не имела ничего общего с преподаванием. Он искал человека, некоего Джека Три, который, как оказалось, живет в наших краях. Миссис Келлер, уважаемый член нашей общины и супруга присутствующего здесь Джорджа Келлера, нашего директора школы, является хорошей знакомой мистера Три, и именно она сообщила нам о сложившейся ситуации. Естественно, мы действовали законно и официально, через нашего шефа полиции мистера Эрла Колвига.
— Понимаю, — все с тем же каменным выражением лица ответил мистер Барнс, который слушал ее не перебивая.
Заговорил Орион Строд:
— Суд присяжных, который приговорил его, и привел приговор в исполнение, состоял из меня, Каса Стоуна, крупнейшего землевладельца в Уэст-Марино, миссис Толлмен и миссис Роб. Я сказал «привел в исполнение», но вы же понимаете, что сама казнь — расстрел — был произведен Эрлом. После того, как официальный суд Уэст-Марино принял решение, исполнение — прямая обязанность шефа полиции. — Он буквально сверлил нового учителя глазами.
— С моей точки зрения, все это выглядит, — сказал мистер Барнс, — в высшей степени официально и законно. Я совершенно удовлетворен. И… — он улыбнулся присутствующим, — лично я обещаю поделиться с вами своими знаниями о грибах. Я не собираюсь держать их в тайне, как ваш покойный мистер Остуриас.
Все закивали — им его слова явно пришлись по душе. Напряжение в комнате спало, члены совета начали переговариваться. Была закурена сигарета — один из «Золотых ярлыков» Эндрю Гилла. Ее чудесный богатый аромат наполнил комнату. Все оживились, испытывая теперь куда большее расположение и к новому учителю, и друг к другу.
При виде сигареты, лицо мистера Барнса приобрело какое-то странное выражение, и он хрипло спросил:
— Неужели у вас еще есть табак? После семи лет? — Он явно не верил собственным глазам.
Довольно улыбаясь, миссис Толлмен сказала:
— Нет, мистер Барнс, само собой, никакого табака у нас нет. Впрочем, как и у всех остальных. Но, зато, у нас есть табачник. Он делает для нас эти особые сигареты «Золотой ярлык», смешивая особые сушеные овощи и травы, причем состав смеси держит в строжайшем секрете, что впрочем, вполне оправдано.
— И сколько же они стоят? — спросил мистер Барнс.
— Если в стриженой бумаге штата Калифорния, — сказал Орион Строд, — то около сотни долларов за штуку. А в довоенном серебре — пятицентовик.
— У меня есть пять центов, — сказал мистер Барнс, опуская трясущуюся руку в карман. Он некоторое время шарил там, потом, наконец, выудил никель и протянул его курящему, им оказался Джордж Келлер, который, скрестив для пущего удобства ноги, развалился в кресле.
— Прошу прощения, — сказал Джордж. — Но у меня нет желания продавать. Лучше отправляйтесь прямиком к мистеру Гиллу. Он целыми днями торчит на своей фабрике. Это здесь недалеко, в Пойнт-Рейс-Стейшн. Хотя, конечно, ему частенько приходится отлучаться по делам — у него свой фольксвагеновский минибус на конной тяге.
— Буду иметь в виду, — сказал мистер Барнс. И очень аккуратно положил свой никель обратно в карман.

— Вы собираетесь садиться на паром? — спросил оклендский чиновник. — Если нет, то лучше уберите свою машину, а то она загораживает въезд.
— Нет проблем, — ответил Стюарт Маккончи. Он снова сел в свою машину, дернул вожжи, и его конь, Эдуард Принц Уэльский тронулся с места, и «понтиак» 1975 года, давно лишившийся двигателя, медленно выкатился на причал.
По обе стороны от причала простирался покрытый легкой зыбью голубой Залив. Стюарт смотрел сквозь стекло, как чайка ныряет вниз, чтобы выхватить что-то съедобное из воды. А вон и рыбаки… люди, пытающиеся добыть себе что-нибудь на ужин. На нескольких из них красовались лохмотья армейских мундиров. Скорее всего, это были ветераны, обитающие под причалом. Стюарт двинулся дальше.
Если бы только можно было позвонить в Сан-Франциско. Но подводный кабель снова вышел из строя, а обычные провода тянулись до Сан-Хосе, потом на другую сторону, вдоль всего полуострова, и, к тому времени, когда звонок дойдет до Сан-Франциско, он обойдется ему в пять долларов серебром. Такое мог позволить себе только очень богатый человек. А ему, Стюарту, придется ждать два часа до отхода парома. Но хватит ли у него терпения?
Ему предстояло чрезвычайно важное дело.
Прошел слух, что найдена огромная советская ракета, которая так и не взорвалась. Она оказалась в земле где-то в районе Белмонта, и ее обнаружил какой-то фермер во время пахоты. Теперь фермер продавал ее отдельными деталями, которых только в системе наведения были тысячи. Фермер просил пенни за любую деталь, на усмотрение покупателя. А Стюарту, учитывая специфику его работы, требовалось множество таких деталей. Но подобных ему людей было хоть пруд пруди. Поэтому, важно было придти первым. Если он быстро не пересечет Залив, будет слишком поздно — никаких радиодеталей для него и его бизнеса просто не останется.
Он торговал (делал их другой человек) маленькими электронными капканами. Мелкие хищники мутировали и теперь с легкостью избегали обычных пассивных ловушек, независимо от их сложности, или попросту портили их. Особенно сильно изменились кошки, и мистер Харди разработал более совершенный капкан на кошек, намного превосходящий по достоинствам капканы на крыс и собак.
Кое-кто даже утверждал, будто за послевоенные годы кошки выработали собственный язык. По ночам люди частенько слышали, как они перемяукиваются друг с другом в темноте, издавая серии неестественных отрывистых хриплых звуков, совершенно не похожих на привычные кошачьи рулады. Кроме того, коты стали собираться в небольшие стаи и — вот это уж, во всяком случае, было известно совершенно точно — запасали пищу впрок. Именно эти запасы пищи, тщательно спрятанные и аккуратно хранимые, как раз и всполошили людей, причем гораздо больше, чем новая манера общения кошек. Как бы то ни было, кошки, равно как и крысы, и собаки, были крайне опасны. Они частенько убивали и поедали маленьких детей, по крайней мере, такие слухи ходили повсеместно. И, конечно, при любом удобном случае, их в отместку тоже ловили и поедали. В частности, собаки, фаршированные рисом, считались настоящим деликатесом. В небольшой берклийской местной газетенке «Трибюн», выходящей раз в неделю, из номера в номер публиковались рецепты собачьего супа, собачьего рагу, и даже собачьего пудинга.
Воспоминание о собачьем пудинге напомнило Стюарту, насколько он проголодался. Ощущение было такое, будто он не ел с момента падения самой первой бомбы, и что последняя серьезная трапеза состоялась в закусочной Фреда в тот день, когда он встретился там с калекой и стал свидетелем его дурацкого транса. «Интересно, — подумал он, — где теперь маленький калека?» Он не вспоминал о нем уже много лет.
Теперь, конечно, таких калек было хоть пруд пруди, и почти все они раскатывали на точно таких же тележках, какая была у Хоппи, торча посреди своей маленькой передвижной вселенной, наподобие безногого и безрукого бога. Их вид до сих пор казался Стюарту отталкивающим, но в эти дни в мире было столько всего отталкивающего… калеки явно были не самым худшим из того отвратительного, что окружало человека. Больше всего, решил он, ему не нравятся симбиотические группы на улицах: несколько калек, объединенных для совместного использования недостающих органов. Это напоминало какую-то блутгельдовскую экстраполяцию идеи сиамских близнецов… только здесь участников бывало гораздо больше двух. Один раз он видел сразу шестерых. Сращения производились — не в утробе, а сразу после рождения. Это спасало множество калек, от рождения лишенных жизненно важных органов, и нуждающихся в симбиотической связи для того, чтобы попросту выжить. Одна поджелудочная железа могла обслуживать несколько человек… это был настоящий триумф медицины. По мнению же Стюарта, дефективным попросту следовало бы дать спокойно умереть.
Справа от него безногий ветеран, истово гребя, гнал свой плот к груде плавающего на воде мусора, несомненно, являющегося обломками затонувшего корабля. За плотом тянулось несколько лесок, и ветеран то и дело проверял их. «Интересно, — подумал Стюарт, наблюдая за плотом, — доплывет ли он до Сан-Франциско?» Маккончи мог бы предложить владельцу за переезд хоть пятьдесят центов, почему бы и нет? Стюарт вылез из машины, и подошел к кромке воды.
— Эй! — крикнул он. — Давай сюда! — Стюарт достал из кармана пенни, бросил его на причал, и ветеран заметил монетку. Он тут же резко развернул плот, и торопливо погреб обратно, стараясь добраться до вожделенной цели побыстрее. Лицо его заливал пот. Он еще издали заулыбался Стюарту, и даже приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать.
— Рыбки желаете? — крикнул ветеран. — Я сегодня еще ни одной не поймал, но скоро обязательно что-то будет. А карликовую акулу не желаете? Безопасность гарантирую. — Он поднял над головой обшарпанный счетчик Гейгера, привязанный к талии веревкой — на случай, если прибор случайно упадет в воду. «Или кто-нибудь попытается украсть его, — сообразил Стюарт.
