неприятное. Однако, парнишка он толковый. Я видел отремонтированные им вещи, и все было сделано правильно, а это — самое главное. — Он хмуро взглянул на Стюарта.
— Я же сказал, забудьте, — повторил Стюарт.
— Так они все-таки запустили ракету?
— Только что.
— Из-за этого цирка мы сегодня не продали ни единого телевизора, — заметил Фергюсон.
— Ничего себе цирк! — возмущенно воскликнул Стюарт, уселся на стул, и повернулся так, чтобы видеть торговый зал. — Да это же история!
— Нет, это просто еще один повод увильнуть от работы. — С этими словами Фергюсон снова занялся бумагами.
— Слушайте, все-таки, пожалуй, стоит рассказать вам, что натворил Хоппи. — Стюарт наклонился к Фергюсону. — Там, в забегаловке Фреда.
Фергюсон снова оторвался от бумаг и уставился на него.
— У него случился припадок, — продолжал Стюарт. — Совсем крыша поехала.
— Правда? — расстроено спросил Фергюсон.
— Все началось после того, как он выпил пива. И после этого смог заглянуть на тот свет. И увидел, как я там жру дохлую крысу. Причем сырую. Так он сказал.
Фергюсон громко расхохотался.
— Не вижу ничего смешного.
— Зато я вижу. Он просто разыграл тебя, в отместку за все твои подначки, а ты оказался настолько глуп, что проглотил наживку.
— Да нет, он и вправду все это видел, — настаивал на своем Стюарт.
— А меня он там видел?
— Не сказал. С ним такое уже не в первый раз. Там, в кафе его поят пивом, он впадает в транс, а посетители задают ему всякие вопросы. Вот на что это похоже. Я-то там случайно оказался — просто зашел пообедать. Даже не видел, как он укатил из магазина, и понятия не имел, что встречу его в кафе.
Некоторое время нахмурившийся Фергюсон сидел молча, видимо обдумывая услышанное, потом потянулся и нажал кнопку интеркома, соединяющего его кабинет с мастерской.
— Хоппи, поднимись-ка в офис. Нужно поговорить.
— Я вовсе не собирался закладывать его, — сказал Стюарт.
— Еще как собирался! — отозвался Фергюсон. — Но я все равно должен знать об этом. Это моя обязанность — знать, что делают мои сотрудники в общественных местах, в особенности, если их поведение может повредить репутации магазина.
Некоторое время они ждали. Вскоре послышался натужный скрип поднимающегося по лестнице кресла.
Стоило Хоппи появиться в дверях, как он тут же заявил:
— Что я делаю в обеденный перерыв, мистер Фергюсон, это мое личное дело. Во всяком случае, я так считаю.
— Ты заблуждаешься, — возразил Фергюсон. — Это еще и мое дело. Ты видел там, в загробном мире, меня…ну, как Стюарта? Что я делал? Я желаю это знать, и советую тебе, дать хороший ответ, иначе, считай, ты уволен — в тот же самый день, что и принят на работу.
Калека негромко, но очень твердо ответил:
— Я не видел вас там, мистер Фергюсон, потому что ваша душа канула в вечность, и никогда не возродится.
Фергюсон несколько мгновений молча пялился на парнишку.
— С чего бы это? — наконец спросил он.
— Такая уж ваша судьба, — ответил Хоппи.
— Так я вроде никогда не делал ничего противозаконного, или аморального.
Калека пояснил:
— Это космический процесс, мистер Фергюсон. Я тут ни при чем. — После этого он замолк.
Повернувшись к Стюарту, Фергюсон заметил:
— Вот тебе и на. Задашь дурацкий вопрос, получишь дурацкий ответ. — Повернувшись к Хоппи, он спросил: — А еще кого-нибудь из знакомых мне людей ты там видел? Ну, мою жену, например? Хотя нет, ты ведь ее не знал. А как насчет Лайтхейзера? Что будет с ним?
— Нет, я его тоже не видел, — ответил калека.
Фергюсон спросил:
— А как ты починил тот проигрыватель? Я имею в виду как ты на самом деле его починил? Это было больше похоже на то, как если бы ты исцелил его. Мне показалось, что ты не заменил сломанную пружину, а снова сделал ее целой. Как это произошло? Может, это одна из так называемых экстрасенсорных, или как их там, способностей, а?
— Я починил ее, — холодно ответил Хоппи.
Обернувшись к Стюарту, Фергюсон пояснил:
— Он ни за что не признается. Но я все видел собственными глазами. Он как-то странно сконцентрировался на ней. Может, Маккончи, в конечном итоге ты и был прав: может, все же не стоило брать его на работу. Однако, самое главное — это результат. Послушай, Хоппи, теперь, когда ты работаешь у меня, я не желаю, чтобы ты на людях баловался этими своими трансами. Раньше это касалось только тебя, теперь — нет. Хочешь впадать в транс, будь добр, занимайся этим дома, ясно? — С этими словами он снова взялся за бумаги. — Это все. А теперь, ребята, довольно прохлаждаться. Марш по местам, и займитесь делом.
Калека тут же развернул кресло и покатил прочь. Стюарт, сунув руки в карманы, последовал за ним.
Спустившись вниз, и подойдя к окружающей телевизор толпе, он услышал, как диктор взволнованно сообщает, что по предварительным данным, все три ступени ракеты сработали как надо.
Хорошие новости, — подумал Стюарт. Светлая глава в истории человечества. Теперь он чувствовал себя немного лучше, поэтому отошел к прилавку, и встал возле него так, чтобы бы видеть телевизионный экран.
И с чего это мне жрать дохлую крысу? — спросил он сам себя. Должно быть это ужасный мир, мир этой следующей реинкарнации, если в нем приходится совершать подобные вещи. Даже не поджарить ее, а просто поймать, и обглодать до косточек. А может, подумал он, сожрать с костями и шкуркой, а то и с хвостом заодно. От этой мысли его передернуло.
Интересно, как же мне теперь следить за историческими событиями? — возмущенно подумал Стюарт. — Когда приходится раздумывать о всякой гадости, вроде дохлых крыс — ведь мне хочется полностью сосредоточиться на разворачивающемся перед моими глазами великом действе, а вместо этого голова моя забита мерзостью, вложенной в нее этим юным садистом, этим радиационно-таблеточным уродом, которого ни с того, ни с сего нанял Фергюсон. Проклятье!
Тут он представил себе Хоппи, но не как нуждающегося в кресле, безрукого и безногого калеку, а как существо, обладающее способностью летать, ставшего каким-то непостижимым образом владыкой всех остальных, владыкой — как сказал сам Хоппи — мира. Эта мысль оказалась даже еще более противной, чем мысли о крысе.
«Он наверняка видел много чего еще, — подумал Стюарт, — о чем просто не собирается рассказывать, нарочно умалчивает. Он рассказывает нам ровно столько, сколько нужно, чтобы нас покорежило, а потом затыкается. Если он может впадать в транс и видеть загробный мир, то, значит, видит практически все, потому, что там все и есть. Только вот не верю я в эти восточные штучки. То есть в то, что не относится к христианству».
Однако он верил тому, что сказал Хоппи, верил, поскольку все видел собственными глазами. Это был самый настоящий транс. Это-то уж, во всяком случае, точно было правдой.
Хоппи явно видел что-то. И это что-то было поистине ужасным, в этом тоже сомневаться не приходилось.
Интересно, что же еще он видит? Вот бы заставить засранца выложить все. Что еще узнал обо мне, обо всех нас этот извращенный, порочный разум?
«Жаль, — думалось Стюарту, — что я сам не могу туда заглянуть». Это казалось ему крайне важным, важным настолько, что он даже отвел глаза от экрана. Сейчас он совершенно забыл об Уолтере и Лидии Дэнджерфилд и о том, что на его глазах творится история. Его мысли были полностью захвачены Хоппи и происшествием в кафе. Ему страшно хотелось выбросить все эти мысли из головы, но из этого ничего не выходило.
Он думал и думал…

Глава 4

Шум мотора вдалеке заставил мистера Остуриаса повернуть голову и посмотреть, что такое там движется по дороге. Стоя на опушке дубовой рощи расположенной на склоне холма, Остуриас прикрыл ладонью глаза и увидел внизу, на дороге инвалидную коляску Хоппи Харрингтона. Сидящий в ней калека осторожно объезжал многочисленные рытвины. Но такой громкий звук никак не мог исходить от инвалидного кресла, оно питалось от аккумулятора.
Да ведь это же грузовик, наконец, сообразил мистер Остуриас. Один из переделанных на газогенераторы стареньких грузовиков Ориона Строда. Машина двигалась на большой скорости, догоняя инвалидную коляску Хоппи. Похоже, калека до сих пор не слышал, что его нагоняет здоровенный грузовоз.
Дорога принадлежала Ориону Строду — он выкупил ее у графства за год до того, ему было вменено в обязанность ремонтировать ее, и не препятствовать движению любых транспортных средств, не только его собственных. Причем дорожную плату ему брать запрещалось. И все же, несмотря на соглашение, грузовик явно собирался сшибить с дороги инвалидное кресло — он несся прямо на него и сворачивать, похоже, не собирался.
Боже, ужаснулся мистер Остуриас. Он непроизвольно вскинул руку, как бы пытаясь остановить машину. Сейчас автомобиль уже почти догнал коляску Хоппи, который по-прежнему и ухом не вел.
