоянно меняли свой цвет, Тот коридор,
куда мы, наконец, добрались, являвшийся, видимо, целью нашего
путешествия, был светлым и многолюдным. Десятки мужчин и женщин
самых разных возрастов перемещались по нему, сталкиваясь
поминутно друг с другом, и не обращая друг на друга никакого
внимания. Большинство из них были в блестящей черной униформе и
при оружии. Катя никогда не видела подобного оружия. Было даже
непонятно, на каком принципе оно основано, но на огнестрельное
оно не походило. Рэста могла бы, конечно, припомнить, что это и
с чем его едят. Но у бедняжки Рэсты, скорее всего, совершенно
не было мозгов.
Тем не менее, на нас обратили внимание. Возможно, им
нечасто приходилось видеть подобные экземпляры. Но, едва мы
прошли несколько метров, стало ясно, что внимания удостаивают
отнюдь не меня. Все непременно поднимали глаза и бросали на мою
спутницу встревоженные, а порой заискивающие взгляды. Похоже,
меня сопровождало далеко не последнее лицо в этом королевстве
запутанных коридоров.
Мы свернули еще раз и вышли в просторный холл, где по
углам стояли мужчины с каменными лицами в извечной позе
скучающего телохранителя: ноги на ширине плеч, руки за спиной,
ни малейшего проблеска мысли в глазах. Но я знала, насколько
бывает обманчиво такое обличье. Стоит только "запахнуть
жареным", как сразу заиграют мышцы, готовые к любому действию,
заблестят глаза, от которых не укроется ни одно движение. И
вместо безмозглого, тупого на вид существа, вы будете иметь
дело со сжатой пружиной, подчиняющейся опыту, навыку, острому
уму и безошибочной интуиции. То есть с тем, что называется
профессионалом.
Охрана молча и равнодушно оглядела нас, их лица не
выразили удивления. Даррина, не останавливаясь и не произнося
ни слова, подошла к высокой двери и решительно приложила руку к
индикатору замка. Замок пискнул, и дверь отворилась.
-- Проходи, -- она резко взмахнула рукой.
Это был большой светлый зал, отделанный желто-медовыми
плитами, без всяких прикрас, штор и прочей ерунды. Большой
стол-кольцо, несколько кресел вокруг, какой-то видеоприбор с
огромным полированным экраном.
-- Стой, -- скомандовала Даррина и повернулась к высокому
мужчине, шагнувшему к нам откуда-то из бокового выхода. Когда
мужчина приблизился, Даррина положила правую ладонь на левое
плечо и низко склонила голову перед ним.
-- Ну, -- мужчина нетерпеливо отмахнулся от ритуального
приветствия. -- Что это за чучело ты мне привела?
У него был низкий густой голос, который совершенно не
вязался с его внешностью. На вид ему было не больше сорока.
Породистое умное лицо человека, знающего цену себе и другим.
Нос с небольшой горбинкой, губы четкого рисунка, глаза... Его
глаза были мне знакомы. Темно-карие, блестящие, неподвижные. И
короткие белесо-бесцветные с рыжинкой волосы.
-- Это та самая женщина, о которой я тебе сообщила.
-- Ты специально ее так одела? -- недовольно заметил
мужчина.
-- Но, Виллен, я поспешила привести ее сразу, как только
мы узнали о ее преображении. Мне не хотелось терять время на
то, чтобы наводить лоск...
-- Что ж, тебе придется потерять на это время после нашего
разговора, -- бесстрастно заметил Виллен. -- Почему она так
выглядит?
-- Почти всю свою жизнь она была диким зверенышем с
редкими проблесками связного мироощущения. Но и тогда она жила
чьей-то чужой жизнью. Неделю назад она устроила разгром в своей
комнате и сама себя покалечила. Мы не смогли до конца понять,
что с ней было, но очнувшись, она преобразилась. Это очевидно.
Сейчас она так же разумна, как и мы с тобой. И я думаю, что ей
очень интересен этот разговор, -- закончила Даррина.
-- Как твое имя? -- повернулся ко мне Вилле.
-- У меня их несколько.
Виллен пожал плечами и посмотрел на Даррину. Она нервно
шевельнулась. Я вдруг поняла, что за все время ни Кельстер, ни
Даррина не назвали меня по имени.