— Нет, — крикнул в ответ Стюарт, присаживаясь на корточки на краю причала. — Мне нужно попасть в Сан-Франциско. Плачу четвертак.
— Но тогда ведь мне придется оставить здесь лески, — помрачнев, сказал ветеран. — Придется собирать их, чтобы кто-нибудь не украл, пока я в отлучке.
— Тридцать пять центов, — сказал Стюарт.
В конце концов, они сошлись на сорока центах. Стюарт стреножил Эдуарда Принца Уэльского так, чтобы никто не смог увести его, и, наконец, оказался на водной глади Залива, вместе с плотом покачиваясь на волнах.
— Чем занимаешься? — спросил ветеран. — Случаем, не налоги собираешь? — Он спокойно разглядывал Стюарта.
— Не-а, — ответил Стюарт. — Капканами приторговываю.
— Послушай, дружище, — сказал ветеран. — У меня под причалом живет ручная крыса. Она очень умная, такая, что даже умеет играть на флейте. Поверь, я не преувеличиваю — это святая истинная, правда. Я сделал ей маленькую деревянную флейту, и теперь она играет на ней носом… практически получилось что-то вроде азиатской носовой флейты, вроде тех, на которых играют в Индии. Ну так вот, жила она у меня, жила, а потом вчера взяла, да и сбежала. Причем, я видел, как все получилось, но не смог поймать ее. Она бросилась через причал, хотела схватить что-то, может, какую-то тряпку… вообще-то у нее была постелька, я сам ее соорудил, но она все равно постоянно мерзла — этот вид мутации особенно, потому что они совершенно лысые.
— Да, видал я таких, — кивнул Стюарт, вспомнив, как такая же лысая бурая крыса с успехом сумела увернуться даже от электронного капкана мистера Харди. — Честное слово, я тебе верю, — сказал Маккончи. — Я отлично разбираюсь в крысах. Но это все цветочки по сравнению с мелкими полосатыми серо-коричневыми кошками… ну. Например, зуб даю, что флейту тебе пришлось делать — крыса ведь не могла сделать ее самостоятельно.
— Это точно, — подтвердил ветеран. — Но играла она и впрямь здорово. Слышал бы ты, как она играла. По вечерам, когда мы собирались после рыбалки, послушать ее собиралась целая толпа. Я пытался научить ее играть токкату Баха.
— Как-то раз я поймал одну из этих полосатых кошек, — сказал Стюарт, — и она, прежде чем смыться, прожила у меня целый месяц. Так вот, она умела делать маленькие заостренные предметы из крышек консервных банок. Она их то ли сгибала как-то, то ли еще что-то. Короче, я никогда не видел, как она их делает, но оружие это было страшно опасное.
Ветеран, сделав очередной гребок, спросил:
— А как там нынче к югу от Сан-Франциско? А то мне самому далеко-то не уйти. — Он указал на нижнюю часть тела. — Почти все время торчу на плоту. А если надо искупаться, то у меня тут лючок устроен. Что мне надо, так это найти какого-нибудь доходягу-калеку без рук, без ног, и взять себе его тележку. Они еще мобилями называются.
— Я был знаком с самым первым из таких калек, — сказал Стюарт, — еще до войны. Толковейший был малый, починить мог, что угодно. — Он закурил сигарету из эрзац-табака. Ветеран облизнулся. — Ну, короче, к югу от Сан-Франциско места равнинные. Досталось им по первое число, так что там теперь сплошные поля, да луга. Никто ничего не строит, а поскольку в основном там были хлипкие домишки, то и фундаментов порядочных не осталось. Фермеры выращивают горох, кукурузу, да еще бобы. А посмотреть я хочу ту большую ракету, которую нашел один тамошний фермер. Мне нужны всякие реле, лампы, и прочая электронная начинка для капканов мистера Харди. — Он помолчал. — Тебе обязательно надо приобрести такой капкан.
— А зачем? Я живу рыбалкой, так с чего мне ненавидеть крыс? Они вообще мне нравятся.
— Мне тоже, — сказал Стюарт, — но нужно быть практичным, заглядывать в будущее. Если мы утратим бдительность, в один прекрасный день крысы просто захватят всю Америку. Ловить и убивать крыс — в особенности самых умных, которые могут стать естественными лидерами — наш долг перед страной.
Ветеран искоса взглянул на него.
— Да брось ты, все равно ничего мне не втюхаешь.
— Да нет же, я говорю совершенно искренне.
— Вот что мне не нравится в торговцах: они сами верят в собственные враки. Сами же знаете, что лучшие из крыс способны очень на многое, и в отдаленной перспективе могут стать очень полезными для нас. Например, с ними можно бы было пересылать сообщения, поручать кое-какую мелкую работенку. Но вот насчет их опасности… — Он отрицательно покачал головой. — А сколько стоит ваш капкан?
— Десять долларов серебром. Причем местные фантики в уплату не принимаются. Мистер Харди пожилой человек, а сам знаешь, как старики относятся к ассигнациям штата. То есть он их вообще за деньги не считает. — Стюарт рассмеялся.
— Давайте, я расскажу, как встретил крысу, совершившую подвиг, — начал было ветеран, но Стюарт перебил его.
— Мое мнение неизменно, — сказал он. — Так что спорить бесполезно.
После этого оба замолчали. Стюарт любовался просторами раскинувшегося вокруг Залива, ветеран молча греб. Денек был погожий, и, пока они, покачиваясь на волнах, неторопливо плыли к Сан-Франциско, Стюарт размышлял об электронных деталях, которые, возможно, удастся купить для мистера Харди, и о фабрике на авеню Сан-Пабло, неподалеку от развалин того, что когда-то было Калифорнийским университетом.
— Что это у вас за сигарета? — наконец подал голос ветеран.
— Эта? — Стюарт рассеянно повертел в пальцах окурок.. Он уже готов был затушить его и сунуть в металлическую коробочку, которую держал в кармане. Коробочка была полна окурков, которые Том Френди, табачник из южного Беркли, скоро выпотрошит, и сделает из них новые сигареты. — Импортные, — объяснил он. — Из графства Марино. Называются «Золотой ярлык», а производит их… — Он замолчал, чтобы произвести на плотовщика большее впечатление. — Впрочем, думаю, говорить не стоит.
— Эндрю Гилл, закончил за него ветеран. — Слушайте, а нельзя у вас приобрести сигаретку? Я заплачу целых десять центов.
— Они стоят по пятнадцать центов за штуку, — ответил Стюарт. — Их возят сюда через Блэк-Пойнт, потом через Сирс-Пойнт, потом через Лукас-Вэлли, короче говоря, откуда-то из-за Никасио.
— Мне как-то мне достался один из этих «Золотых Ярлыков», — сказал ветеран. — Он выпал из кармана одного из пассажиров парома. Я выловил его из воды и высушил.
Под влиянием порыва, Стюарт протянул ему окурок.
— Да благословит вас Господь, — пробормотал ветеран, не поднимая глаз. После этого он стал грести быстрее, губы безмолвно шевелились, глаза сверкали..
— У меня есть еще, — сказал Стюарт.
На это ветеран ответил:
— Я вам вот что скажу: у вас есть еще кое-что — человечность, а это в наши дни самый редкий товар. Самый редкий.
Стюарт кивнул. Он чувствовал, насколько справедливы слова ветерана.

Постучав в дверь небольшой деревянной хибарки, Бонни позвала:
— Джек! Вы дома? — После этого она попробовала открыть дверь и обнаружила, что та не заперта. Мистеру Барнсу она пояснила: — Скорее всего, он где-то бродит со своим стадом. Сейчас как раз период окота, и у него хлопот полон рот: сейчас рождается много мутантов, и очень многие из них не способны родиться естественным образом без помощи.
— Сколько же у него овец? — спросил Барнс.
— Три сотни. Они пасутся в каньонах неподалеку отсюда, поэтому точно подсчитать количество голов невозможно. Надеюсь, вы не боитесь баранов?
— Нисколько, — ответил Барнс.
— Тогда прогуляемся, — предложила Бонни.
— И это — человек, которого пытался убить прежний учитель, — пробормотал себе под нос Барнс, когда они шли через выщипанное овцами пастбище к гряде невысоких, поросших елями и кустарником холмов. Большинство кустов, как он обратил внимание, было обглодано, голые ветки свидетельствовали о том, что овцы мистера Три пасутся где-то неподалеку.
— Именно, — сказала женщина, шагающая впереди, засунув руки в карманы. И тут же добавила: — Но, поверьте, я не имею ни малейшего понятия, почему Джек… простой овцевод. Я знаю, что разводить овец на пахотных землях незаконно… но, как вы сами можете убедиться, на самом деле, эти земли пахать практически невозможно, поскольку тут сплошные каньоны. Может, мистеру Остуриасу было просто завидно.
«Я ей не верю, — подумал мистер Барнс. — Впрочем, все это не особенно его интересовало. Он, так или иначе, собирался избежать ошибки, допущенной его предшественником, независимо от того, кем или чем являлся мистер Три. С точки зрения мистера Барнса, он вообще являлся чем-то вроде части окружающего пейзажа. Собственное упоминание о мистере Три заставило его покраснеть — в том, каким он представлял себе этого человека, не было ничего приятного.