— Хоппи! — истошно возопил мистер Остуриас, и его голос эхом разнесся в полуденной лесной тишине — его голос и рев автомобильного двигателя.
Калека поднял голову, огляделся, но не заметил кричавшего, продолжая катиться вперед, а грузовик тем временем уже почти нагнал его. От ужаса мистер Остуриас даже зажмурился. Когда он снова открыл глаза, инвалидное кресло стояло на обочине, а грузовик с ревом летел мимо, но Хоппи был в безопасности: видимо ему удалось свернуть в сторону в самый последний момент.
Он с улыбкой погрозил манипулятором вслед удаляющемуся чудовищу. Происшедшее явно нисколько не напугало его, хотя он наверняка догадался, что грузовик собирался раздавить его в лепешку. Хоппи обернулся и помахал мистеру Остуриасу. Он не видел его, но знал, что тот где-то неподалеку.
У учителя начальной школы мистера Остуриаса — тряслись руки. Он нагнулся, поднял свою пустую корзинку и двинулся вглубь рощи, в густую тень старых деревьев. Мистер Остуриас пришел сюда собирать грибы. Теперь он спокойно развернулся спиной к дороге, зная, что Хоппи в безопасности, а, следовательно, теперь можно выкинуть из головы и его, и то, чему он только что стал свидетелем. Теперь мысли учителя были сосредоточены лишь на одном, на большущих рыжих Cantharellus cibarius, а в просторечии лисичках.
Ага, а вот и она, оранжевый кружок на фоне черного гумуса, мясистый душистый цветок, едва виднеющийся из-под палой листвы. Мистер Остуриас уже буквально чувствовал на языке его вкус. Лисичка было крупной и свежей, она явно появилась тут после недавнего дождичка. Нагнувшись, он обломил ее под самый корешок, и осторожно положил в корзинку. Еще одна такая же, и на ужин хватит. Присев на корточки, он принялся обшаривать взглядом поляну.
А вон и еще одна, может не такая яркая, наверное, чуть постарше… Он поднялся, и крадучись двинулся к ней, как будто боясь спугнуть ее или потерять из виду. Лисички он любил больше всего на свете, даже больше, чем отборные грибы-навозники. Он знал множество мест, где росли лисички, тут и там, по всему графству Уэст-Марино, на склонах холмов поросших дубами, в густых лесах. В принципе, он собирал восемь разновидностей лесных и полевых грибов. Он уже много лет занимался этим, знал, где лучше искать, и занятие того стоило. Большинство людей боялось есть грибы, особенно после катастрофы. А больше всего народ боялся новых грибов, грибов-мутантов, поскольку они не были описаны ни в каких книгах.
Вот, например, подумал мистер Остуриас, та, которую он только что нашел…вроде бы, цвет немного не тот. Он достал гриб и внимательно изучил его. Да, возможно это псевдолисичка, которая до сих пор в окрестностях не встречалась — несъедобная, или даже смертельно ядовитая, какая-то мутация. Он понюхал гриб, и ощутил запах плесени.
Интересно, стоит есть красавицу, или нет, — спросил он себя. Если уж калека проявил такую выдержку перед лицом опасности, мне и сам Бог велел.
Он положил лисичку обратно в корзинку и продолжил путь.
Снизу с дороги до его ушей донеслись странные звуки, резкие и крайне неприятные. Мистер Остуриас остановился и прислушался. Когда звуки послышались снова, учитель быстро двинулся назад и вскоре снова вышел на опушку.
Кресло никуда не уехало, и по-прежнему стояло на обочине, а в нем, сгорбившись, сидел безрукий и безногий калека. Что он там делает? Тут Хоппи распрямился, поднял голову, и, к своему удивлению, мистер Остуриас понял, что тот плачет.
Страх, догадался мистер Остуриас. Парень страшно испугался грузовика, но просто поначалу не подал виду, каким-то невероятным усилием, подавил его, глубоко упрятал до тех пор, пока грузовик не исчез за поворотом, до тех пор, пока, как посчитал Хоппи, его больше никто не видит и он пребывает в полном одиночестве. Только тогда он дал волю эмоциям.
Но если ты так перепугался, задумался мистер Остуриас, то почему так долго не уступал грузовику дорогу?
Между тем, там внизу на дороге худенькое тело содрогалось, раскачивалось взад и вперед, узкое лицо было искажено гримасой невыносимого горя. Интересно, что бы сказал по этому поводу доктор Стокстилл, наш доктор, подумал мистер Остуриас. Ведь, кроме всего прочего, до катастрофы он вроде был психиатром. У него всегда был куча теорий по поводу Хоппи, насчет того, что удерживает его в этой жизни.
Коснувшись пальцами двух лежащих в корзинке грибов, мистер Остуриас подумал: ведь все мы в этой жизни очень близки к смерти. Неужели раньше в этом плане было намного лучше? Канцерогенные инсектициды, смог, заволакивающий ядовитой пеленой целые города, авто— и авиакатастрофы…нет, и тогда жизнь была далеко не безопасной. Нелегкая, прямо сказать, тогда была жизнь. И тогда, и ныне надо было уметь вовремя отскочить на обочину.
Мы должны брать от жизни все самое лучшее, сказал Остуриас себе. И снова перед мысленным взором учителя возникла аппетитная сковородка с жареными на настоящем масле лисичками, приправленными чесноком, имбирем, и домашним мясным бульоном…какая это будет роскошная трапеза! Кого же еще пригласить на ужин? Наверное, кого-то, кто ему особенно симпатичен, или какого-нибудь нужного человека. «Вот найти бы еще немножко грибов, и тогда можно бы было позвать Джорджа Келлера, — прикинул он. — Джордж, мой начальник. А может, даже, и кого-нибудь из членов школьного совета, даже самого Ориона Строда, этого здоровенного грузного детину. Кроме того, можно бы было пригласить заодно и супругу Джорджа, Бонни Келлер, самую хорошенькую женщину в Уэст-Марино, а возможно и во всем графстве. „Вот человек, — подумал он, — который ухитрился выжить в современном обществе… впрочем, оба Келлера вполне приспособились к жизни после катастрофы. Более того, сейчас им, пожалуй, жилось даже лучше, чем до нее“.
Взглянув на солнце, мистер Остуриас мысленно прикинул который час. Похоже, было около четырех. Пора бежать домой, чтобы послушать передачу с пролетающего где-то в вышине спутника. Ни за что нельзя пропустить, твердил он себе, сворачивая в сторону дома. Ни за какие, как говорится, коврижки.. Слушали практически все; да, этот парень, там, в спутнике, на сей раз выбрал особенно удачную книгу. Моэмовское «Бремя страстей человеческих» — он прочитал уже сорок глав, и книга становилась все интереснее «Интересно, а догадывается ли он об этом? — спросил себя мистер Остуриас. — Жаль, я не могу поблагодарить его — отсюда, из Уэст-Марино с ним не свяжешься. Плохо. Он наверняка был бы страшно рад.
Должно быть, Уолту Дэнджерфилду там, на спутнике, очень одиноко, — продолжал размышлять мистер Остуриас. — День за днем кружить вокруг Земли. Какое ужасное несчастье — потерять любимую жену. Эта трагедия очень изменила Уолта, и это сразу стало заметно. Вот если бы удалось как-то вернуть его… но, если он вернется на родную планету, мы больше не сможем слушать его. Нет, — пришел к заключению мистер Остуриас, — спускать его было бы неразумно, поскольку он уже вряд ли когда оправится от пережитого. Скорее всего, после долгих лет, проведенных в этой штуке, у него поехала крыша».
Крепко прижимая к себе корзинку с грибами, он поспешил в направлении Пойнт-Рейс-Стейшн, где имелось единственное на всю округу радио, единственная нить, связывающая их с Уолтом Дэнджерфилдом, там, на спутнике, а через него и со всем остальным миром.

— Человек, обуреваемый навязчивой идеей, — сказал доктор Стокстилл, — живет в мире, где все приходит в упадок. Это свидетельствует об очень глубоком проникновении в суть вещей. Сами посудите.
— В таком случае, у нас у всех навязчивые идеи, — заметила Бонни Келлер, — поскольку именно такой процесс и идет вокруг нас… разве нет? — Она улыбнулась ему, и он не смог удержаться от ответной улыбки.
— Можете смеяться, — продолжал доктор, — но сейчас психиатрия приобретает особую важность, может быть куда большую, чем раньше.
— А по мне так она вообще ни к чему, — парировала Бонни. — Я не уверена даже, так ли уж она была нужна тогда, хотя и думала, что нужна. Более того, я буквально преклонялась перед ней.
Возящаяся у стола на другом конце большой комнаты Джун Роб оглянулась.
— Прошу вас, потише. Сейчас мы его услышим.
Ну вот, начальство подало голос, подумал доктор Стокстилл, и мы делаем как нам велят. Даже не верится, что эта женщина до катастрофы была простой машинисткой в местном отделении «Бэнк оф Эмерика».
Бонни нахмурилась, и хотела было резко поставить миссис Роб на место, но сдержалась и, склонившись к доктору Стокстиллу сказала ему на ухо:
— Давайте выйдем на улицу. Вот-вот должны подойти Джордж с Эдди. Пойдемте. — Она взяла его за руку и потащила за собой мимо сидящих людей к выходу. Вскоре доктор Стокстилл оказался снаружи на крыльце.