-- Никто не знает ее имени, оно исчезло из всех возможных
источников информации...
-- Но вы же как-то называли ее, -- раздраженно заметил
Виллен.
-- Никак, -- растерялась Даррина. Но я знала, что и она, и
Кельстер, находили для меня самые сочные эпитеты. Оказывается,
только я помнила свое имя. Непонятно только, как оно могло
сохраниться в моей памяти и остаться для всех тайной.
-- Если ты согласишься поговорить наедине, я скажу тебе
мое имя, -- обратилась я к Виллену. Он кивнул и жестом указал
Даррине на дверь.
Даррина вспыхнула, ее губы обиженно изогнулись, но четко
повторив ритуальный поклон, она вышла из зала, стуча каблуками.
-- Итак? -- Виллен дождался, пока дверь за Дарриной
закроется.
-- Сначала я хочу сесть.
-- Пока я не сяду, ты будешь говорить со мной стоя, --
отрезал он и повторил:
-- Говори то, что собиралась.
-- Я собиралась узнать, где я и зачем меня мучали всю
жизнь. Я хочу знать, что теперь собираются со мной делать. Я
хочу знать, кто ты такой, Виллен.
Виллен смотрел на меня равнодушно, без гнева и без улыбки.
Похоже, что мои вопросы не показались ему чрезмерным
любопытством. Скорее всего, он не раз беседовал с теми, кто
испытал "преображение". Слово-то какое вычурное, так и отдает
некой возвышенной религиозностью.
-- Я верховный иерарх реальностей, -- спокойно ответил
Виллен.
-- Каких реальностей?
-- Всех, -- бесстрастно пояснил Виллен. В его словах и
тоне голоса не было ни тени пафоса или спеси. Он говорил о
совершенно естественной, обыденной вещи.
-- Только вот они об этом, кажется, не знают, --
улыбнулась я. От улыбки еще сильнее заболела щека и снова
захотелось пить.
-- В том не наша вина, скорее наша беда, -- серьезно
ответил Виллен. -- Но все мы здесь живем для того, чтобы они,
наконец, об этом узнали. А вернее, вспомнили.
-- Ну а я тут при чем? -- во рту пересохло так, что
казалось, рот и горло выстланы наждаком. Голова заныла, будто
полая труба, по которой ударили чем-то железным. Я физически
ощущала эту вибрацию и гул.
-- То, что произошло сегодня с тобой -- событие редкое и
долгожданное, -- произнес Виллен. Он смотрел на меня, но то ли
бинты и мой неопрятный вид мешали ему разглядеть, в каком я
состоянии, то ли мое состояние его совершенно не трогало. Я
склонялась ко второму варианту. Между тем, Виллен продолжал:
-- Среди нас очень редко рождаются люди с разделенным и
рассеянным сознанием. Наша реальность -- источник мощной силы
для всех миров. Наши люди получают в ней единое сознание. Мы
призваны вести за собой и контролировать все витки жизни в
каждой реальности, которая существует в общей спирали
человеческих цивилизаций. И так было всегда. Но когда-то,
вследствие трагической ошибки, мы потеряли физический доступ в
иные реальности...
Я поняла, что если повествование начнется от Адама, то
через несколько минут я не выдержу и упаду без сил прямо
посреди кабинета. Или верховный иерарх решил, что коль скоро я
прошла преображение, то теперь мое ставшее цельным сознание
может выдержать все, и на него можно сразу повесить ворох новой
информации? Да, конечно, то, что он говорил, было прямым
ответом на мой прозвучавший вопрос, но я уже сомневалась, что
смогу переварить все это сразу.
-- ...Потеряв возможность перемещаться в реальностях, наши
далекие предки стали искать выход. Стало ясно, что все мы,
несмотря на целостность и силу сознания, способны вступать в
телепатические контакты с индивидуумами в любой реальности, но
не способны нащупать ни одной двери из нашего Первого мира в
иные миры. Одно время даже думали, что все потеряно навсегда.