— Жаль, что мистер Гилл не смог отправиться с нами, — сказал Барнс. Он до сих пор так и не познакомился с выдающимся табачником, о котором слышал еще до приезда в Уэст-Марино. — Помнится, вы мне что-то говорили о вашем музыкальном ансамбле. Значит, у вас есть какие-то инструменты? — Ему это было по-настоящему интересно, поскольку он и сам когда-то играл на виолончели.
— У нас две флейты, — отозвалась Бонни. — Эндрю Гилл и Джек Три. А я играю на фортепиано. Мы исполняем вещи ранних композиторов, таких как Генри Перселл и Иоганн Пачелбел. Время от времени к нам присоединяется доктор Стокстилл, но… — Тут она нахмурилась, и замолчала. — Он вечно так занят — ведь нужно объехать столько городков. К вечеру у него уже просто не остается сил.
— А в ваш ансамбль может вступить кто-нибудь еще? — с надеждой спросил Барнс.
— А на чем вы играете? Предупреждаю: мы интересуемся исключительно классикой. Это не просто любительский ансамбль. И я, и Джордж, и Джек играли еще до катастрофы. Мы начали… девять лет назад. Только Гилл присоединился к нам после катастрофы. — Она улыбнулась, и Барнс удивился, насколько красивые у нее зубы. А ведь, сколько в последнее время встречается людей, страдающих от недостатка витаминов и лучевой болезни… они потеряли вообще все зубы до единого, и у всех развилась анемия десен. Он тут же сомкнул губы поплотнее, скрывая собственные зубы, которые никогда не были особенно хорошими.
— Когда-то я играл на виолончели, — сказал он, сознавая, что это совершенно бесполезное умение, поскольку виолончелей больше не существовало в природе. Вот, играй он на каком-нибудь металлическом инструменте…
— Как жаль, — сказала Бонни.
— А разве в ваших краях вообще не осталось струнных инструментов? — Он был твердо уверен, что, в случае необходимости запросто сможет освоить, ну, скажем, альт; более того, он был бы даже рад, если бы это помогло ему влиться в ансамбль.
— Нет, — ответила Бонни.
Впереди показалась овца — черномордый суффолк. Она несколько мгновений рассматривала их, потом развернулась и исчезла. «Ярочка, — заметил Барнс, — крупная, здоровая, мясистая и с отличной шерстью. Интересно, — подумал он, — стригли ли ее хоть раз?»
У него просто слюнки потекли при виде такой красоты. Он не ел баранины уже много лет.
Он спросил Бонни:
— А он режет их, или выращивает только ради шерсти?
— Ради шерсти, — ответила она. — У него заскок насчет убийства — ни за что не соглашается, сколько ни предложи. Люди, конечно, время от времени воруют овец… если соскучились по баранине, но это единственный способ. Заранее должна предупредить: его стадо хорошо охраняется. — Она указала куда-то вдаль, и Барнс увидел на вершине холма пса, который внимательно наблюдал за ними. Учитель сразу понял, что это результат сильной мутации, причем, полезной, так как морда пса буквально светилась интеллектом.
— Нет, я к его овцам и близко не подойду, — сказал Барнс. — Он не бросится на нас, а? Пес вас знает?
Бонни ответила:
— Я поэтому и пошла с вами, из-за этого пса. У Джека только он и есть. Но этого вполне достаточно.
Пес неторопливо потрусил к ним.
«В свое время, — прикинул Барнс, — его предками были самые обычные серые или черные немецкие пастушьи овчарки. И сейчас характерная форма носа и ушей вполне узнаваема. Теперь же… — он напряженно ждал приближения пса. Конечно, в кармане у него лежит нож, который много раз выручал его, но в данном случае… он наверняка не поможет». — Джек старался держаться поближе к спутнице, которая, как ни в чем не бывало, продолжала идти вперед.
— Привет, — окликнула пса Бонни.
Остановившись перед ними, пес открыл пасть и завыл. Вой производил ужасное впечатление, настолько ужасное, что Барнс даже вздрогнул. Больше всего это напоминало стон задыхающегося, или раненного в горло человека, тщетно пытающегося что-то произнести. В этом вое он вроде бы даже разобрал — или ему только показалось — какое-то слово, или два, но он не был уверен. Однако, Бонни вроде бы, поняла.
— Молодец, Терри, — сказала она псу. — Спасибо, Терри, умница. — Пес завилял хвостом. Бонни обратилась к Барнсу: — Мы найдем его в четверти мили отсюда. — И двинулась дальше.
— А что он вам сказал? — спросил Барнс, когда решил, что собака их больше не слышит.
Бонни расхохоталась. Ее смех вызвал в нем раздражение, и он поморщился.
— О, — воскликнула она, — Господи, да он же поднялся по эволюционной лестнице на миллион лет. Это одно из величайших чудес развития, а вы не можете разобрать, что он говорит. — Она вытерла глаза. — Простите, но это чертовски забавно. Я рада, что вы задали свой вопрос, когда он уже не мог нас слышать.
— Подумаешь, — обиженно сказал он. — Меня это не больно-то впечатлило. Просто, вы киснете здесь в своей глубинке, и вам это кажется настоящим чудом природы. А я исколесил все побережье, и навидался такого, что… — Тут он осекся. — Короче, этот пес — сущая ерунда. По сравнению с тем, что я видел, хотя, должен признать, зрелище довольно забавное.
Бонни, все еще смеясь, взяла его под руку.
— Ну да, конечно, вы ведь пришли к нам из большого мира. И видели все его чудеса, в этом вы правы. А что, собственно, вы видели, Барнс? Кстати, мой муж — ваш начальник, а Орион Строд — его. Зачем вы приехали к нам? В нашу глубинку. В эту сельскую глушь? Лично я считаю, что для жизни лучше места нет, у нас здесь стабильная община. И, как ни странно, у нас здесь есть и свои маленькие достопримечательности. Конечно, здесь нет никаких чудес и удивительных мутантов, как в больших городах, где уровень радиации был значительно выше. Зато, у нас есть Хоппи.
— Господи, — бросил Барнс, — да сейчас таких калек, как он, пятачок на пучок: они буквально повсюду.
— Тем не менее, вы согласились работать у нас, — пристально глядя на него, сказала Бонни.
— Я же говорил. У меня возникли политические разногласия с чинушами, которые возомнили себя королями в своем жалком королевстве.
Бонни задумчиво прокомментировала:
— Мистер Остуриас тоже интересовался политикой. И психологией, как и вы. —
Они все шли и шли, а она по-прежнему не спускала с него глаз. — Правда, он был куда менее симпатичным, чем вы. У него была такая, знаете, маленькая, похожая на яблоко голова. А когда он бежал, у него подкашивались ноги. Да, бегать ему не следовало. — Теперь Бонни как будто окончательно успокоилась. — Он изумительно готовил грибы — навозники и лисички. Впрочем, о грибах он знал все. А вы когда-нибудь пригласите меня на грибной ужин? Я уже так давно… мы пытались собирать их самостоятельно, но, как и предупреждала миссис Толлмен, ничего хорошего из этого не вышло, кроме расстройства желудка.
— Считайте, что вы уже приглашены, — сказал Барнс.
— Как, по-вашему, я привлекательна? — неожиданно спросила она.
Сбитый с толку, он промямлил:
— По-моему да… очень. — Барнс крепко сжимал ее руку, так, будто она была его поводырем. — А почему вы спросили? — осторожно осведомился он, чувствуя, как его охватывает какое-то неведомое, новое для него чувство. Оно было немного сродни возбуждению, но, в то же время было, достаточно холодным и рациональным, так что, возможно, и вовсе не напоминало чувство. Может, это была своего рода настороженность, разновидность интуиции. Сейчас он особенно остро ощущал и себя, и окружающий пейзаж, и все, что видел вокруг, короче, все аспекты окружающего мира, а в особенности свою спутницу.
В какую-то долю секунды Барнс со всей непреложностью понял — хотя тому не было видимых оснований, что Бонни Келлер совсем недавно крутила с кем-то роман, возможно с табачником Гиллом, или даже с мистером Три, или с Орионом Стродом; как бы то ни было, роман закончился, или почти закончился, и теперь она ищет нового партнера. Поиск ее был инстинктивным и практичным. Не приходилось сомневаться в том, что у Бонни за жизнь было множество романов, она явно была докой в этом деле, и прекрасно умела разговорить мужчину, чтобы понять, подходит он ей, или нет.
«Интересно, а я? — подумал Барнс. — Я подхожу, или нет? Не слишком ли все это опасно? Боже мой, ведь она сама сказала, что ее муж — мой начальник, директор школы.
Впрочем, возможно, все это просто игра воображения, поскольку слишком уж невероятным казалось, то, что эта крайне привлекательная женщина, входящая в руководство общины, и едва знакомая с ним, станет выбирать его таким… хотя, она еще не выбрала его, пока она всего лишь прощупывала почву. Его испытывали, но испытания он пока не прошел». В душе Барнса пробудилась мужская гордость, быстро сменившая холодное рассудочное чувство, охватившее его незадолго до этого. Извращенная сила этой гордости проявила себя почти сразу: теперь он уже больше всего на свете хотел добиться у этой женщины успеха, быть избранным, невзирая ни на какие риски. При всем при том, он не чувствовал к ней ни любви, ни сексуального желания — просто время еще не пришло. Единственное, что им двигало — это гордость, желание не быть отвергнутым.