— Ох уж мне эта Джун Роб, — сказала Бонни. — Больно много на себя берет. — Она бросила взгляд на дорогу, проходящую мимо Форестер-Холла. — Нет, что-то не видно ни мужа, ни дочери. Даже нашего доброго учителя еще нет. Остуриас, небось, как обычно собирает по лесам свои ядовитые поганки, чтобы разом всех нас прикончить. Да и Хоппи еще не подъехал, где он, интересно, шляется! — Она замолчала, глядя вдаль. В свете наступающих сумерек Бонни показалась доктору Стокстиллу особенно привлекательной. На ней был шерстяной свитер, длинная сшитая вручную юбка из плотной ткани, а волосы были забраны в тугой рыжий узел. Какая же все-таки очаровательная женщина, подумал он. Как жаль, что о ней ходят всякие слухи. « Да еще, — с невольным злорадством, добавил он про себя, — какие слухи!»
— Ага, ну вот и мой дражайший муженек, — сказала Бонни. — Наконец-то покончил со своими школьными делами. А вон и Эди.
На дороге показалась высокая худощавая фигура директора начальной школы. Рядом с ним, держась за руку, шествовала уменьшенная копия Бонни — маленькая рыжеволосая девочка с ясными, умными и необычно темными глазенками. Вскоре они подошли к крыльцу, и Джордж в знак приветствия улыбнулся.
— Что. Уже началось? — спросил он.
— Еще нет, — ответила Бонни.
Малышка, Эди, тут же вмешалась:
— Это хорошо, потому что Билл терпеть не может пропускать. У него от этого настроение портится.
— А кто такой Билл? — спросил ее доктор Стокстилл.
— Мой братишка, — спокойно ответила Эди, с достоинством семилетнего ребенка.
«А я и не знал, что у Келлеров двое детей», — подумал Стокстилл, немало озадаченный услышанным. К тому же, он никогда не видел второго ребенка, до этого он встречал только Эди.
— И где же он? — спросил доктор.
— Со мной, — ответила Эди. — Как всегда. Вы разве не знакомы с Биллом?
Тяжело вздохнув, Бонни сказала:
— Воображаемый товарищ по играм.
— И никакой он не воображаемый, — возразила ее дочь.
— Ну ладно, ладно, — раздраженно сказала Бонни. — Настоящий. Познакомьтесь с Биллом, — обратилась она к доктору Стокстиллу. — Это брат моей дочери.
Немного помолчав, и, видимо, сосредоточившись так, что лицо ее при этом напряглось, Эди, наконец, сказала:
— Билл рад познакомиться с вами, доктор Стокстилл. Он передает вам привет.
Стокстилл рассмеялся.
— Скажи ему, что я тоже очень рад познакомиться с ним.
— А вон и Остуриас появился, — заметил Джордж Келлер, указывая рукой на приближающегося учителя.
— Со своим ужином, — проворчала Бонни. — Интересно, почему он не учит искать свои любимые грибы остальных? Ведь он же наш «учитель». Зачем тогда нужны учителя? Кстати, Джордж, тебе никогда не приходило в голову…
— Если бы он научил нас, — сказал Стокстилл, — мы бы уже давно съели все грибы. — Он прекрасно знал, что вопрос Бонни чисто риторический. Пусть большинство знакомых и не одобряло увлечения мистера Остуриаса, все уважали его тайное пристрастие. Никто не сомневался в том, что он имеет право хранить свои грибные тайны. Ведь у каждого из них была и своя собственная тайна. «В противном случае, — подумал он, — люди просто не могли бы осознавать, что они по-прежнему живы. Они бы попросту присоединились к подавляющему большинству, к бесчисленным безмолвным мертвецам, могилы которых они попирают ногами, к тем миллионам погибших, которых некоторые считают счастливцами, а другие — несчастными». Иногда ему казалось, что более приемлема пессимистическая точка зрения, и в такие дни он считал погибших счастливчиками. Но пессимизм скоро проходил. Во всяком случае сейчас, стоя в сумерках на крыльце в каком-нибудь футе с небольшом от Бонни Келлер, настолько близко, что мог бы легко коснуться ее, он никакого пессимизма не ощущал… Впрочем, касаться ее, пожалуй, не стоило. «Скорее всего, — прикинул он, — она просто отвесит ему пощечину. Старую добрую оплеуху, звук которой обязательно донесется и до ушей Джорджа».
Он хмыкнул. Бонни бросила на него подозрительный взгляд.
— Прошу прощения, — сказал он. — Замечтался.
К ним, спотыкаясь, бежал мистер Остуриас. Лицо его от непосильной нагрузки побагровело.
— Пойдемте внутрь, — натужно выдохнул он. — А то, как бы не пропустить чтения мистера Дэнджерфилда.
— Послушайте, все это ерунда, — сказал Стокстилл. — Сами же знаете, вернется Милдред, снова войдет в его жизнь и он снова будет несчастен. Вы же не хуже меня знаете книгу… да и все мы ее знаем наизусть. — Его страшно забавляла озабоченность учителя.
— А я и вообще сегодня его слушать не собиралась, — сказала Бонни. — Терпеть не могу, когда на меня шикают особы вроде Джун Роб.
Бросив на нее мимолетный взгляд, Стокстилл заметил:
— Что ж, в следующем месяце можем выбрать главой общины вас.
— По мне так Джун требуется помощь психоаналитика, — откликнулась Бонни. — Слишком уж она агрессивна, слишком мужеподобна. Это противоестественно. Может, как-нибудь заманите ее к себе, да позанимаетесь пару часиков?
Стокстилл ответил:
— Пытаетесь наградить меня еще одним пациентом, да? Но я еще и предыдущего не забыл. — Впрочем, забыть его было трудно, поскольку именно в тот день на Залив была сброшена бомба. «Много лет назад, — подумал он. — Как выразился бы Хоппи, в другой реинкарнации,.
— Вы бы очень помогли ему, — сказала Бонни, — если бы смогли излечить, но, скорее всего, у вас просто нет времени.
— Спасибо, что заступаетесь за меня, — с улыбкой сказал Стокстилл.
Мистер Остуриас заметил:
— Кстати, доктор, сегодня я заметил в поведении нашего несчастного калеки нечто странное. Хотел посоветоваться с вами по этому поводу, если вы не против. Должен признаться, он слегка озадачил меня… да и вообще вызывает у меня любопытство. Особенно поразительна эта его способность жить вопреки всем жизненным невзгодам — этого у Хоппи не отнять. Более того, его пример очень важен, если вы понимаете, что я имею в виду, для всех нас. Если уж он способен на такое… — тут учитель замолчал, потом сменил тему. — Думаю, нам пора.
Стокстилл обратился к Бонни:
— Кто-то мне сказал, будто в прошлый раз Дэнджерфилд упомянул о вашем старом приятеле.
— О Бруно? — Бонни мгновенно насторожилась. — Так значит, он еще жив, да? Впрочем, я в этом никогда не сомневалась.
— Нет, Дэнджерфилд говорил не об этом. Он просто едко прошелся по поводу первой большой катастрофы. Ну, помните, той, что случилась в 1972.
— Ну конечно, — напряженным голосом ответила она. — Конечно, помню.
— Так вот, судя по словам рассказавшего мне об этом человека, Дэнджерфилд… — На самом деле он прекрасно помнил, кто именно рассказал ему об очередной удачной остроте Дэнджерфилда — это была Джун Роб, но ему не хотелось лишний раз раздражать Бонни. — Так вот, Дэнджерфилд сказал следующее: теперь мы все живем в катастрофе Бруно. Мы все — призраки семьдесят второго. Разумеется, в этом нет ничего особо оригинального, нечто в этом роде мы слышали и раньше. Думаю, мне просто не удалось дословно передать шутку Дэнджерфилда… ну, знаете, эту его характерную манеру остроумно высказываться по самым разным поводам. Никто не умеет представить тему под самым неожиданным углом так, как он.
Мистер Остуриас остановился у входа в Форестер-Холл, обернулся и теперь слушал их разговор. Потом подошел к ним.
— Бонни, — спросил он, — а вы были знакомы с Бруно до катастрофы?
— Да, — ответила она. — Я некоторое время работала в Ливерморе.
— Но сейчас-то его уже наверняка нет в живых, — сказал мистер Остуриас.
— А мне всегда казалось, что он по-прежнему жив, — холодно заметила Бонни. — Он — великий человек, и катастрофа ’семьдесят второго года вовсе не его вина. Просто ответственность на него возложили те, кто ничего об этом не знает.
Больше не говоря ни слова, мистер Остуриас повернулся к ней спиной, поднялся по ступенькам и скрылся внутри.
— Да, этого у вас не отнимешь, — сказал ей Стокстилл. — Вы никогда не скрываете своего мнения.
— Кто-то же должен раскрывать людям глаза, — сказала Бонни. — Все, что мистер Остуриас знает о Бруно, он вычитал в газетах. Ох уж эти газеты! Хоть в этом плане жить стало лучше — газет больше нет, если, конечно, не считать этого дурацкого листка Вести и Мнения . Но этот листок бумаги — газетой считать трудно. Нужно отдать должное Дэнджерфилду: лжецом его никак не назовешь.