Но никакие трагические ошибки не могут повернуть вспять закон
витков жизни. Мы обнаружили, что люди иных реальностей, не
имеющие аналогов, могут искать и открывать двери. Сначала это
казалось вздорным и нелогичным. Человек, сделавший это
открытие, долгое время был презираем и считался невеждой. Но
факт остался фактом. Те, кто жил в иных реальностях, могли при
определенных условиях открывать двери. Мы же окончательно
утратили эту возможность... -- Виллен, наконец, подошел к
креслу и медленно сел в него. Я осталась стоять. -- ...Позже
возникло предположение, что человек нашего мира, имевший
аналоги и прошедший здесь преображение, сможет нащупать дверь
отсюда, изнутри Первого мира. Каким-то необъяснимым образом
опыт жизни в иных мирах должен дать возможность реализовать
полностью все созидательные силы личности. Мы же застыли,
словно вырождаясь. Цельные, сильные натуры оказались беспомощны
перед стенами миров. И вот, безумные, ущербные люди, столь же
редко рождающиеся у нас, сколь и единые сознания в других,
вторичных реальностях, оказались нашим последним шансом обрести
прежние свойства нашей цивилизации. Мы искали таких людей
веками. Как правило, мы сразу же помещаем их под наблюдение в
надежде, что преображение наступит достаточно быстро. Но увы,
за долгое, долгое время у нас ничего не получалось. Имея
слишком много аналогов, наши подопечные успевали либо стать
глубокими стариками, уже ни на что не способными, либо умирали
и вовсе не дождавшись преображения, то есть того момента, когда
в их теле воссоединится все сознание целиком. Ты одна из
немногих за несколько тысячелетий и первая за несколько веков,
кто достиг преображения в столь созидательном возрасте, что у
нас появилась серьезная надежда... Конечно, мы пробовали
использовать и другие шансы. Мы искали единые личности, где бы
они ни жили, связывались с ними, давали им возможность осознать
свои неординарные способности, пытались направить их
деятельность в нужное русло. Мы побуждали их не просто витать в
облаках своих осязаемых снов, но и открывать двери. Любые
двери. Мы надеялись, что таким образом, рано или поздно, они
наткнутся на наши стены и пробьют их для нас. На протяжении
нескольких веков у нас ничего не получалось. Потом в одной из
реальностей нашли очень перспективного мальчишку...
Голос Виллена стал тише и глуше, сначала мне показалось,
что это он почему-то изменил тембр голоса, но вскоре все стало
ясно -- я отключалась. Медленно, стараясь не упасть, я
опустилась на пол, поджав ноги. Виллен проследил за мной,
прервав на несколько секунд свою лекцию. Затем,
удостоверившись, что я смотрю на него и вроде бы слушаю, он
продолжил:
-- У него был один аналог. Но, к нашей удаче, аналог рано
умер в своей реальности, и процесс вовлечения паренька в нашу
орбиту прошел удачно. Парень оказался в высшей степени
гипнабильным. Его мозг творил чудеса с окружающими его
сознаниями, он освоил телепатию, управление разрозненными
частями как свободного, так и частично связанного сознания,
даже зомбирование. Он с легкостью отыскивал и открывал двери,
причем для этого ему не нужно было перемещаться в пространстве:
он находил их на достаточно ограниченной территории. И при всем
при этом он был настолько внушаем, что нам удалось закрыть от
него источник, из которого к нему поступала информация. Путем
тщательных маневров и гипноза на уровне подсознания нам удалось
перевести в его распоряжение крупную сумму финансовых средств,
и наш подопечный создал на месте своего родного города мощный
узел, сплошное сопряжение дверей. Он наверняка достучался бы и
до нас... Но все нюансы учесть невозможно, даже если делом
занята такая опытная женщина, как Даррина. Парень выскользнул
из-под нашего влияния. Так и не вникнув до конца в то, чего и
кто от него добивался, он свернул все. Разрушил все, созданное
не им одним, а всеми нами. И все из-за того, что не смог
переступить через некоторые лично его касающиеся нюансы, без
которых дело наше было невозможно завершить... До сих пор
делаются попытки вернуть его обратно к делу, но он отчаянно
сопротивляется...
-- Лучше вам оставить Валерия Извекова в покое, --
оборвала я его рассказ.
Виллен замолк. Глаза его немного, еле заметно сузились. Он
помолчал немного, потом порывисто вскочил с кресла и
приблизился ко мне:
-- Встань!