«Странно, — подумал Барнс, — неужели я способен на такое. Неужели все так просто?» Сейчас его разум действовал на куда более низком, нежели обычно, уровне — примерно на уровне морской звезды, и был способен на одну-две простейшие реакции… не больше.
— Слушайте, — сказал он, — да где же этот ваш мистер Три? — Сейчас Барнс шел впереди Бонни, вглядываясь в поросшие деревьями склоны. Тут в низинке он заметил гриб, и бросился к нему. — Смотрите, — воскликнул Барнс. — Это называется рыжик. Замечательный гриб. К тому же и встречается нечасто.
Бонни Келлер подошла поближе, и опустилась возле гриба на колени, чтобы получше разглядеть его. Ему в глаза бросились ее обнаженные колени.
— Так вы собираетесь срезать его? — спросила она. — И унести с собой в качестве трофея?
— Да, я обязательно прихвачу его с собой, — ответил Барнс. — Но не в качестве трофея. Скорее, как изрядный довесок к сегодняшнему меню: я положу его на сковородку, добавлю масла, и поджарю.
Бонни сидела, расчесывая волосы, и впечатление было такое, будто она хочет что-то сказать. В конце концов, Барнсу стало не по себе, очевидно, она ждала от него каких-то слов, и тут ему вдруг пришло в голову — он буквально похолодел при этой мысли — что от него ждут не просто каких-то там слов; от него ждут поступка .
Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, и теперь ему стало казаться, что Бонни тоже напугана, причем, не меньше его. Однако, ни он, ни она пока ничего не предпринимали, как будто каждый ждал, что первый шаг сделает другой. Ему вдруг пришло в голову, что если он вдруг коснется Бонни, она либо отвесит ему пощечину, либо убежит… и, кроме того, это может вылится в совершенно нежелательные последствия. Она вполне способна на непредсказуемые поступки; «Господи, да ведь они же убили моего предшественника. — Неожиданно его пронзила мысль: Неужели такое возможно? Может, она завела с ним шашни, а потом все рассказала мужу? Неужели это настолько опасно? Потому, что, если это так, моя гордость может отправляться ко всем чертям. Единственное, чего я хочу, так это выйти сухим из воды».
Бонни вдруг сказала:
— А вот и Джек Три.
Вниз по склону холма к ним сбегала собака, тот самый мутант, который, как будто, обладал способностью говорить, а следом за ним шел мужчина с изможденным лицом, сутулый, с округлыми плечами. На нем было потрепанное городское пальто и грязные серо-голубые брюки. «Во всяком случае, он ни сколечко не походит на фермера, — подумал мистер Барнс, — скорее он похож на средних лет страхового агента, заблудившегося в лесу, и плутавшего там с месяц, или около того». Лицо незнакомца покрывала иссиня-черная щетина неприятно контрастировавшая с белым, как мел, лицом. Мистер Барнс мгновенно почувствовал к этому человеку острую антипатию. Но только ли внешность мистера Три была этому причиной? Видит Бог, он за свою жизнь навидался и калек, и обожженных, и больных, как людей, так и животных… но нет, его реакция на мистера Три была основана на впечатлении от его неровной походки. Это была походка — нет, не здорового человека — это была походка человека страшно больного.
— Привет! — сказала Бонни, вставая.
Первой к ней подбежала собака, виляя хвостом, словно самый обычный пес.
— Я — Барнс, новый школьный учитель, — сказал он, поспешно вставая,
— А я — Три, — сказал больной, явно совершенно бессознательно, и тоже протянул руку. Взяв его руку в свою, Барнс ощутил, насколько она влажная, и тут же выпустил.
Бонни сказала:
— Джек, мистер Барнс — крупный специалист по купированию хвостов у подросших ягнят, всегда рискующих подцепить столбняк.
— Понятно, — кивнул мистер Три. Правда, впечатление создавалось такое, будто он делает это машинально, не сознавая, в чем дело. Нагнувшись, он потрепал пса по голове. — Барнс, — отчетливо произнес он, как будто стараясь вколотить в память пса это имя.
Собака проворчала:
— … брррнз… — и гавкнула, глядя на хозяина с надеждой на одобрение.
— Правильно, — улыбаясь, сказал мистер Три. Зубов у него почти не было, во рту зияли беззубые десны. «Даже хуже, чем у меня, — подумал Барнс. — То ли он находился совсем недалеко от эпицентра, то ли, как и я, слишком плохо питается». В любом случае, он тут же отвел глаза, и отошел в сторонку, держа руки в карманах.
— У вас здесь полно земли, — бросил Барнс. — Кстати, а через какое ведомство вы ее приобрели? Через администрацию графства Марино?
— А я ее и не приобретал, — ответил мистер Три. — Я просто пользуюсь ей. Благодаря помощи нашей милой Бонни, Совет граждан графства, и комитет по планированию разрешают мне это.
— Что меня поражает, так это ваша псина. Он действительно может говорить — он совершенно отчетливо произнес мое имя.
— Поздоровайся с мистером Барнсом, — обратился мистер Три к собаке.
Пес тяжело вздохнул, и пролаял:
— П-п-приет, мисс-р бббарррнззз. — он снова вздохнул, глядя на Барнса, и явно ожидая его реакции.
Теперь настала очередь вздохнуть Барнсу.
— Просто круто, — сказал он псу. Тот взвизгнул от радости, и принялся весело скакать вокруг Бонни и Барнса.
При виде такого искреннего веселья, Барнс неожиданно почувствовал, что испытывает к собаке симпатию. Да, пес, конечно, просто удивительный. И все же… он чем-то отталкивал его, на совершенно бессознательном уровне, впрочем, равно, как и мистер Три — они оба производили впечатление существ, оторванных от мира моральных уродов; как будто их жизнь здесь, в лесу, полностью отрезала их от всех остальных. Нет, они не одичали, не впали в дикость. Они просто стали противоестественными. Короче, они ему совершенно не нравились.
Зато ему нравилась Бонни, и он никак не мог понять, что сближает ее с таким уродом, как мистер Три. Неужели в этой небольшой общине обладание стадом овец делало человека важной шишкой? Или… не было ли здесь чего-то большего, чего-то, что могло бы объяснить попытку предыдущего, покойного учителя, прикончить мистера Три?
Барнс был заинтригован. Возможно, это был тот же инстинкт, который обычно руководил им при встрече новой разновидности гриба, когда он испытывал непреодолимое желание классифицировать его, точно определить, к какой разновидности он относится. «Да, — подумал Барнс, — конечно для мистера Три не больно-то лестно сравнение с грибом. Тем не менее, именно такие чувства он испытывал и к странной собаке, и к ее хозяину.
Мистер Три сказал Бонни:
— А дочурку, я смотрю, вы сегодня не взяли, да?
— Нет, — ответила Бонни. — Эди слегка приболела.
— Что-нибудь серьезное? — хрипло спросил мистер Три. В его голосе звучала неподдельная тревога.
— Просто живот прихватило. У нее это частенько бывает, с самого детства. Живот увеличивается и твердеет. Возможно, аппендицит, но в наши дни с хирургией большие проблемы… — Бонни осеклась, и взглянула на Барнса. — Я рассказываю о своей дочке. Вы еще не знакомы с ней… она очень любит этого пса. Да, кстати его зовут Терри. Они большие друзья. Когда мы с ней бываем здесь, они могут битый час болтать друг с другом.
Мистер Три заметил:
— Да, и она, и ее брат.
— Послушайте, — вдруг сказала Бонни. — Мне это начинает надоедать. Я же велела Эдди прекратить эту глупость. Кстати, именно поэтому я и люблю приводить ее сюда, чтобы она поиграла с Терри. Ей нужны товарищи по играм, иначе она совсем замкнется, и полностью попадет под власть своих фантазий. Согласитесь, мистер Барнс, вы ведь учителью. Ребенок должен жить в реальном мире, а не в мире фантазий, верно?
— В наши дни, — задумчиво отозвался Барнс, — я вполне могу понять ребенка, ретирующегося в мир собственных фантазий… трудно винить его за это. Возможно, нам всем следовало бы поступить точно так же. — Он улыбнулся, но ответной улыбки ни от Бонни, ни от мистера Три так и не дождался.


Бруно Блутгельд буквально не спускал глаз с молодого учителя … если только этот невысокий молодой человек в защитного цвета брюках и рабочей рубашке и в самом деле был учителем, как утверждает Бонни.
«Может быть, он тоже охотится за мной, — спросил себя Блутгельд. — Как предыдущий? Не исключено. А Бонни привела его сюда… не может ли это означать, что она тоже на их стороне? Против меня?»
Ему не хотелось в это верить. Тем более, после стольких лет. К тому же, именно Бонни выяснила истинную причину появления мистера Остуриаса в Уэст-Марино. Бонни спасла его от старого учителя, и Бруно был очень благодарен ей за это. Если бы не она, то сейчас бы его уже не было на свете, и он никогда не забудет ей этой услуги. Поэтому, возможно, мистер Барнс и впрямь был тем, за кого себя выдает, и беспокоиться не о чем. Блутгельд немного расслабился, успокоился и решил показать Барнсу только что родившихся суффолкских ягнят.