Они с доктором Стокстиллом в сопровождении Джорджа и Эди, последовали за мистером Остуриасом внутрь, в битком набитый людьми Форестер-Холл, чтобы послушать очередную передачу Дэнджерфилда со спутника.
Сидя и слушая шорох статических разрядов, на фоне которого звучал знакомый голос, мистер Остуриас размышлял о Бруно Блутгельде и о том, что физик, возможно, жив. Бонни вполне может оказаться права. Она хорошо знала Бруно, а то, что ему удалось подслушать из ее разговора со Стокстиллом (хотя подслушивать в наши дни дело довольно рискованное, но он просто не смог удержаться) она отправила Блутгельда на лечение к психиатру…а это лишь подтверждало его самые мрачные подозрения: этот доктор Бруно Блутгельд еще за несколько лет до катастрофы был серьезно болен, был опасным безумцем, как в личной жизни, так и по отношению к обществу.
Впрочем, это никогда не было тайной. Общество, как-то по-своему, отдавало себе отчет: с этим человеком творится нечто неладное. В его публичных заявлениях просто сквозила какая-то навязчивость, болезненность, лицо всегда искажала мучительная гримаса, а речь была сложной и путаной. И Блутгельд всегда распинался о каких-то врагах, об их тактике инфильтрации, о систематической подрывной работе в государственных учреждениях, в школах и общественных организациях, словом, во всей инфраструктуре страны. Враги мерещились Блутгельду повсюду, в книгах и кинофильмах, в людях, в политических организациях, проповедующих взгляды, противоречащие его собственным. И, разумеется, он умел убеждать, проповедовал свои идеи в манере, присущей интеллигентному образованному человеку. Он ничуть не был похож на какого-нибудь невежественного проповедника, брызжущего слюной и хрипящего на митинге в захолустном южном городке. Нет, Блутгельд всегда говорил очень умно, умело, профессионально. И все же, в конечном итоге, его выступления были не более разумными, рациональными или умеренными, чем пьяные откровения пьяницы и бабника Джо Маккарти и ему подобных.
Кстати, в студенческие годы мистеру Остуриасу однажды довелось пообщаться с Джо Маккарти, и тот показался ему весьма симпатичным человеком. Зато Бруно Блутгельда симпатичным назвать было трудно, а ведь мистер Остуриас в свое время познакомился и с ним. Причем, это было не просто знакомство. Он и Блутгельд одно время работали в Калифорнийском университете; разумеется, Блутгельд был профессором, деканом факультета, а Остуриас — простым преподавателем. Но они неоднократно встречались и спорили, схватывались, как с глазу на глаз — в коридорах после занятий — так и на людях. И, в конце концов, Блутгельд добился увольнения мистера Остуриаса.
Особого труда это не составило, поскольку мистер Остуриас в то время поддерживал и принимал активное участие в деятельности множества небольших радикальных студенческих организаций, выступающих за мир с Советским Союзом и Китаем, и отстаивающих прочие подобные идеи. Кроме того, он активно выступал за запрет атомных испытаний, которые доктор Блутгельд продолжал пропагандировать даже после катастрофы. Более того, мистер Остуриас публично осудил испытания 72— го и назвал их примером психоза на высшем уровне… критика непосредственно в адрес Блутгельда, который, несомненно, так ее и расценил.
Не играй со змеей, подумал мистер Остуриас, если не хочешь быть ужаленным… увольнение ничуть не удивило его, а лишь убедило в собственной правоте. К тому же, если вдуматься, доктору Блутгельду оно тоже принесло мало хорошего. Но, скорее всего, физик вряд ли придавал этому какое-либо значение — ведь Остуриас был всего-навсего никому не известным молодым преподавателем, и в университете вряд ли заметили его отсутствие. Учебный процесс продолжался, оставался на своем посту и Блутгельд.
Надо поговорить о нем с Бонни Келлер, сказал он себе. Нужно выяснить, что именно ей известно, а, поскольку она весьма словоохотлива, большого труда это не составит. Интересно, что мог бы сказать по этому поводу Стокстилл? Само собой, если доктор хотя бы раз встречался с Блутгельдом, он наверняка подтвердит мой диагноз, подтвердит, что этот тип самый настоящий параноидальный шизофреник.
Из динамиков доносился голос Уолта Дэнджерфилда, читающего «Бремя страстей человеческих» , и мистер Остуриас постепенно окунулся в атмосферу этого гениального произведения. «Проблемы, казавшиеся нам столь жизненными, — размышлял он, — в прежние времена… невозможность бежать от несчастных личных отношений. Зато теперь мы научились ценить любые отношения. Да, с тех пор мы многому научились».

Сидящая неподалеку от школьного учителя Бонни Келлер тем временем, думала: вот еще один, пытающийся разыскать Бруно. Еще один человек, во всем винящий его, пытающийся сделать из него козла отпущения. Как будто один человек , даже если бы и захотел, мог развязать мировую войну и стать причиной гибели миллионов.
«Нет уж, с моей помощью тебе его не найти, — сказала она себе. Конечно, я могла бы вам помочь, но не стану этого делать, мистер Остуриас. Так что можете спокойно вернуться к своим контрольным, и к своим поганкам. Забудьте о Бруно Блутгельде, вернее о мистере Три, как он сейчас себя называет. Так он стал называть себя с того дня, семь лет назад, когда нам на головы начали падать бомбы, и он, бродя по улицам разрушенного Беркли, никак не мог понять — равно как и все мы — что же такое происходит».

Глава 5

С накинутым на руку пальто Бруно Блутгельд плелся по Оксфорд-стрит, главной улице кампуса Калифорнийского университета. Голова его была низко опущена, и он старался не оглядываться по сторонам. Дорога Блутгельду была прекрасно известна, а студентов, этих молодых людей, замечать не было ни малейшего желания. Не интересовали его ни проносящиеся мимо машины, ни обступающие улицу здания, многие из которых были совсем новыми. Он попросту не замечал города Беркли, поскольку тот его просто не интересовал. Бруно был погружен в собственные мысли, и, кажется, начинал отчетливо понимать, в чем кроется причина его болезни. А в том, что он болен, не было ни малейших сомнений, он просто чувствовал это. Вопрос был лишь в том, где кроется причина недуга.
Скорее всего, думал он, причина этой его болезни, этого ужасного заболевания, в конце концов приведшего его к доктору Стокстиллу, чисто внешняя. Интересно, сумел ли этот психиатр по итогам его сегодняшнего визита составить хоть мало-мальски правдоподобную теорию? Бруно Блутгельд сильно сомневался в этом.
По пути он вдруг заметил, что все улицы по левую руку как-то странно уходили вниз, будто город накренился в сторону и вот-вот перевернется вверх тормашками. Представив себе такую картину, Блутгельд немного повеселел, хотя и знал в чем дело. Всему виной был его астигматизм, обострявшийся в периоды сильного стресса. Да, у него определенно было впечатление, что он идет по наклонной плоскости, а обрамляющие улицу здания, неровен час, начнут сползать вниз. Да и сам он теперь шел с большим трудом, осторожно переставляя ноги, и его тоже постоянно клонило влево.
«Да, — подумалось ему, — насколько же мы зависим от наших органов чувств! Главное вовсе не то, что именно мы воспринимаем, главное — как ». Эта мысль заставила его усмехнуться. «Да, нетрудно потерять равновесие, — подумал Бруно, — когда у тебя острый астигматизм. Насколько же все-таки сильно влияет наше чувство равновесия на восприятие окружающего мира… даже слух целиком и полностью зависит от чувства равновесия. Пожалуй, главнейшего из чувств, хотя это не является общепризнанным фактом. Должно быть, у меня вирусная инфекция, небольшое воспаление среднего уха. Надо бы сходить к врачу».
И, само собой, это нарушение чувства равновесия — тут же начало влиять на слух, впрочем, этого он и ожидал. Просто удивительно, как глаза и уши объединялись в единое целое: сначала — зрение, потом чувство равновесия, а теперь и вообще слуховые искажения.
На ходу он слышал гулкое эхо собственных шагов, стук каблуков по тротуару, не тот отрывистый резкий перестук, который издают женские каблучки, а призрачный низкий звук, грохот, будто исходящий из какой-то глубокой ямы или пещеры.
Этот звук вовсе не был ему приятен, он отдавался в голове, каждый шаг отзывался острой болью. Он пошел медленнее, сбился с ритма, и теперь следил за тем, как подошвы касаются асфальта, стараясь предугадать, когда раздастся очередной стук.
«А ведь я знаю, в чем причина», — подумал он. Такое уже бывало и раньше, это раскатистое эхо самых обычных шумов в лабиринте его ушных проходов. Как и у искажений зрения, природа этих слуховых эффектов была очень простой, хотя он на протяжении многих лет они озадачивали и даже пугали его. А причиной являлись всего лишь неудобная поза, мышечное напряжение, особенно в основании шеи. В общем-то, он мог проверить свою теорию, просто качая головой из стороны в сторону. При этом он слышал, как похрустывают шейные позвонки — короткий, резкий звук, немедленно отдающийся острой болью в слуховых проходах.
Должно быть, я особенно чем-то обеспокоен, подумал Бруно Блутгельд. Недаром же сегодня ощущается сильное искажение чувственного восприятия, раньше такого не бывало. Окружающее вдруг стало затягиваться какой-то тусклой серой пеленой, превращая соседние здания и автомобили в безликие мрачные глыбы, бесцветные и неподвижные.