Я попробовала, но поняла, что не смогу. Он тоже это понял,
но прикоснуться ко мне, чтобы поднять на ноги, было, видимо,
ниже его достоинства, а тратить время на то, чтобы вызвать
охрану, было глупо. Поэтому он опустился на пол рядом со мной и
одним пальцем поднял мою голову за подбородок. Единственным
незабинтованным глазом я взглянула на него.
-- Кажется, я прав. Ты действительно та, кого мы ждали
веками. Зачем ты заставила меня рассказывать тебе все то, что
знаешь сама? Кто ты?
-- Я безумная, грязная девчонка, без имени, без прав, без
защиты. Если на меня возлагали такие надежды, почему меня
держали в таком скотском состоянии? Почему?
-- Не было смысла выдумывать что-то иное, ты не могла бы
оценить свое состояние, будь оно даже превосходным, -- Виллен
пожал плечами.
-- Имя давать тоже не было смысла?
-- Имя человеку дается один раз. И оно не должно
повторяться. Во всей истории нашей цивилизации не было дано ни
одного повторяющегося имени. Имя уникально, как и сама
личность. Это в других реальностях миллионы носят одно и то же
имя... А мы не могли так роскошествовать и тратить имена на то,
чтобы переименовывать безумцев.
-- Это сколько же имен надо придумать? -- удивилась я.
-- Годятся любые звукосочетания. Да и нас здесь мало,
около двух миллионов. Первый мир малочислен... И все имена и
судьбы известны... Твое имя было уничтожено при внесении
записей. Это странно. И теперь уже ничего нельзя сделать. Тем
более, если ты сама забыла свое имя.
-- Но я его помню. И я помню высокого сильного человека,
который нес меня на руках и несколько раз повторил его мне
прежде, чем передал меня в какие-то чужие руки. Я помню и его,
и свое имя...
Я удивилась, когда начала говорить это. Сначала мне
показалось, что я снова под чьим-то внушением, но тут же
поняла, что это действительно мои воспоминания. Я помнила себя
маленькой девочкой, совсем маленькой, лет четырех-пяти, на
руках у пожилого седовласого мужчины. Он бежал со мной по
тоннелю. Я вцепилась обеими руками в его плечи и с ужасом
смотрела назад, откуда доносился гулкий топот
преследователей... Мы спаслись, но он вынужден был оставить
меня с какой-то женщиной, перепуганной и безликой, и с юным, но
достаточно взрослым парнем. Ни лиц, ни имен этих людей я не
помнила. Но того пожилого мужчину...
-- Он был высокий, седой и очень крупный, наверное,
полный. У него было суровое лицо и жесткие руки... И ветвистый
шрам на запястье...
Виллен нервно дернулся, хотя лицо его стало разве что чуть
более сосредоточенным. Он подался вперед и поторопил:
-- Ну, ну, дальше...
-- Его звали Варскель.
Виллен в задумчивости провел рукой по подбородку и коротко
бросил:
-- Кто он был тебе?
-- Я не помню. Может быть, я и не знала этого никогда,
ведь я была безумна и слишком мала. Но этот мужчина не хотел,
чтобы я забыла свое имя. Я -- Рэста.
Эффект оказался поразительным. Виллен вскочил на ноги,
прошел к своему месту за столом, протянул руку к пульту,
отдернул ее, снова протянул, опять отдернул и повернулся ко
мне. Он был... да, он был смущен и растерян. Я видела его всего
лишь в течение нескольких, пусть насыщенных, минут, но успела
убедиться, что верховный иерарх -- человек, теряющий
самообладание только в исключительных случаях.
-- Мое известие оказалось некстати? -- уточнила я.
Вместо ответа Виллен бросился ко мне и, крепко схватив
меня за плечи, поднял и поставил на ноги. Я взглянула на него и
поняла, почему мне знакомы эти карие глаза. Это были глаза Юры.
Сейчас Виллен смотрел на меня так, как смотрел Юрка в те
минуты, когда я подвергалась опасности.
-- Рэста... Никому пока не называй свое имя. Особенно
Даррине. Ты поняла? -- он тряхнул меня.
-- А в чем все-таки дело? -- я попробовала высвободиться,
но он держал меня железной хваткой.
-- Дело в том, что мне очень повезло. А тебе наоборот.
Остальное я расскажу тебе позже.
Он внезапно оставил меня, прошел к пульту на столе и нажал
какую-то кнопку. В зал вошел один из дежуривших в холле
телохранителей.