«Но, рано или поздно, — сказал он себе, — кто-нибудь все равно выследит меня и убьет. Это — вопрос времени. Меня ненавидят буквально все, и никогда не оставят в покое. Весь мир по-прежнему ищет человека, ответственного за то, что случилось, и это совершенно справедливо. Люди совершенно правы. Кроме всего прочего, на мне лежит ответственность за гибель миллионов, за утрату трех четвертей планеты, и ни человечество, ни я забыть этого просто не в состоянии. Только Господь властен забыть и простить столь ужасное преступление».
Ему пришла в голову мысль:
«Мне не следовало допускать убийства мистера Остуриаса — надо было дать ему убить меня. Но Бонни и остальные — в принципе, это было их решение. Не мое, поскольку я больше не принимаю решений. Господь больше не доверяет мне такой ответственности, и это правильно. Мое дело — сидеть здесь, пасти овец и ждать того, кто придет — человека, которому суждено вершить последний суд, ангела мщения.
Когда же он придет? — спросил себя Блутгельд. — Скоро? Я и так жду уже долгие годы. Я устал… Надеюсь, ждать осталось недолго».
Мистер Барнс между тем спросил:
— Мистер Три, а чем вы занимались до того, как стали пасти овец?
— Я был физиком-ядерщиком, — ответил Блутгельд.
Бонни поспешно вмешалась:
— Джек был преподавателем физики. В университете. Конечно, далеко отсюда.
— Преподавателем, — протянул мистер Барнс. — В таком случае, у нас много общего. — Он улыбнулся доктору Блутгельду, и тот машинально улыбнулся в ответ. Глядя на них, Бонни ужасно нервничала. Она судорожно стиснула руки, как будто боясь, что вот-вот произойдет нечто ужасное.
— Надо бы нам встречаться почаще, — угрюмо кивая, сказал Блутгельд. — Нам есть о чем поговорить.

Глава 9

Когда Стюарт Маккончи после путешествия на полуостров к югу от Сан-Франциско вернулся в Ист-Бэй, он обнаружил, что кто-то — а это несомненно была группа ветеранов, обретающихся под пирсом — убил и съел его коня, Эдуарда Принца Уэльского. От бедняги остались лишь скелет, копыта и голова, словом, кучка отходов совершенно бесполезных как для него, так и для кого-либо еще. Стюарт некоторое время постоял над останками в раздумье. Да, дорого ему обошлась эта поездка. К тому же, он все равно опоздал: фермер уже распродал всю электронную начинку своей ракеты по частям и за сущие гроши.
Конечно, мистер Харди наверняка даст другую лошадь, но уж очень Маккончи любил Принца Уэльского. Да и вообще, убивать лошадей ради пропитания было неправильно, поскольку они были жизненно необходимы для совершенно иных целей. Теперь, когда большая часть лесов была вырублена и использована в качестве топлива для газогенераторных автомобилей, а также на дрова для обитающих в холодных подвалах людей, они являлись основным видом транспорта, а кроме того, были просто незаменимы в восстановительных работах и, учитывая отсутствие электричества, являлись практически единственным источником энергии. Стюарта просто в бешенство привела очевидная глупость расправы с Эдуардом. «Да, — думал он, — это уже самое настоящее варварство, а его люди теперь боятся больше всего. Самая настоящая анархия, причем в центре города — в Окленде — и среди бела дня. Раньше на такое, пожалуй, способны были бы лишь красные и китайцы».
Теперь, оставшись безлошадным, он медленно поплелся пешком в сторону Сан-Пабло-авеню. Солнце уже клонилось к горизонту, разливая над городом необыкновенно густой сочный закат, к которому за прошедшие со времени катастрофы годы все уже привыкли. Так что Стюарт не обращал на него ни малейшего внимания. «Может, — думал он, — стоит заняться каким-нибудь другим бизнесом. Небольшие капканы… да, конечно, и на них кусок хлеба всегда заработаешь, вот только перспективы практически никакой. Да и, какие перспективы могут быть в подобном занятии?»
Утрата коня привела его в глубокое уныние. Стюарт тащился мимо унылых фабричных развалин по заросшему бурьяном растрескавшемуся тротуару. Из логова неподалеку блеснули чьи-то глаза. Зверь пристально уставилась на него. «Тебя бы, — мрачно подумал Маккончи, — давно бы надо освежевать да подвесить за ноги.
Теперь понятно, — размышлял он, — почему Хоппи мог вполне законно решить, будто видит загробную жизнь». Все эти развалины, блеклое небо в дымке… голодные глаза все еще следили за ним — существо явно прикидывало, сможет ли оно справиться с человеком. Стюарт нагнулся, поднял кусок бетона и швырнул его в сторону логова, сооруженного из органического и неорганического материала, плотно склеенного чем-то вроде белой слизи. Очевидно, неизвестное существо превратило часть окружающего мусора в клейкую массу и использовало его для строительства своего убежища. «Занятная зверюга, — подумал Стюарт. Впрочем, ему было наплевать. Мир вполне мог бы обойтись без всяких там замечательных и занятных созданий, появившихся на свет Божий за прошедшие годы.
« К тому же, я и сам изменился, — сказал он себе, еще раз обернувшись на случай, если неизвестное существо все же вздумает наброситься на него сзади. — Например, я стал куда сообразительнее, чем был прежде, и вряд ли ты со мной справишься, так что оставь-ка ты эту затею».
Очевидно, существо пришло к тому же решению, так как даже носа из своей норы не высунуло.
«Я, конечно, стал совершеннее, — подумал Маккончи, — но и сентиментальнее». Потому что ему действительно было жаль коня. «Черт бы побрал этих разбойников-ветеранов, — сказал он себе. — Небось, стоило нам оттолкнуть плот от берега, как вся шайка навалилась на беднягу Эдуарда. Как хотелось бы выбраться из этого города, и переселиться куда-нибудь в пустынное место, где не будет всей этой жестокости и преступности. Ведь именно так после катастрофы и поступил тот психиатр. Стокстилл сразу же убрался из Ист-Бэя — я сам видел. Да, видать, умный он мужик. Он даже не пытался вернуться к прежнему ремеслу, а уж тем более остаться на прежнем месте, как сделал я».
«То есть, — подумал Стюарт, — для меня после этой чертовой катастрофы практически ничего не изменилось. Раньше я продавал телевизоры, а теперь — электронные капканы на грызунов. А какая, собственно, разница? И то, и другое, в сущности, полная фигня. Нет, скорее я даже постепенно скатываюсь по наклонной».
Дабы хоть немного утешиться, он вытащил одну из немногих оставшихся дорогих сигарет, и закурил.
«Из-за этого идиотского визита на ту сторону залива целый день коту под хвост, — с досадой осознал Маккончи, — Через пару часов стемнеет, и я отправлюсь спать в утепленную кошачьими шкурками комнатушку в подвале, за которую плачу мистеру Харди доллар серебром в месяц. Конечно, можно зажечь жировую лампу и немного почитать книгу, или часть книги — в основном его небольшая библиотека состояла из частей поврежденных книг. А можно навестить старого мистера Харди с его старушкой и у них послушать передачу со спутника».
Кроме всего прочего, он пару дней назад лично отправил по находящемуся на побережье в западном Ричмонде радио заявку Дэнджерфилду с просьбой прокрутить песенку «Здорово потанцевали» — старую добрую вещицу, которую помнил еще с детства. Правда, он точно не знал, имеется ли этот шлягер на бесконечных милях записей Дэнджерфилда, поэтому, возможно, так его и не дождется.
Дальше он шел уже мурлыкая себе под нос:

Ох и слышал, братцы, новость,
Потанцуем нынче всласть
Ох и новость, вот так новость !
Потанцуем нынче всласть!
Уж сегодня я подружку обхвачу
Крепко-накрепко прижму и покручу.

От воспоминания о песенке из добрых старых времен у него слезы навернулись на глаза. «Теперь ничего не осталось, — с горечью подумал Стюарт. — Так сказать, начисто блутгельднуто… а все, что мы теперь имеем, так это какую-то играющую на флейте крысу, да и ту уже давно задавили».
Была у него и еще одна любимая старая вещица, песенка о парне с ножом. Стюарт стал припоминать, как там было дело. Что-то насчет акулы с зубами, а может и просто насчет зубов. Нет, никак не вспомнить. Пластинку с этой песенкой несколько раз ставила ему мать; исполнял ее певец с хриплым голосом, и она Маккончи страшно нравилась.
«Да, бьюсь об заклад, той крысе ее бы нипочем не сыграть, — сказал он себе. — Ни за что на свете. То есть, для нас это буквально священная музыка. Музыка из нашего прошлого, в котором просто нет места никакому, даже самому удивительному животному и разным там уродам. Это прошлое принадлежит исключительно нам, нормальным людям. Хорошо бы (его и самого потрясла эта мысль) уметь так же, как Хоппи, погружаться в транс, только видеть бы не будущее, как он, а наоборот возвращаться назад .
Интересно, если Хоппи все еще жив, смог бы он такое? Пробовал когда-нибудь? Кстати, интересно, где он теперь, этот пророк? Да, точно, иначе его и не назовешь, один из первых таких калек — без рук, без ног. Скорее всего, сумел вовремя смыться. Может, даже, отправился сдаваться китайцам, когда они высадились на севере.