А где же люди? Создавалось впечатление, что улица совершенно пустынна, что он в полном одиночестве бредет по опасно заваливающейся набок Оксфорд-стрит к тому месту, где оставил свой «Кадиллак». Может быть (какая странная мысль!) они все попрятались по домам? Чтобы не промокнуть под дождем… под этим дождем мельчайших , похожих на сажу частичек, которые теперь буквально наполняли воздух, мешали дышать, мешали смотреть, мешали двигаться дальше.
Блутгельд остановился, и, стоя на перекрестке, бросил взгляд сначала налево, где поперечная улица уходила вниз и скрывалась в какой-то мгле, потом направо, где она, уходя вверх, вскоре обрывалась, будто обрезанная. К своему удивлению он увидел — причем объяснения на основе обычных физиологических реакций этому зрелищу он сразу дать не мог — что повсюду начинают появляться трещины. Здания слева от него вдруг начали разваливаться. В стенах теперь зияли проломы, будто какая-то неведомая сила разламывала само основание города, фундаменты и все остальное.
«Боже милостивый, — подумал Бруно. — Да что же это?» Он принялся вглядываться в серый туман. Теперь не стало видно и неба, его полностью скрыл дождь из частичек сажи.
И тут, наконец, ему все же удалось — сквозь мутную пелену, среди бетонных обломков показались какие-то скрюченные тени: люди, пешеходы, которые совсем недавно спешили по своим делам, а потом вдруг исчезли. Теперь они снова появились, но только в уменьшенном виде. Они смотрели на него невидящими глазами, ничего не говорили, а лишь бессмысленно тыкали в него пальцами.
Что же это такое? — спросил он себя, причем на этот раз вслух. Он услышал глухие отзвуки собственного голоса. Все вокруг рассыпалось, город развалился на куски. Что же разрушило его? Что с ним случилось? Он побрел дальше, пробираясь среди обломков того, что совсем недавно было Беркли. «Дело не во мне, — наконец, мелькнула мысль, — произошла какая-то ужасная катастрофа». Уши его вдруг заполнил звук удара, всколыхнувший серую пелену. Где-то вдалеке послышался автомобильный гудок, и тут же смолк.

Стюарт Маккончи, стоящий у прилавка и глядящий передачу о запуске ракеты с мистером и миссис Дэнджерфилд, вдруг с удивлением отметил, что изображение на экране пропало.
— Технические неполадки, — презрительно заметил Лайтхейзер. Окружающие телевизор люди недовольно зашевелились. Лайтхейзер молча жевал зубочистку.
— Сейчас наладят, — сказал Стюарт, нагибаясь к телевизору, чтобы переключиться на другой канал. Ведь трансляция все равно шла по всем канала одновременно.
Но все каналы оказались пусты. Звука тоже не было. Он пощелкал переключателем еще. Никакого толку.
Из подвала появился один из мастеров с криком:
— Воздушная тревога!
— Что за чертовщина? — удивленно пробормотал Лайтхейзер, лицо которого мгновенно постарело и осунулось. Заметив это, Стюарт тут же все понял, причем для этого ему не понадобилось ни думать, ни говорить. Да и что там думать — он просто стремглав бросился прочь из магазина, выскочил на пустой тротуар и остановился. Толпа перед телевизором, видя, как они с телемастером рванули из магазина, бросилась следом и рассыпалась по улице. Кто-то метнулся прямо на проезжую часть, кто-то забегал кругами, кто-то помчался куда глаза глядят. Впечатление было такое, что каждый из них видит нечто свое, не то, что видят остальные.
Стюарт с Лайтхейзером побежали к тому месту, где на тротуар выходила серо-зеленые металлические двери, ведущие в подвальное помещение, которое в свое время аптека использовала в качестве склада, а теперь совершенно пустое. Стюарт рванул на себя металлическую створку. Лайтхейзер бросился ему на подмогу. Вскоре они сообразили, что у них ничего не выйдет — двери открыть можно было только изнутри. В дверях магазина мужской одежды появился продавец, он явно их заметил. Лайтхейзер крикнул ему, чтобы тот поскорее спустился в подвал и отпер двери.
— Отпирай! — заорал Лайтхейзер, которому вторил Стюарт, наряду с еще несколькими людьми, столпившимися у входа в подвал и ждущими, когда же она, наконец, откроется. Продавец развернулся и метнулся обратно в магазин. Через несколько мгновений из подвала послышался металлический лязг.
— Назад, — велел какой-то пожилой мужчина. — Отойдите от дверей. — Створки распахнулись и люди увидели у себя под ногами пустое помещение, уходившее куда-то вглубь. Они тут же посыпались вниз, падая прямо на голый бетонный пол. Некоторые тут же сжимались в комок, кое-кто растягивался на полу. Многие извивались, стараясь плотнее вжаться в шероховатую поверхность, усеянную дохлыми мокрицам и пахнущую плесенью.
— Запирайте! — велел все тот же пожилой мужчина. Женщин среди оказавшихся в подвале вроде бы не было, а если и были, то молчали. Стюарт, уткнувшийся головой в бетонный угол, внимательно прислушивался. Но слышал только мужские голоса, слышал. Как несколько человек отчаянно пытались запереть металлические двери. Тем временем в подвал спрыгивали все новые и новые люди, приземлялись и с криками падали. Впечатление было такое, будто чья-то невидимая рука просто сбрасывает их сверху.
— Господи, ну долго еще? — взмолился кто-то.
Стюарт ответил:
— Сейчас. — Он знал, что это произойдет именно сейчас. Он знал, что бомбы вот-вот взорвутся. Он чувствовал их. Казалось, что все это происходит внутри него самого. БАМ-БАМ-БАМ! Начали взрываться бомбы, а, может, это были вовсе и не бомбы. А ракеты, выпущенные военными для перехвата бомб, возможно, это была противовоздушная оборона. «Господи, спаси! — молился Стюарт. — Помоги зарыться поглубже!» Он вжался в пол, и принялся ерзать, надеясь сделать выемку в твердом полу. Теперь люди лежали уже и на нем, стало трудно дышать, но он был только рад. Он терпеть не мог пустоты вокруг себя. Ему хотелось, чтобы со всех сторон его что-то окружало. Даже дышать было не так уж важно. Глаза и все прочие отверстия его тела, рот и нос мгновенно закрылись, он будто окружил себя невидимой стеной, и теперь просто ждал.
БАМ-БАМ-БАМ!
Земля всколыхнулась.
«Проскочим, — подумал Стюарт. — Мы же здесь, под поверхностью земли. Здесь, в подвале совершенно безопасно, взрыв пройдет у нас над головами. Этот смерч ни за что не затронет нас».
В это время по улице пронесся настоящий ураган, причем на бешеной скорости. Стюарт сразу почувствовал это.

В носовой капсуле «Голландца-IV» Уолт Дэнджерфилд все еще находящийся под гнетом нескольких «же», вдавливающих его в кресло, вдруг услышал в наушниках голос с Земли, из Центра управления полетом.
— Третья ступень отработала нормально, Уолт. Вы на орбите. Вот мне сейчас сказали, что последнюю ступень включат в 15.45 вместо 15.44.
«Орбитальная скорость, — повторил про себя Дэнджерфилд, с трудом поворачивая голову, чтобы взглянуть на жену. Та была без сознания. Он тут же перевел взгляд на кислородный датчик, не желая быть свидетелем ее страданий. — Хорошо, — подумал он, — мы оба в порядке. Находимся на орбите, в ожидании включения последней ступени. Пока все идет неплохо».
Голос в наушниках произнес:
— Уолт пока все идет как по маслу. Президент постоянно справляется о вас. До окончательной коррекции орбиты и запуска четвертой ступени остается восемь минут и шесть секунд. Если коррекция пройдет…
Тут голос поглотила статика, и больше Уолт ничего не разобрал.
«Если во время коррекции орбиты будут допущены небольшие, но жизненно важные ошибки, — сказал себе Дэнджерфилд, — то нас попросту вернут обратно, как это уже не раз бывало с беспилотными кораблями. А немного позже мы попробуем еще раз. Никакой опасности нет, ведь возвращение на Землю самое обычное дело». Оставалось только ждать.
В наушниках снова послышался голос:
— Уолтер, на нас совершено нападение.
— Что? — переспросил он. — Что вы сказали?
— Да поможет нам Бог, — продолжал голос. Это был голос уже мертвого человека. В нем не оставалось ни малейшего признака чувств, голос был совершенно безжизненным, а потом и вовсе пропал. В эфире воцарилась тишина.
— Да кто напал-то? — взвыл в микрофон Уолт Дэнджерфилд. Ему представились демонстрации, уличные беспорядки, летящие булыжники, разъяренные толпы. Кто же мог напасть? Безумцы какие-то, что ли?
Он отстегнул ремни, с трудом выбрался из кресла и, подойдя к иллюминатору, бросил взгляд на проплывающий внизу родной мир. Облака и океан, весь земной шар были как на ладони. Там и сям на поверхности будто кто-то зажигал спички: виднелись клубочки дыма, язычки пламени. Уолта охватил страх; он безмолвно плавал возле иллюминатора, глядя на все новые и новые вспышки на поверхности планеты. Он прекрасно понимал, что это такое.
«Это смерть, — думал он. — Смерть, сжигающая все на своем пути, уничтожающая жизнь, секунда за секундой».