-- Слушаю, Виллен, -- телохранитель почтительно склонился.
Это был крепкий, немного флегматичный на вид мужчина,
совершенно бесстрастно готовый выслушать любой приказ хозяина.
-- Вот за эту женщину, -- Виллен показал на меня рукой, --
отвечаешь головой с этой секунды и навсегда. Ничто другое
отныне тебя не касается.
-- Да, Виллен, -- кивнул телохранитель.
-- И горе тебе, если она подвергнется хоть малейшей
опасности. Или вдруг исчезнет из твоего поля зрения. Я выбрал
тебя, Марсен, потому что ты лучший из всех моих людей.
-- Да, Виллен, можешь быть спокоен.
-- Сейчас ты выведешь ее через второй выход, мимо Даррины.
Отведешь ее пока в то помещение, где она содержалась раньше.
Затем проследишь, чтобы были готовы комнаты в моем крыле...
Отдашь распоряжение, чтобы женщину осмотрел врач и привел в
порядок. Вечером доложишь.
Марсен ничего не ответил, только склонился перед Вилленом.
-- Идите, -- коротко приказал Виллен и отвернулся от нас.
Марсен подошел ко мне и положил руку на плечо. Я уже была
готова склониться под тяжестью этой руки, но она оказалась
мягкой и легкой.
Несильно нажимая на мое плечо, Марсен повел меня
совершенно в другую сторону от входной двери и подтолкнул к
небольшому проему в дальней части зала. Я послушно шагнула
туда, поняв, что мне действительно пока нечего бояться.
Марсен вывел меня в коридор, и снова началась бесконечная
прогулка среди разноцветных стен. Марсен молчал, легкими
пожатиями руки направляя меня. Я видела только неподвижный
профиль телохранителя: высокий, слегка покатый лоб, низкие
густые брови, глубоко посаженные глаза неопределенного цвета,
упрямо сжатые губы. Несимпатичный человек. Хотя это не
препятствие к тому, чтобы быть лучшим среди прочих.
-- Что это за здание? -- спросила я.
Он не ответил.
-- Я задала вопрос.
-- Я не получал распоряжения отвечать на твои вопросы, --
ответил он.
-- Но ты не получал распоряжений, запрещающих тебе делать
это, -- возразила я.
-- В этих стенах лишняя информация -- дополнительный риск,
-- отрезал он.
Больше он не произнес ни слова. Когда мы пришли, наконец,
на тот этаж, где хозяйничал Кельстер, я уже еле держалась на
ногах. Рыжий Кельстер распахнул перед нами дверь моей
комнаты-камеры. Грязи и битого хлама там уже не было, постель
была чисто застелена. Войдя следом, Кельстер оглядел меня и
сказал:
-- Добро пожаловать, все, как велела Даррина. Теперь ты
должна быть довольна... Могла бы и отблагодарить меня за мои
старания, как раньше! А?! -- противно хохотнул он, не обращая
внимания на Марсена.
Мне неожиданно четко вспомнились грязные потные лапы этого
рыжего толстяка, от которых безумной Рэсте негде было спастись,
его противное, тяжелое жирное пузо...
-- Теперь-то ты будешь поласковее, а? -- продолжал
хихикать Кельстер и сдернул с меня одеяло, которое я уже едва
удерживала на плечах.
Одним рывком Марсен схватил Кельстера за пучок жидких
рыжих волос и смаху бросил его на стену. Толстяк беспомощно
захрипел и сполз по стене на пол.
-- Что ты позволяешь себе в присутствии офицера иерархии?
-- спокойно произнес Марсен и резко ударил Кельстера ногой по
ребрам. -- Если подобное повторится, убью на месте.
-- Я тоже офицер иерархии, -- простонал Кельстер,
поднимаясь. -- И что я такого сделал?
-- Убью на месте, -- повторил Марсен. -- Эта женщина
находится под личным покровительством Виллена.
По лицу Кельстера стало ясно, что дальнейших вопросов у
него не появится. Я с облегчением поняла, что с постоянными
домогательствами тюремщика покончено навсегда. Я сделала
попытку набросить на плечи упавшее одеяло, но смешанная волна
боли, холода, жажды накрыла меня с головой.
-- Мне нужен врач, -- пробормотала я, падая на руки
Марсена.