Скорее всего, я бы хотел вернуться в тот день, когда впервые встретил Джима Фергюсона. Я тогда искал работу, а для негра получить работу, в которой приходится общаться с людьми было ой как трудно. В этом плане Фергюсон был молодец: он плевал на расовые предрассудки. Я помню этот день. Тогда я как раз одно время ходил по домам, продавая алюминиевые кастрюли, а потом договорился распространять Британскую энциклопедию по подписке. Боже мой, — вдруг осознал Стюарт, — ведь свою первую настоящую, постоянную работу я получил у Джима Фергюсона, поскольку работа вразнос в счет идти не может».
Пока он вспоминал Джима Фергюсона, который теперь был мертв — мертв все те годы, что прошли со времени падения бомбы — ноги, наконец, вынесли его на Сан-Пабло-авеню, где стали попадаться небольшие магазинчики — жалкие лавчонки, торгующие всякой всячиной — от вешалок до сена. Один из них , до которого идти оставалось всего ничего носил название «Харди и Ко. ГОМЕОСТАТИЧЕСКИЕ КАПКАНЫ НА МЕЛКИХ ХИЩНИКОВ ХАРДИ». Стюарт поспешил к нему.

Когда он вошел, мистер Харди бросил на него мимолетный взгляд из-за рабочего стола, за которым сидел. Стол заливал белый свет яркой дуговой лампы, а на столе высились груды электронных деталей, собранные по всей северной Калифорнии. Многие из них поступили из развалин Ливермора. У мистера Харди имелись неплохие связи с государственными чиновниками, и они всегда разрешали ему проводить раскопки в закрытых районах.
В прежние времена Дин Харди работал инженером на радиостанции в центре Окленда. Это был худощавый немногословный пожилой человек. Сейчас на нем был зеленый джемпер и даже галстук. А ведь в нынешние времена галстук был чрезвычайной редкостью. Голову старика украшала седая курчавая шевелюра, отчего Стюарту он всегда напоминал безбородого Санта-Клауса. Лицо Харди всегда хранило насмешливое ироничное выражение, а чувство юмора было довольно странным. Человеком он был некрупным и весил килограммов пятьдесят, никак не больше, но характером отличался властным, и Стюарт уважал его. Харди было под шестьдесят, и во многих отношениях он для Стюарта был чем-то вроде отца. Родной отец Стюарта, умерший еще в семидесятые годы, был страховым инспектором, тихим человеком, тоже носившим джемпер и галстук, вот только он не отличался буйным характером Харди и его вспышками гнева. Впрочем, может все это временами и имело место, только Стюарт никогда не был их свидетелем, а, может, просто навсегда подавил в себе память о них.
А еще Харди напоминал Джима Фергюсона.
Именно это в наибольшей степени и привлекло к нему Стюарта три года назад. Маккончи прекрасно понимал что, никогда не стал бы отрицать этого, да ему и не хотелось. Стюарту очень не хватало Джима Фергюсона, поэтому его всегда тянуло к людям его напоминавшим.
Он сказал мистеру Харди:
— Моего конягу кто-то слопал. — С этими словами он уселся на стоящий у входа стул.
В этот момент из задней части мастерской появилась Элла Харди, супруга его работодателя, которая как раз готовила обед.
— Ты оставил его одного ?
— Да, — вынужден был признать Стюарт. Внушительных размеров женщина взглянула на него с осуждением и негодованием. — А мне всегда казалось, что на городском причале Окленда он будет в полной безопасности. Ведь там есть специальный человек, который…
— Да нет, такое случается постоянно, — устало возразил Харди. — Проклятые ублюдки. Должно быть, это дело рук ветеранов войны, которые там гнездятся. Хоть бы кто-нибудь забросил под мост цианидную бомбу, ведь их там сотни. А где повозка? Похоже, тебе пришлось ее бросить, да?
— Мне очень жаль, — ответил Стюарт.
Миссис Харди едко заметила:
— Эдуард стоил восемьдесят пять серебряных долларов. Считай, лишились месячной прибыли.
— Да я все верну, — мрачно посулил Стюарт.
— Не бери в голову, — сказал Харди. — У нас в Оринде есть и другие лошади. Лучше скажи, что там насчет деталей от ракеты?
— Тоже не повезло, — ответил Стюарт. — Когда я добрался до места, все уже распродали. Кроме вот этого. — Он достал из кармана пригоршню транзисторов. — Фермер их просто не заметил, так что я попросту спер их. Впрочем, не могу сказать, годятся они на что-нибудь, или нет. — Он встал, подошел к столу и выложил добычу. — Прямо скажем, совсем не густо для целого дня. — Тут его настроение окончательно ухудшилось.
Элла Харди, не говоря ни слова, удалилась обратно на кухню, задернув за собой занавеску.
— Пообедаешь с нами? — спросил Харди, выключая лампу и снимая очки.
— Даже и сам не знаю, — отозвался Стюарт. — У меня какое-то странное чувство. Очень уж расстроился, вернувшись и обнаружив, что Эдуарда сожрали. — Маккончи прошелся по мастерской. «Сейчас наши отношения с животными, — пришло ему в голову, — здорово поменялись. Они стали ближе. Исчезла разделяющая нас прежде пропасть». — Там, на другой стороне залива я видел кое-что, чего никогда раньше не видел, — вслух сказал Сюарт. — Какое-то существо вроде летучей мыши, только это была не летучая мышь. Она была больше похожа на куницу, вся такая худая и длинная, с большой головой. Местные называют их гляделками, потому что они ужасно любят кружить возле окон и заглядывать в них.
Харди отозвался:
— Да это же белки-летяги. Я таких видел. — Он откинулся на спинку стула и ослабил галстук. — Они пошли от белок, обитавших в парке «Золотые Ворота». — Тут он зевнул. — Одно время у меня даже были планы их использовать… по крайней мере теоретически они могут оказаться очень полезными для переправки почты. Могут планировать, или летать, или уж не знаю как они там это делают, по много миль кряду. Но очень уж злобные. Я оставил эту затею после того, как пообщался с одной из них. — Он поднял правую руку. — Видишь этот шрам? Так вот, это ее зубов дело.
— А парень, с которым я разговаривал, сказал, что они даже очень неплохи на вкус. Мясо напоминает куриное. Ими торгуют в центре Сан-Франциско. Там полно старушек, которые торгуют этими белками на улице в жареном виде, причем горяченькими.
— Только не вздумай пробовать, — предупредил Харди. — Многие из них ядовиты. Это как-то связано с их питанием.
— Слушай, Харди, — вдруг вырвалось у Стюарта. — Я решил выбраться из города и обосноваться где-нибудь подальше.
Хозяин недоуменно уставился на него.
— Очень уж жестокая здесь жизнь, — пояснил Стюарт.
— Так она нынче везде жестокая.
— Думаю, что нет, если уберешься подальше от города — по-настоящему далеко — скажем миль этак на пятьдесят-сто.
— Только непонятно, как там прожить.
— Слушайте, а вам не доводилось продавать капканы в сельскую местность? — спросил Стюарт.
— Нет, — ответил Харди.
— А почему?
— Мелкие хищники живут в городах, среди развалин. Ты же и сам прекрасно это знаешь, Стюарт, и попросту витаешь в облаках. Сельская местность стерильна, тебе попросту очень скоро станет не хватать потока идей, которые наводняют город. Там ничего не случается, там сеют, пашут, убирают урожай, да слушают спутник. Кроме того, вполне возможно, там тебе придется столкнуться со старыми расовыми предрассудками по отношению к неграм, поскольку сельские вернулись к прежним порядкам. — Он снова водрузил очки на нос, включил лампу и принялся собирать очередной капкан. — Прелести сельской жизни это один из самых обманчивых из когда-либо существовавших мифов. Поверь мне, ты прибежишь обратно не позже, чем через неделю.
— Я мог бы взять с собой несколько капканов, и отправиться с ними, ну, скажем, в окрестности Напы, — настаивал Стюарт. — А то и в долину Сент-Хелена. Может, удастся сторговать их за вино. Они ведь и по сию пору выращивают у себя виноград. Видно так уж привыкли.
— Вот только на вкус оно не как прежде, — заметил Харди. — Видно, сама земля изменилась. Теперь вино… — тут он сделал неопределенный жест рукой. — Впрочем, когда попробуешь — поймешь. Вкус просто ужасный. Скверный.
После этого оба некоторое время молчали.
— Тем не менее, его пьют, — наконец сказал Стюарт. — Я сам видел: его привозят сюда, в город на этих старых газогенераторных грузовиках.
— А чего ж удивляться? В наше время люди станут пить все, что только можно достать. Как ты, и как я. — С этими словами мистер Харди поднял голову и взглянул на Стюарта. — А знаешь у кого имеется спиртное? Я имею в виду настоящее спиртное, хотя трудно сказать откопал он где-то довоенный запас, или делает его сам.
— В районе Залива ни у кого.
Харди возразил:
— У Эндрю Гилла, торговца табачными изделиями.
— Что-то верится с трудом. — Стюарт затаил дыхание, мгновенно насторожившись.
— Впрочем, в любом случае запасы у него небольшие. Я видел лишь одну литровую бутылку бренди. И мне довелось сделать из нее лишь один глоток. — Харди криво усмехнулся и облизнул губы. — Думаю, тебе бы тоже понравилось.
— И сколько же он просил за нее? — Стюарт постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно равнодушнее.
— Тебе бы было не по карману.
— И… оно на вкус как настоящее? Как довоенное ?
Харди усмехнулся и снова принялся за работу.
— Вот именно.