Дэнджерфилд продолжал наблюдать за происходящим внизу.

Доктор Стокстилл знал, что в подвале одного из крупных банков оборудовано бомбоубежище, вот только вспомнить какой именно это банк он никак не мог. Схватив за руку секретаршу, он бросился вон из здания, прямо через Центральную улицу, лихорадочно ища взглядом черно-белую вывеску, которую видел тысячу раз, которая стала неотъемлемой частью привычного городского пейзажа, элементом его повседневной деловой жизни на оживленной улице. Вывеска постепенно слилась для него с окружающим миром, и он перестал ее замечать, но сейчас найти ее стало вопросом жизни и смерти. Стокстиллу отчаянно хотелось, чтобы она вдруг бросилась в глаза, чтобы он вдруг заметил ее так, будто ее только что повесили. Сейчас она стала бы для него этаким сигналом, неким знаком, сулящим дальнейшую жизнь.
Но тут он почувствовал, как секретарша дергает его за руку — именно она первой поняла, куда бежать. Он отреагировал не сразу и девушка завопила прямо ему в ухо. Наконец, он тоже увидел нужное здание, развернулся, и они бросились в нужном направлении, пробираясь через ряды остановившихся автомобилей, сталкиваясь с растерянными пешеходами и, в итоге, через несколько секунд уже отчаянно пробивались сквозь рвущуюся в бомбоубежище толпу.
Протискиваясь все дальше и дальше вглубь убежища, уже битком забитого стоящими плечом к плечу людьми, он вспомнил о своем недавнем пациенте, мистере Три, и тут внутренний голос вдруг совершенно отчетливо произнес: «Это твоих рук дело. Посмотри, что творится. Ты всех нас убил!»
Секретарша где-то затерялась, и теперь он остался совершенно один в толпе незнакомых людей; он дышал им прямо в лицо, и они дышали в лицо ему. Тесное пространство подвала заполнял детский плач, голоса женщин и их отпрысков — матерей, которые обычно среди дня делали покупки. «Интересно, закрыли ли двери? — подумал он. — Началось, или нет?» Да, началось, момент настал. Он закрыл глаза и начал молиться вслух, произнося слова молитвы как можно громче, и пытаясь расслышать их, но ничего не слышал.
— Послушайте, довольно, — рявкнула ему в ухо какая-то женщина, рявкнула так громко, что аж в ухе заломило. Стокстилл открыл глаза, и увидел сердито уставившуюся на него женщину средних лет. Глядя на нее можно было подумать, будто ничего особенного и не происходит, будто главная здесь неприятность — это громкая молитва. Она явно готова была заткнуть его любой ценой и он, к собственному удивлению, вдруг смолк.
Неужели ее только это и беспокоит? — изумился он, испытав вдруг какой-то едва ли не благоговейный трепет перед такой целеустремленностью, перед такой безумной силой воли.
— Прошу прощения, — сказал он. — Дура набитая, — добавил он, но она его не слышала. — Достал я тебя? — будто не обратив внимания на отсутствие реакции продолжал он, но теперь она уже сверлила негодующим взглядом кого-то другого, то ли случайно толкнувшего ее, то ли наступившего ей на ногу. — Тогда извини, — сказал он, — старая глупая ворона, извини, чтоб тебя… — Он принялся ругать ее последними словами, ругал, вместо того, чтобы продолжать молиться, и вдруг почувствовал, что ругань приносит облегчение, причем куда большее, нежели молитва.
В самый разгар своей бранной тирады на него внезапно снизошло очень странное, и в то же время очень четкое озарение. Да, действительно, началась война, их бомбят и, возможно, они все погибнут. Но только бомбы бросал на них Вашингтон, а вовсе не китайцы или русские. Произошел какой-то сбой в работе системы космической системы противоракетной обороны, она пришла в действие, и ничто теперь не могло остановить ее. Да. это была война, несущая гибель всему живому, но причиной ее стала какая-то роковая ошибка. В происходящем не было никакого злого умысла. Он не чувствовал особой враждебности в начавшейся бомбардировке. Это не было ударами возмездия, все происходило как-то холодно, абсолютно равнодушно и бесстрастно. Все равно, что его переехала бы его же собственная машина — событие теоретически возможное, но совершенно бессмысленное. Дело было не в политике; имел место некий сбой, поломка, несчастный случай.
Поэтому, в тот момент он почувствовал, что не испытывает ни малейшей ненависти и жажды мести врагу, поскольку просто не мог себе представить — не верил, да и вообще не понимал — самой концепции отмщения. Как будто его последний пациент, мистер Три, или доктор Блутгельд, или кем бы он там ни был, впитал в себя всю ненависть, всю жажду мести, не оставив ни капли на долю всех остальных. Блутгельд превратил Стокстилла в совершенно другого человека, человека, который теперь просто не мог мыслить иначе. Безумие Бруно сделало понятие враги просто невероятным.
— Мы им еще покажем, покажем, покажем, — завывал какой-то мужчина неподалеку от Стокстилла. Доктор с удивлением уставился на него, недоумевая, кому и что тот собирается показать. Ведь ракеты падали сверху. Неужели этот тип, чтобы отомстить, собирается взмыть в небеса? Неужели он собирается пустить естественный ход событий в обратную сторону, как пленку в кинопроекторе? Сама мысль о возмездии представлялась абсурдной. Создавалось впечатление, что власть над этим человеком сейчас полностью захвачена его подсознанием. Он больше не способен был рассуждать рационально, утратил инстинкт самосохранения, он был полностью захвачен одной-единственной идеей.
На нас обрушилась, думал доктор Стокстилл, совершенно безликая сила. Да, дело именно в этом, мы атакованы как извне, так и изнутри. Это означает полный конец нашего взаимодействия, когда мы прилагали объединяющие нас совместные усилия для решения самых разнообразных задач. Теперь мы превратились в хаотично мечущиеся частички. Обособленные, неспособные к контакту. Сталкивающиеся — да, но почти беззвучно, издавая при этом лишь неясный шум.
Он заткнул пальцами уши, чтобы не слышать звуки вокруг. Казалось, эти звуки — как ни абсурдно — рождаются где-то под ногами, и рвутся вверх. Он едва не рассмеялся.

Джим Фергюсон, когда началась бомбардировка, как раз только что спустился в подвал, в ремонтную мастерскую. Взглянув на Хоппи Харрингтона в тот момент, когда из УКВ-приемника послышалось объявление воздушной тревоги и завыли сирены, он поразился выражению его лица. На худом заостренном лице калеки он вдруг с удивлением заметил какую-то хищную улыбку, будто он мгновенно понял значение услышанного сигнала, и это наполнило Хоппи радостью, радостью самой жизни. На мгновение он словно осветился изнутри, сбросил все, что мешало ему или удерживало у самой поверхности земли, сбросил невидимые оковы, которые не давали ему нормально существовать. Глаза его вдруг загорелись, губы чуть приоткрылись, словно он собирался высунуть язык и подразнить Фергюсона.
— Ах ты грязный маленький урод! — в сердцах выругался Фергюсон.
Тут калека, что было мочи, завопил:
— Это конец! — Выражение его лица больше не было таким, как еще мгновение назад. Возможно, он даже не расслышал, что сказал Фергюсон. Казалось, он полностью ушел в себя. Парнишку била дрожь, а его манипуляторы, как хлысты беспорядочно плясали рассекая воздух.
— Послушай, — сказал Фергюсон. — Мы сейчас гораздо ниже уровня земли. — Тут он схватил за рукав метнувшегося мимо него телемастера Боба Рубенстейна. — А ну стой, придурок, где стоишь! Сейчас я поднимусь наверх и приведу сюда тех, кто остался. А ты пока расчисть-ка тут побольше места, чтобы им было, где расположиться. — Он отпустил ремонтника и бросился к выходу.
Придерживаясь за перила, и перепрыгивая через две ступеньки, Фергюсон бросился, было, вверх по лестнице, но тут что-то случилось с его ногами. Нижняя часть тела отвалилась, он опрокинулся назад и покатился обратно вниз, а на него обрушились целые тонны белой штукатурки. Голова ударилась о бетонный пол подвала. И тут только он понял, что в здание попали, что нет больше ни здания, ни людей в нем. Ему тоже приходит конец — его разрубило на две половинки, так что теперь шансы выжить есть только у Хоппи и Боба Рубенстейна, да и то вряд ли.
Он хотел что-то сказать, но не смог.
По-прежнему сидящий за рабочим столом Хоппи почувствовал взрыв и увидел, как дверной проем заполняется обломками потолка, деревянных ступенек, а среди всего этого виднелись какие-то красные ошметки. Если это были куски тела Фергюсона, значит, он мертв. Здание содрогалось и гудело, как будто повсюду захлопывались двери. Мы погребены, понял Хоппи. Лампа под потолком погасла, и больше он ничего не видел. Воцарилась кромешная тьма. Боб Рубенстейн в ужасе верещал.
Калека осторожно двинул кресло вперед, во тьму подвала, нащупывая путь манипуляторами. Он протискивал кресло между полками с запчастями, картонными коробками с телевизорами. Он старался забиться как можно глубже, оказаться в самом дальнем конце подвала, как можно дальше от входа. На голову ему так ничего и не упало. Фергюсон был прав. Здесь, в подвальном помещении было относительно безопасно. Те, кто оставался наверху, теперь превратились в куски мяса, перемешанные с белой пылью, в которую превратилось здание. Они же с Бобом пока были целы и невредимы.