Глава 12.

-- Ты уверена, что можешь ходить? -- Марсен словно нехотя
подал мне руку, помогая встать с постели.
-- Конечно. Можешь сказать об этом Виллену, если это его
интересует.
Я оперлась на его руку и сделала несколько шагов. Да, все
было в полном порядке. Несколько дней потребовалось врачам
Первого мира, чтобы в истощенное тело Рэсты вернулись силы. На
мне уже не было грязных неловко наверченных бинтов, но всю
левую сторону лица покрывал эластичный лейкопластырь. Все, что
мне сейчас хотелось -- это взглянуть на себя в зеркало, которое
висело на противоположной стене.
Я оттолкнула пуку Марсена и подошла к зеркалу.
Боже мой, это оказалось сомнительным удовольствием. Я была
худой, заморенной и жалкой. Острые ключицы торчали в
расстегнутом вороте, руки тощие и узловатые, как у подростка.
Лицо, от природы скорее всего скуластое, было настолько узким и
прозрачным, что черты стали гипертрофированно невесомыми и
словно небрежно нарисованными на белом мелованном листе.
Белесые брови тонкой ниточкой. Узкий, чуть вздернутый нос.
Морщины у губ и глаз И... боже! Жидкие, тонкие, разлетающиеся,
мягкие от недавнего мытья волосы, сначала бывшие просто грязной
бесцветной паклей, оказались совершенно седыми. Ярко-белыми.
Только глаза, по-прежнему темно-серые с желтыми прожилками
на радужке. Глаза Екатерины Орешиной.
Ну и "красавицей" же я стала...
Слезы навернулись совершенно по-предательски. Я вытерла их
и повернулась к Марсену. Его равнодушное скучающее лицо было
практически единственным, что я видела за последние два дня. Я
даже успела к нему привыкнуть как к не очень удобному, но
необходимому элементу интерьера.
-- Я готова, можно идти.
-- Не в этом. Тебе нужно переодеться. Виллен прислал тебе
костюм.
Марсен поднял с пола блестящий пакет и протянул мне.
-- Что это?
-- я никогда не вскрываю упаковки, мне не предназначенные,
-- он повел плечами, отметая мои дальнейшие вопросы. Этот
невозмутимый парень выводил меня из себя, пресекая любые мои
попытки перейти на более неформальный уровень общения.
-- Хорошо, тогда выйди.
Он послушно исчез за дверью. Я разорвала мешок. Серая
материя, отливающая металлическим блеском, полувоенный фасон.
Больше ни на ком за дни, прошедшие с момента моего
"преображения", я не видела одежды из ткани такого цвета и
фактуры. Она была мягкой и легкой, гладкой на ощупь, как шелк.
Замысловатый крой, четкие строчки, а на левой стороне груди --
металлическая эмблема в виде кошки, приготовившейся к прыжку.
Я оделась и подошла к зеркалу. Стараясь не обращать
внимания на лицо, я оглядела себя со всех сторон и осталась
довольна. Узкие брюки и куртка сидели удобно, и в других
обстоятельствах я, возможно, понравилась бы сама себе.
Марсен постучал в дверь.
-- Можно, -- отозвалась я, убирая прежнюю одежду в стенной
контейнер.
Услышав сзади его шаги, я обернулась. Марсен бросил на
меня взгляд, его смуглое лицо побледнело, он поспешно прижал
правую руку к левому плечу, низко склонился и замер.
-- Что с тобой? -- испугалась я. -- В чем дело?
-- Виллен просит поторопиться. Заседание совета начнется
через пять минут, -- не разгибаясь, проговорил Марсен.
-- Хорошо, пойдем, но ты скажи мне сначала, почему ты...
-- Пусть Виллен сам объяснит тебе. Я не имею права
рассуждать на темы, не входящие в мои обязанности.
-- Ладно, пусть объяснит Виллен, -- сказала я и пошла
впереди Марсена к выходу из моих новых апартаментов.
Отсюда до зала, в котором я впервые встретилась с
Вилленом, было совсем недалеко. Да и обитель самого верховного
иерарха была где-то поблизости. И все-таки мы опоздали. Когда
Марсен открыл передо мной входную дверь в зал Виллена, вокруг
стола уже сидели десятка два человек, мужчин и