«Интересно, что же за человек этот Эндрю Гилл, — подумал Стюарт. — Должно быть здоровенный мужик, бородатый, в жилете… ходит, опираясь на трость с серебряным набалдашником; этакий великан с волнистыми снежно-белыми волосами и импортным моноклем в глазу. Да, представляю его себе воочию. Скорее всего, у него „ягуар“, теперь, конечно, переделанный под дрова, и, тем не менее, все тот же роскошный мощный „Марк-XVI-Салун“.
Заметив мечтательное выражение на лице Стюарта, Харди чуть подался к нему и сказал:
— Могу тебе сказать, что он еще продает.
— Небось, английские трубки?
— Да, их тоже. — Харди понизил голос. — Фотки с девочками. В разных там позах… ну, сам понимаешь.
— Не может быть! — прошептал Стюарт, воображение которого тут же разыгралось. — Ушам своим не верю.
— Богом клянусь. Самые что ни на есть довоенные календари с девочками, начиная с 1950 года. Само собой, они стоят целое состояние. Слыхал, будто за плейбоевский календарь 62-го года отвалили целую тысячу серебряных долларов. Правда, это было где-то далеко на востоке — то ли в Неваде, то ли где-то в тех краях. — Харди явно загрустил, взгляд его теперь был устремлен в пространство, и он явно забыл о своем капкане.
— В том магазине, где я работал до Бомбы, — сказал Стюарт, — в телевизионном, в мастерской стенки были просто увешаны такими календарями. Но, само собой, они все сгорели. — По крайней мере, так я всегда считал.
Харди рассеянно кивнул.
— Представьте себе человека, который копался бы в каких-нибудь развалинах, и вдруг наткнулся на остатки склада с календарями с девочками. Представляете? — Его мозг сейчас работал как бешеный. — Сколько бы он мог заработать? Миллионы? Ведь он мог бы получить за них недвижимость… да что там! Он мог бы приобрести целое графство!
— Это точно, — кивнул Харди.
— То есть, я хочу сказать, что он стал бы сказочно богат. Ходят слухи, будто их снова понемногу начали печатать где-то на Востоке, вроде бы в Японии, но только качество совсем никакое.
— Точно, я такие видел, — подтвердил Харди. — Топорная работа. Просто искусство их изготовления практически кануло в небытие. Утраченное, одним словом, искусство. Причем, возможно, навсегда.
— А вам не кажется, что это результат отсутствия соответствующих девушек? — заметил Стюарт. — У нас же теперь все такие тощие, беззубые. Сами посудите, какие можно делать календари, когда у большинства девушек тело покрыто шрамами от радиационных ожогов, и они совсем беззубые?
Харди разумно заметил:
— Думаю, подходящие девушки имеются. Правда, не знаю где — может в Швеции, или Норвегии, а может и вообще где-то у черта на куличках… типа на Соломоновых островах. Я убежден в этом потому, что так говорят моряки с приходящих к нам судов. Но я с тобой согласен в одном: ни в Штатах, ни в Китае, ни в России, короче, в тех странах, куда упали бомбы, их днем с огнем не сыщешь.
— А может мы смогли бы их отыскать, — спросил Стюарт. — Тогда можно было бы начать свой бизнес.
После некоторого раздумья, Харди ответил:
— Пленки для съемок больше нет. Не осталось химикатов для ее обработки. Хорошие камеры в большинстве своем были либо уничтожены, либо пропали. Кроме того, большими тиражами печатать календари негде. Но, даже, если тебе и удастся их отпечатать…
— Но все же, если бы кому-нибудь удалось бы отыскать девушку без ожогов и с хорошими зубами, ну, знаешь, с такими, какие у них были до войны…
— Знаешь, могу сказать, какой можно бы было организовать хороший бизнес. Я много об этом думал. — Харди задумчиво разглядывал Стюарта. — Иголки для швейных машин. За них можно назначать любую цену, какую угодно.
Стюарт встал и, размахивая руками, принялся расхаживать по мастерской.
— Послушайте, я чувствую, когда светит реальное дело, а такого я уже наелся до отвала. Меня больше не интересует торговля вразнос — я сыт ей по горло. Я уже продавал алюминиевые кастрюли, сковородки, энциклопедии, потом телевизоры, а теперь вот торгую этими капканами. Не спорю, капканы хорошие, и люди их здорово покупают, просто чувствую, что мне предстоят более крупные дела.
Харди лишь нахмурился и невразумительно хмыкнул.
— Я вовсе не хотел обижать вас, просто мне хочется приподняться. Иначе я не могу: ты или растешь, или хиреешь, а может и попросту спиваешься. Война отшвырнула меня на годы назад, впрочем, как и всех нас. Сейчас я там же, где был и десять лет назад, и ничего хорошего в этом не вижу.
Харди, задумчиво почесал нос и спросил:
— Интересно, а что же у тебя было на уме?
— Ну, например, вдруг бы я нашел мутировавшую картошку, которая смогла бы прокормить всех на свете.
— Всего одну картошку?
— Нет, конечно, я имею в виду новую разновидность картофеля. Не исключено даже, что я мог бы стать великим селекционером — навроде Лютера Бербанка. Сейчас ведь наверняка повсюду появились миллионы растений-мутантов — во всяком случае, судя по тому, сколько мутантов животных и людей появилось здесь, в городе.
Харди заметил:
— Может, тебе бы даже удалось найти разумные бобы.
— Я вовсе не шучу, — спокойно ответил Стюарт.
Они несколько мгновений молча смотрели друг на друга.
— Собирать гомеостатические капканы, уничтожающие мутировавших кошек, собак, крыс и белок, — наконец заметил Харди, — это истинная услуга человечеству. А ты рассуждаешь как ребенок. Может и коня нашего съели, пока ты шлялся по Сан-Франциско…
В комнату вошла Элла Харди и объявила:
— Обед готов, пошли за стол, пока все горячее. Сегодня у нас запеченная тресковая голова, и чтобы купить ее мне сегодня целых три часа пришлось отмучаться в очереди.
Мужчины поднялись.
— Пообедаешь с нами? — спросил Харди Стюарта.
При мысли о запеченной рыбьей голове у Стюарта просто слюнки потекли. Он был не в силах отказаться, поэтому просто кивнул, и последовал за миссис Харди в кухню, заодно представлявшую собой и столовую на задней половине дома. Он уже с месяц как не пробовал рыбы — в Заливе ее почти не осталось, поскольку большая часть косяков ушла и больше так никогда и не вернулась. А те, которых время от времени все же выуживали, частенько оказывались радиоактивными. Но это, в принципе, большого значения не имело, поскольку люди постепенно приучились есть и таких. Теперь люди вообще готовы были есть все что угодно, поскольку это стало вопросом выживания.

Дочка Келлеров, дрожа от страха, сидела на смотровом столе, и доктор Стокстилл, ощупывая ее худое бледное тельце, вспомнил шутку, которую много лет назад, еще задолго до войны видел по телевизору. Какой-то испанский чревовещатель, говоривший от имени курицы… курица сносит яйцо, и говорит:
— Сын мой, — говорит курица, обращаясь к яйцу.
— А ты уверена? — спрашивает чревовещатель. — Вдруг это твоя дочь?
А курица с достоинством отвечает:
— Я свое дело знаю.
«Девочка — определенно дочь Бонни Келлер, но, — подумал доктор Стокстилл, — явно не дочь Джорджа Келлера, в этом я уверен… я свое дело знаю. Интересно, с кем же это у Бонни Келлер была связь семь лет назад? Девчушка явно была зачата в то время, когда разразилась война. Но явно и то, что зачата после того, как упала Бомба — это тоже очевидно. Может, это произошло в тот самый день, — подумал он. — Да, это, пожалуй, вполне в духе Бонни: броситься в чьи-то объятия именно в тот момент, когда с неба посыпались бомбы, когда миру приходил конец, чтобы пережить краткий, отчаянный пароксизм любви с каким-то, возможно даже совершенно незнакомым человеком, с первым встречным…и вот результат».
Девочка улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Внешне Эди Келлер казалась совершенно нормальной, физические уродства отсутствовали. Черт побери, как жаль, что у него нет рентгеновского аппарата. Поскольку…
Вслух он сказал:
— Расскажи мне побольше о своем братишке.
— Ну, — ответила Эди Келлер тонким голоском, — я все время разговариваю с братишкой, и иногда он отвечает, но чаще всего он спит. Да он почти все время спит.
— А сейчас он тоже спит?
Девочка немного помолчала.
— Нет, сейчас он не спит.
Поднявшись и подойдя к ней, доктор Стокстилл спросил:
— А ты не можешь мне показать где именно он находится?
Девочка указала на левую часть тела, куда-то, насколько он понял, в район аппендикса. Болело у нее именно там. Как раз поэтому девочку и привели к нему — Бонни и Джордж были встревожены. Они знали о существовании братика, но считали его воображаемым, выдуманным товарищем по играм, составлявшим компанию их дочери. Доктор и сам поначалу так считал, поскольку Эди была единственным ребенком в семье, — он это знал — но она упорно продолжала говорить о братишке. Биллу было столько же лет, сколько и ей. И, само собой, как она сообщила доктору, родился он одновременно с ней.
— Почему же само собой? — спросил он, начиная осмотр — родителей девочки он отправил в соседнюю комнату, так как малышка в их присутствии была слишком замкнутой.