«Просто со временем вышла незадача, — подумал он. Не успели они объявить тревогу, как все и началось; и продолжается до сих пор. Он чувствовал, что там. На поверхности, свирепствует ветер. Теперь ничто не мешало его порывам, поскольку все, что могло ему воспрепятствовать, лежало в руинах. Нескоро еще можно будет попытаться выбраться наружу — ведь там радиация, — сообразил Хоппи. Как раз эту ошибку и совершили японцы, они высыпали наружу сразу после взрыва и очень радовались.
И сколько же, интересно, я здесь протяну? — подумал Хоппи. — Месяц? Но здесь нет воды. Разве что какая-нибудь труба лопнет. А через некоторое время начнет кончаться и воздух, если только не будет понемногу просачиваться сквозь завал». И все же надеяться на это было лучше, чем пытаться выбраться наружу. «Нет, снаружи мне делать нечего, — наконец заключил он. — Лучше здесь пересижу, я ведь не такой идиот, как другие».
Теперь звуки вообще исчезли, не было слышно ни взрывов, ни стука падающих в темноте предметов: запчастей, не удержавшихся на полках и стеллажах. Мертвая тишина. Не было слышно и Боба Рубенстейна. Спички. Он выудил из кармана коробок, зажег спичку и увидел, что полностью завален обрушившимся штабелем картонных коробок с телевизорами. Теперь он был совершенно один, в своем собственном замкнутом пространстве.
«Боже ты мой! — восторженно подумал он. — Как же мне повезло, ведь это местечко словно специально для меня создано! Никуда отсюда не двинусь, ведь я вполне могу пробыть здесь много дней, и все равно останусь в живых. Я просто знаю, что мне судьбой предназначено выжить. А Фергюсону, напротив, было предначертано погибнуть сразу. Такова, видно, воля Божья. Бог знает, что делает. Он постоянно наблюдает за нами, это несомненно. Все происходящее — это великая чистка мира. В нем нужно освободить место, новое жизненное пространство для людей, например для меня».
Хоппи погасил спичку, и вокруг него вновь сомкнулась тьма. Но теперь она его больше не пугала. Сидя в своем кресле, он думал: «Вот он, мой шанс, его специально мне предоставили. Когда я выберусь отсюда, я стану совершенно другим человеком. Такая судьба была уготована мне с самого начала, задолго до того, как я появился на свет. Теперь мне все понятно, понятно, почему я так отличаюсь от остальных. Я понимаю, в чем причина.
Интересно, сколько же времени прошло? — наконец задумался Хоппи. Его все больше охватывало нетерпение. — Около часа, наверное? Тут он понял, что просто не может больше ждать. То есть, конечно, ждать нужно, но так хотелось бы, чтобы все закончилось поскорее. Он прислушался. Пытаясь уловить звуки присутствия людей там, наверху, шум работы спасательных армейских команд, начинающих разбирать завалы в поисках уцелевших, но ничего не услышал. Видимо, работы еще не начались.
«Надеюсь, это ненадолго, — размышлял Хоппи. — Ведь так много предстоит сделать. Меня ждет колоссальная работа.
Когда я выберусь отсюда, я должен буду сразу начать организовывать людей, поскольку именно в этом они и будут нуждаться больше всего: в организации и руководстве, поскольку первое время все будут просто бесцельно слоняться без дела. Наверное, стоит начать планировать дальнейшие действия прямо сейчас».
И в окружающей темноте Хоппи принялся строить планы. Идеи приходили в голову одна за другой; он не терял времени попусту, не сидел без дела просто потому, что вынужден был оставаться в неподвижности. Его голова буквально пухла от самых что ни на есть оригинальных идей и решений. Ждать было просто невтерпеж — ему больше всего на свете хотелось посмотреть, как они сработают, будучи воплощены в жизнь. В основном, идеи касались проблем выживания. Отныне никто больше не будет в зависимости от остального общества, основой будущей жизни станут небольшие общины и отдельные личности, совсем, как описывала в своих книгах Эйн Рэнд. Настанет конец традиционному социальному конформизму, массовому сознанию и разному промышленному барахлу. Больше не будет никакого заводского хлама, вроде трехмерных телевизоров в картонных коробках, которыми он сейчас окружен со всех сторон.
Его сердце бешено колотилось от возбуждения и нетерпения, ожидание становилось невыносимым — казалось, что он торчит здесь, в подвале, целый миллион лет. А они до сих пор так его и не нашли, хотя и вели активные поиски. Он это знал точно, чувствовал, какая напряженная там наверху идет работа, и спасение все ближе и ближе.
— Ну, скорее же! — громко воскликнул он, взмахнув манипуляторами. Их кончики с глухим звуком царапнули по окружающим его картонным коробкам. В нетерпении он принялся неистово колотить по ним. Темнота наполнилась беспорядочной барабанной дробью, как будто в подвале находится множество живых существ, целое людское гнездо, а не один Хоппи Харрингтон.

Слушавшая у себя в доме в графстве Уэст-Марино классическую музыку Бонни вдруг поняла, что стереопроигрыватель в гостиной замолчал. Она вышла из спальни, обтирая перепачканные краской руки и прикидывая, не тот же ли это самый тюбик, что и раньше, «дал течь», как выразился давеча Джордж..
Бросив взгляд в окно, она вдруг заметила с южной стороны на фоне неба толстый столб дыма, очень густого и бурого, похожий на ствол какого-то гигантского дерева. Она удивленно уставилась на него, и тут окно буквально взорвалось. Стекла разлетелись на тысячи мелких осколков, ее отбросило назад, она рухнула спиной на пол и проехалась по устилающему его битому стеклу. Все предметы в доме дребезжали, падали и бились вдребезги, будто дом вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону.
Конечно же, это разлом Сан-Андреас, сразу пришло ей в голову. Ужасное землетрясение, примерно такое же, как восемьдесят лет назад; все, что мы создали… все обратилось в прах. Она покатилась по полу и врезалась в заднюю стену дома, только теперь эта стена практически стала полом, а пол задрался вверх, и теперь на нее сыпались и с грохотом разбивались лампы, столы и стулья. Было просто удивительно, насколько хрупкими оказались все эти вещи. Она просто представить себе не могла, как это вещи, верно служившие ей долгие годы могут ломаться с такой легкостью. Только стена, на которой она теперь лежала, по-прежнему оставалась целой и невредимой.
«Мой дом, — подумала она. — Его больше нет. Все, что у меня было, что-то для меня значило. О, какая несправедливость!»
У Бонни страшно болела голова, дыхание давалось с большим трудом. Он попыталась привести себя в порядок и тут заметила, что руки ее покрытые белой пылью от обвалившейся штукатурки — дрожат. Запястье оказалось в крови, хотя она и не помнила, как порезалась. Бедная моя головушка! — мысленно застонала Бонни. Она потерла лоб, и с головы посыпался какой-то мусор. Теперь — она так и не поняла, как это получилось — пол снова был полом, а стена — стеной. Все встало на свои места. Только вот вся домашняя обстановка по-прежнему оставалось грудой обломков. «Не дом, а настоящий мусорный бак, — подумала Бонни. — Чтобы все привести в порядок потребуются недели, нет, месяцы. Впрочем, скорее всего нам это вообще никогда не удастся. Это конец нашей жизни, нашего счастья».
Поднявшись и отшвырнув ногой в сторону обломки стула, она, с трудом пробираясь через кучи мусора, направилась к выходу. В воздухе было полно пыли, заставляющей ежеминутно надсадно кашлять, и она буквально ненавидела ее. Все было усыпано битым стеклом, ее чудесных окон с зеркальными стеклами больше не было. Оставались лишь зияющие квадратные дыры с торчащими кое-где обломками стекол. Некоторые из них выпадали и сейчас. Наконец, она добралась до двери на улицу. Дверь здорово перекосило. Бонни навалилась на нее всем телом, и с трудом сумела приоткрыть настолько, чтобы протиснуться наружу. Неуверенно ступая , она отошла на несколько ярдов от дома и огляделась, стараясь понять, что случилось.
Голова болела все сильнее. «Уж не ослепла ли я? — подумала Бонни. Ей с трудом удавалось держать глаза открытыми. — Видела я какой-то свет, или нет?» Она смутно припоминала, что какая-то вспышка была — вроде как сработал затвор фотоаппарата, причем настолько быстро, что зрительные нервы не успели среагировать вспышки, как таковой, она толком не видела. Тем не менее, глазам было больно — она чувствовала, что они повреждены. Впрочем, у нее болело все тело, но это было и неудивительно. Но вот земля. Она не видела никакой трещины. И дом стоял, как прежде, лишь окна были выбиты, да внутри все перебито и переломано. Осталась только пустая оболочка, без какого-либо содержимого.
Бонни медленно двинулась вперед, думая, — «Нужно попробовать найти помощь. Мне требуется медицинская помощь». Тут она споткнулась, чуть не упала, подняла голову и снова увидела на юге огромный столб бурого дыма. «Может, это Сан-Франциско горит? — спросила она себя.
Да, похоже, так оно и есть. Это настоящее бедствие. Значит, пострадал не только Уэст-Марино, но и весь огромный город. И сейчас помощь требуется не только горстке сельских жителей, но и нескольким миллионам обитателей мегаполиса. Наверное, там погибли многие тысячи людей. Вероятно, район будет объявлен зоной национального бедствия, прибудут специалисты Красного Креста и армия. Этот день мы запомним навсегда». Тут она заплакала, закрыла лицо руками, и продолжала идти, уже не выбирая дороги — ей было все равно. Она оплакивала не себя, и не разрушенный дом, нет, она оплакивала раскинувшийся к югу отсюда город. Она оплакивала и его, и всех живущих в нем людей, и их ужасную судьбу.
«Я никогда больше не увижу его, — вдруг осенило Бонни. — Нет больше Сан-Франциско. Сегодня ему пришел конец». И так, рыдая, она продолжала идти в сторону городка. С равнины внизу уже доносились голоса. Теперь можно было ориентироваться по ним.
Возле нее остановилась машина. Дверца распахнулась, водитель вышел и протянул ей руку. Бонни не знала его, не знала даже местный он житель, или человек просто проезжал мимо. Тем не менее, она прильнула к нему.
— Ну, ну… — попытался утешить ее незнакомец, прижимая к себе.
Всхлипывая, она прижалась к нему всем телом, медленно опустилась на сидение и потянула мужчину на себя.
Через некоторое время она снова пришла в себя и обнаружила, что опять идет по дороге, только на сей раз по обеим сторонам дороги высились узловатые старые дубы, которые она всегда так любила. Небо над головой было серым и мрачным, тяжелые тучи медленно плыли на север. Должно быть, это дорога на Вэлли-Рэнч. Решила она. Ноги болели и, остановившись, она поняла, что идет босиком. Видимо, где-то по дороге она потеряла кроссовки.
На ней по-прежнему были перепачканные краской джинсы, в которых она была когда случилось землетрясение, когда замолчал проигрыватель. Впрочем, а землетрясение ли это было? Тот человек в машине, перепуганный и невразумительно булькающий как младенец, говорил что-то другое, но говорил настолько невнятно, был в такой панике, что она ничего не поняла.
«Хочу домой, — сказала она себе. — Хочу снова оказаться дома, и хочу получить обратно свои кроссовки. Наверняка их забрал тот тип. Держу пари, что они остались в его машине. И больше я их никогда не увижу».
Она поплелась дальше, то и дело морщась от боли. Больше всего ей хотелось встретить кого-нибудь. Время от времени она поднимала голову и смотрела на небо, с каждым шагом чувствуя себя все более и более одинокой.

Глава 6

Отъехав немного на своем «Фольксвагене», Эндрю Гилл оглянулся и в последний раз увидел женщину в заляпанных краской джинсах и свитере, с которой только что расстался. Он несколько мгновений смотрел, как она, босая, плетется по дороге, но тут дорога свернула в сторону и он потерял незнакомку из виду. Он не знал как ее зовут, но ему показалось, что еще никогда в жизни он не встречал такой красивой женщины, с этими ее рыжими волосами и маленькими изящными ножками. А ведь они, ошеломленно сообразил он, только что занимались любовью на сидении его машины.
Ему казалось, что он видит какой-то сон, эта женщина и ужасные все сметающие взрывы на юге, от которых небо стало серым. Он понимал, что это какая-то война, или, по меньшей мере, следствие какого-то ужасного несчастного случая, которых до сих пор не знали ни мир, ни он сам.
В это утро он отправился из своего дома в Петалуме в Уэст-Марино, чтобы доставить в магазинчик в Пойнт-Рейс-Стейшн партию импортных английских, вересковых трубок. Вообще-то он торговал дорогими спиртными напитками — в особенности винами — и табачными изделиями, всем необходимым для серьезных курильщиков, включая маленькие никелированные приспособления для чистки трубок и трамбовки табака. И сейчас его сверлила одна мысль: как там его магазин, затронули ли взрывы район Петалумы.
«Наверное, лучше бы мне вернуться, и посмотреть как там дела, — сказал он себе, а потом снова вспомнил невысокую рыжеволосую женщину в джинсах, которую то ли он затащил в машину, то ли она сама затащила его туда — сейчас он уж не был уверен, как именно все произошло — и вдруг сообразил, что, наверное, следовало бы вернуться и посмотреть, все ли с ней в порядке. Скорее всего, она живет где-то поблизости. Но как ее найти? Ему уже хотелось снова увидеть ее, до сих пор ему еще никогда не приходилось иметь дело с такими красивыми женщинами. „Интересно, она отдалась мне от потрясения? — подумал он. — Да и вообще, может, она в тот момент была не в себе? Делала ли она такое когда-нибудь раньше… а самое главное, сделает ли она такое снова?“
Тем не менее, он продолжал гнать вперед, лежащие на руле руки совершенно онемели. Он страшно устал. «Наверняка будут еще бомбы или взрывы, — подумал он. — Одна попала в район Залива, но будут и другие. В небе над головой он заметил серию вспышек, а через некоторое время где-то раздался грохот, машина подпрыгнула и клюнула носом. Должно быть, это снова взрывы, решил он. Возможно, это наши ПВО. Но все равно, часть наверняка угодит в цель…»
Кроме того, не следовало забывать и о радиации.
Ползущие по небу темные облака того, что было, как он знал, смертоносной радиоактивной пылью, уходили на север и, вроде бы, были достаточно высоко, чтобы не угрожать всему живому на земле, его собственной жизни, деревьям и кустам, растущим вдоль дороги. «А может мы начнем чахнуть, и через несколько дней умрем, — подумал он. — Может, это всего лишь вопрос времени. Имеет ли смысл искать убежища? Не стоит ли рвануть на север, попытаться вырваться отсюда? С другой стороны, ведь и облака плывут на север. Нет, лучше уж я останусь, — сказал он себе, — и попытаюсь найти укрытие где-нибудь здесь, в окрестностях. По-моему, я где-то читал, что это довольно безопасное место: ветры обычно минуют Уэст-Марино и уносятся вглубь материка в сторону Сакраменто».
До сих пор на дороге не встретилось ни души. Только та девушка — единственная, кого он видел с момента большого взрыва и осознания того, что он означает. Ни машин. Ни пешеходов. Ничего, скоро они начнут выбираться из своих укрытий, прикинул он. Тысячами. И тут же гибнуть. Потянутся беженцы. Надо быть готовым к тому, что им потребуется помощь. Но все, что у него было, это старенький «Фольксваген», груженный трубками, банками табака и калифорнийским вином, произведенным на небольших местных винокурнях. Но у него не было ни медикаментов, ни опыта оказания первой помощи. Да и вообще, ему уже пятьдесят, у него больное сердце, какая-то пароксизмальная тахикардия. Удивительно даже, что занимаясь любовью с той девицей он не заработал сердечный приступ.
«Как там моя жена и дети, — подумал он. — Может, они уже мертвы. Нет, все-таки надо было вернуться в Петалуму. Позвонить? Нет, абсурд. Телефоны наверняка не работают». Однако, он продолжал гнать машину вперед, хотя и совершенно не представлял, куда едет, и зачем. Не представляя, подвергается ли он опасности, и какой, закончилось вражеское нападение, или это только начало. «Да ведь я могу погибнуть в любую секунду, — наконец осознал он.
Но в своем родном «Фольксвагене», купленном шесть лет назад, он пока чувствовал себя в безопасности. Машина ничуть не пострадала, была по-прежнему крепка и надежна, в то время как остальной мир — он это чувствовал — все окружающее претерпело радикальную, ужасную метаморфозу.
Ему даже не хотелось смотреть по сторонам.
«А что, если Барбара и ребятишки погибли? — спросил он себя. Как ни странно, но при этой мысли ему вдруг стало легче дышать. — Впереди новая жизнь, предвестницей которой стала встреча с той девушкой. Отныне все будет иначе, табак и вина станут на вес золота. Скорее всего, сейчас у меня в машине целое состояние. Больше никогда не придется возвращаться в Петалуму; теперь я могу просто исчезнуть, и Барбаре ни за что меня не найти». От этих мыслей настроение у него поднялось, стало веселее.
Но ведь это означает — Боже ты мой! — что ему придется проститься с магазином, а даже сама мысль об этом приводила его в ужас, лишь усиливающийся ощущением опасности и одиночеством. «Нет, не могу я его бросить, — наконец решил он. Магазин был результатом двадцатилетней работы по созданию постоянной клиентуры, изучению потребностей покупателей и умения удовлетворять их запросы.
«С другой стороны, — думал он, — возможно, эти люди уже мертвы, как и моя семья. Я должен смириться с этим: все изменилось, не только то, на что мне наплевать».
Сбавив скорость, он принялся размышлять над тем, как события могут развиваться дальше, но чем больше думал, тем к более неутешительным выводам приходил. «Нет, вряд ли кто из нас выживет, — наконец вынужден был заключить он. — Скорее всего, все мы облучены, так что приключение с той девушкой, скорее всего, последнее примечательное событие в моей жизни, да и в ее тоже — она, наверняка, тоже обречена.
Господи, — в отчаянии подумал он. — А ведь во всем этом виноват какой-нибудь дуб из Пентагона. Нас должны были предупредить за два или за три часа, а вместо этого у нас оказалось всего пять минут. А то и меньше!»
Теперь он уже не испытывал ненависти к врагу. Единственное, что он чувствовал, так это стыд, испытывал ощущение,