Эди, как всегда серьезно и спокойно, ответила:
— Потому что он мой брат-близнец. Как же иначе он бы мог быть внутри меня? — Подобно курице испанского чревовещателя она говорила твердо и уверенно — она тоже знала свое дело.
За послевоенные годы доктор Стокстилл имел дело со многими мутантами, со множеством странных и экзотических вариантов человеческих особей, которые теперь под гораздо более спокойным — хотя и затянутым дымкой небом — буквально процветали. Чем-либо удивить доктора было очень трудно. Но вот такое — ребенок, девочка, у которой в паховой области обитает братишка-близнец! Билл Келлер находился внутри нее вот уже семь лет, и доктор Стокстилл, слушая малышку, верил ей; он знал, что такое возможно. Это был не первый случай такого рода. Если бы у него был рентгеновский аппарат, он бы наверняка увидел маленькое сморщенное тельце, размером, скорее всего, не больше крольчонка. В принципе, он мог бы определить его наличие и на ощупь… он начал осторожно пальпировать ее бока и живот, и буквально сразу нащупал нечто твердое. Да, головка в нормальном положении, тело целиком в брюшной полости, с ручками и ножками. Когда-нибудь девочка умрет, тогда сделают вскрытие и обнаружат крошечного морщинистого мужчину, возможно с седой бородой и совершенного слепого… ее брата, размером по-прежнему не больше крольчонка.
Вообще то, Билл в основном спал, но время от времени они с сестренкой разговаривали. О чем же они говорили? Что вообще он мог знать?
На этот вопрос у Эди был ответ.
— Ну, он не очень много знает. Он ничего не видит, но думает. Вот я и рассказываю ему о том, что творится вокруг, поэтому он всегда в курсе дела.
— И чем же он интересуется? — спросил Стокстилл. Он уже закончил осмотр; с тем скудным набором инструментов и возможностей для проведения анализов больше ничего сделать было нельзя. Во всяком случае, правота девочки подтвердилась, и это было уже что-то. Вот только он не смог взглянуть на эмбрион, или извлечь его — последнее вообще решительно исключалось, хотя и было бы желательно.
Эди подумала и ответила:
— В общем, больше всего он любит слушать про еду.
— Про еду! — с удивлением переспросил Стокстилл.
— Ага. Вы же знаете, он сам есть не может. Вот он всегда и просит меня рассказывать, что я ела на обед, поскольку, в конце концов, пища до него все же доходит… так или иначе. Иначе как бы он мог жить, верно ведь?
— Верно, — согласился Стокстилл.
— Он получает ее от меня, — продолжала Эди, натягивая кофточку, и медленно застегивая ее. — И хочет знать, что именно ему достанется. Особенно ему нравится, когда я ем яблоки или апельсины. А еще… он любит слушать разные истории. Например, про разные места. Особенно, про далекие, вроде Нью-Йорка. Мама рассказывает мне про Нью-Йорк, а потом я пересказываю ему. Он мечтает когда-нибудь побывать там, и посмотреть на что это похоже.
— Но ведь он не может смотреть?
— Зато я могу, — возразила Эди. — Это почти одно и то же.
— Ты, видно, очень заботишься о нем, да? — спросил глубоко тронутый Стокстилл. Для девочки это было нормально, ведь она прожила с этим всю жизнь, и другой жизни просто не мыслила. «Не существует такого понятия, — вдруг осознал он, — как „противоестественное“. Это просто вопреки всякой логике. В каком-то смысле нет никаких мутантов, никаких биологических аномалий, разве что в статистическом смысле. Да, конечно, ситуация необычная, но она не должна нас пугать, напротив, мы должны радоваться. Жизнь хороша сама по себе, и это одна из форм ее проявления. Здесь нет ничего особенно болезненного, жестокого, нет никакого страдания. На самом деле, реальны лишь нежность и забота».
— Вот только боюсь, — неожиданно сказала девочка, — что он когда-нибудь умрет.
— Не думаю, — сказал Стокстилл. — Скорее всего, он будет расти. А это может вызвать проблему — твоему телу станет трудно вмещать его.
— И что же тогда будет? — Эди уставилась на него своими большущими темными глазенками. — Он что — тогда родится, что ли?
— Нет, — ответил Стокстилл. — Для этого он помещается не там, где надо. Придется извлекать его хирургическим путем. Вот только… жить он не сможет. Он может жить только так, как живет сейчас — внутри тебя. — «Паразитировать на тебе», — подумал доктор, но вслух говорить не стал. — Ладно, будем волноваться об этом, когда придет время, — сказал он, погладив девочку по голове. — Если оно придет, конечно.
— А мама с папой не знают, — сказала Эди.
— Понимаю, — ответил Стокстилл.
— Я рассказывала им о нем, — продолжала Эди, — но… — Она рассмеялась.
— Ни о чем не беспокойся. Продолжай поступать, как поступала всегда. Все уладится само собой.
Эди сказала:
— Я рада, что у меня есть братишка. С ним мне не так одиноко. Даже когда он спит, я все равно чувствую его присутствие, знаю, что он со мной. Это вроде того, будто у меня внутри ребеночек. Конечно, я не могу катать его в колясочке, пеленать его и все такое, зато могу с ним разговаривать, и это просто здорово. Вот, например, я рассказывала ему о Милдред.
— А кто такая Милдред? — озадаченно спросил он.
— Ну, вы же наверняка знаете. — Девочка улыбнулась такой его неосведомленности. — Это же та девушка, которая все возвращается и возвращается к Филиппу, и портит ему жизнь. Мы про них слушаем каждый вечер. Спутник.
— Ах, ну да, конечно. — Она имела в виду роман Моэма, который читал вслух Дэнджерфилд. «Трудно даже представить, — подумал доктор Стокстилл, — что этот растущий в ее теле паразит, обитающий в неизменной влажной темноте, питающийся ее кровью, неведомо каким образом слушает ее пересказ знаменитого романа…что делает Билла Келлера в какой-то мере частью нашего общества. И, к тому же, по-своему, как-то карикатурно, но все же участвует в общественной жизни. Бог знает, что он там понимает в этой книге. Размышляет ли о нашей жизни? Думает ли он о нас?»
Нагнувшись, доктор Стокстилл чмокнул девочку в лобик.
— Ну ладно, — сказал он, подводя ее к двери. — Теперь можешь идти. Только я еще минутку поговорю с твоими папой и мамой. Там в приемной на столике лежит несколько очень старых настоящих довоенных журналов, почитай пока. Только осторожно.
— А потом мы пойдем домой и будем обедать, — радостно сказала Эди, распахивая дверь в приемную. Джордж и Бонни, увидев ее, поднялись, лица их были встревожены.
— Прошу вас, — пригласил их доктор Стокстилл, а когда они прошли в кабинет, прикрыл за ними дверь. — Никакого рака у нее нет, — начал он, обращаясь к Бонни, которую хорошо знал. — Конечно, это какая-то опухоль, сомнений нет. И не могу сказать, насколько она увеличится. Но я считаю, особых оснований для беспокойства нет. Возможно, к тому времени, когда она разрастется настолько, что потребуется хирургическое вмешательство, наша медицина достаточно разовьется, и будет способна справиться с проблемой.
Келлеры облечено перевели дух — до этих его слов они заметно нервничали.
— Можете отвезти ее в университетскую клинику в Сан-Франциско, — предложил Стокстилл. — Там, вроде бы, проводят небольшие операции… но, честно говоря, будь я на вашем месте, я бы этого делать не стал. «Лучше вам не знать правды, — подумал он. — Вам будет трудно с ней смириться…особенно тебе, Бонни, учитывая обстоятельства в которых произошло зачатие. У тебя очень легко может развиться чувство вины». — Она здоровая девочка и радуется жизни, — сказал он. — Оставьте все как есть. Эта опухоль у нее с рождения.
— Да неужели? — воскликнула Бонни. — Никогда не замечала. Наверное, я не слишком хорошая мать, я всегда так загружена общественной работой…
— Доктор Стокстилл, — вмешался Джордж Келлер, — позвольте задать один вопрос. Может Эди… какой-то необычный ребенок?
— Необычный? — осторожно переспросил Стокстилл.
— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.
— То есть вы хотели спросить, не мутант ли она?
Джордж был бледен, лицо его было по-прежнему мрачно — он ждал ответа. Стокстилл видел это, и понимал, что несколькими пустыми фразами тут не отделаешься. Поэтому, он сказал:
— Полагаю, именно так вы и считаете. Но почему вы задали этот вопрос? Разве вы замечали в ней какие-нибудь отклонения от нормы? Или она выглядит как-нибудь чудно?
— Никаких отклонений у нее нет, — в материнском порыве сказала Бонни. Она крепко держала мужа за руку, прижимаясь к нему. — Господи, да это же очевидно, она выглядит абсолютно нормально. Иди ты к черту, Джордж. Что с тобой? Как можно так относиться к собственной дочери? Может, ты устал от нее, или что-нибудь в этом роде?
— Есть люди с отклонениями, которые трудно заметить, — возразил Джордж Келлер. — Кроме того, я постоянно вижу много детей, более того, я вижу всех детей, и научился различать подобные вещи. Какой-нибудь небольшой горбик, который на поверку оказывается ненормальным явлением. Сами знаете, на нас, школьных работников, возложена обязанность отправлять всех детей с отклонениями от нормы в государственный