что его предали. Эти военные чинуши в Вашингтоне, скорее всего, и в ус не дуют в своих бетонных бункерах, как Адольф Гитлер в конце войны. А нас оставили умирать. От этой мысли ему стало не по себе, она была сама по себе ужасна.
Внезапно он заметил, что на сидении возле него лежит пара стареньких стоптанных кроссовок. Это той девушки. Он вздохнул, внезапно почувствовав, как наваливается усталость. Сувенир на память, мрачно подумал он.
Но потом его вдруг охватило возбуждение. «Никакой это не сувенир, это же знак! Знак, что я должен остаться здесь, в Уэст-Марино, и начать все сначала. Если я останусь здесь, то рано или поздно снова встречусь с ней. Это точно, я уверен. Именно поэтому она и оставила кроссовки, она заранее предвидела, что я начну новую жизнь здесь, что после всего происшедшего я не захочу — не смогу — уехать. К черту магазин. К черту жену и детей, оставшихся в Петалуме».
И дальше он ехал уже весело насвистывая от охватившего его чувства радости и облегчения

Теперь у Бруно Блутгельда больше не оставалось сомнений; он увидел непрерывный поток машин, направляющийся в одну сторону — на север, в направлении шоссе, ведущего прочь из города. Беркли превратился в сито, из всех ячеек которого сочились люди, выбирающиеся из своих убежищ, люди из Окленда, Сан-Леандро и Сан-Хосе. Все они теперь шагали по улицам, все только в одном направлении. «Это не я, — сказал себе доктор Блутгельд, стоя на тротуаре и видя, что не может перейти улицу, на другой стороне которой была припаркована его машина. И все же, — понял он, — пусть даже это означает конец всему, пусть города и люди и у них, и у нас уничтожены, я несу ответственность за это.
Все же в какой-то мере именно я виноват в происшедшем.
Я должен как-то исправить положение, — сказал он себе. Он стиснул руки, на лбу от напряжения вздулись вены. — Все должно стать как прежде, понял он. Я должен повернуть события вспять.
А случилось вот что, — решил Бруно. — Они заканчивали свои приготовления, намереваясь раз и навсегда покончить со мной, но недооценили моих экстраординарных возможностей, таящихся где-то на подсознательном уровне. Я лишь отчасти могу контролировать их, они проявляются в основном на надличностном уровне, который Юнг назвал бы коллективным бессознательным. Они не приняли в расчет практически безграничную мощь моей реактивной психической энергии, и теперь она обрушилась на них, в ответ на их приготовления. Я этого не желал, выброс этой энергии стал результатом психического закона реакции на раздражитель, однако я все равно не могу сложить с себя моральной ответственности за это, поскольку именно я, «Я» с большой буквы, мое эго, подавило мою личность. И теперь, когда реакция проявилась, я должен бороться с этим. Мое подсознание и так натворило дел, и ущерб даже слишком велик.
Впрочем, нет, в чисто физическом смысле, в плане действия и противодействия, не слишком велик. Тут в дело вступил закон сохранения энергии, равное соотношение; его коллективное бессознательное прореагировало соразмерно вреду, который собирались причинить мне другие. Однако теперь настало время компенсировать нанесенный ущерб. Это должно стать следующим шагом по логике вещей. Процесс разрушения исчерпал себя… или еще нет? — Блутгельд вдруг засомневался, и даже пришел в некоторое замешательство. Интересно, его метабиологическая защитная система, завершила реактивный процесс, или он будет продолжаться?
Бруно задумчиво хмыкнул, пытаясь предугадать, что будет дальше. Небо, было затянуто пылью, частичками столь легкими, что они могли долгое время висеть в воздухе. Чего же ожидать в дальнейшем, что еще таится в этой психической утробе? В духовной утробе, внутри меня, стоящего тут и размышляющего, что будет дальше. Интересно, знают ли все эти люди в машинах, эти бледные от страха мужчины и женщины — знают ли они кто я ? Известно ли им, что именно я и есть средоточие, центр всего этого катаклизма? Он некоторое время наблюдал за текущим мимо него потоком людей, и, в конце концов, пришел к выводу, что они знают о нем, знают о том, что причиной всего случившегося является именно он, но просто боятся попытаться причинить ему хоть какой-нибудь вред. Они хорошо усвоили урок.
Подняв руку, он крикнул им:
— Не бойтесь, больше ничего не случится. Обещаю!
Поняли они, поверили ему? Блутгельд ощущал их направленные на него мысли, их панику, их боль, а также их ненависть к нему, проявления которой сдерживались лишь воспоминанием об ужасной демонстрации его могущества. «Я-то знаю, какие чувства вы испытываете, — подумал, а, может — Бруно и сам бы не мог сказать точно — произнес вслух он. — Да, вы получили тяжелый жестокий урок. Впрочем, как и я сам. Мне следует лучше следить за собой; в будущем мне следует относиться к своей мощи с большей осторожностью, с большим почтением к дарованным мне силам.
«Куда же мне теперь податься? — спросил он себя. Подальше отсюда, с тем, чтобы все это постепенно затихло само собой? Это можно было бы сделать ради них; идея в принципе неплохая — гуманное, человечное, справедливое решение.
А могу я уехать? — задал он себе вопрос. — Разумеется, поскольку задействованные здесь силы были, по меньшей мере, до известной степени доступными. Теперь, когда ему известно об их существовании, он может воспользоваться ими снова. И то, что они натворили, явилось попросту следствием его неведения. Возможно, посредством интенсивного психоанализа он узнал бы о них и раньше, и тогда всех этих потрясений можно бы было избежать. Но теперь поздно сожалеть об этом. — Блутгельд повернулся и пошел в обратную сторону. — Я легко могу пройти сквозь этот поток машин и покинуть этот район, — уверил он себя. Чтобы доказать это, Бруно шагнул с тротуара прямо в плотную вереницу машин. Другие люди поступали так же — другие пешеходы, многие из которых тащили на себе разный домашний скарб, книги, лампы, даже птичьи клетки и кошек. Он сделал им знак, чтобы они следовали за ним, поскольку именно его воля позволит им всем преодолеть преграду.
Движение почти замерло. Можно было бы подумать, будто причиной тому поток машин, выворачивающих из боковой улицы, но так казалось лишь на первый взгляд. Он-то знал истинную причину — его желание перейти улицу. Прямо перед ним между двумя автомобилями вдруг образовался приличный зазор, и доктор Блутгельд перевел остальных на противоположную сторону.
«Куда же я отправлюсь? — спросил он себя, не обращая больше внимания на искренне благодарящих его людей, которые наперебой пытались сказать, как они ему обязаны. — В сельскую местность, подальше от города? Я слишком опасен для города, — осознал он. — Нужно отъехать миль на пятьдесят или шестьдесят на восток, возможно, даже добраться до гор, до какого-нибудь уединенного места. Или, можно бы было двинуться в Уэст-Марино. Там живет Бонни. Я мог бы пожить с ней и с Джорджем. Вроде бы это достаточно далеко отсюда, а если нет, я могу поехать дальше. Короче говоря. Я должен убраться как можно дальше от всех этих людей, которые не заслуживают дальнейшего наказания. Если нужно, я буду продолжать переезжать до конца дней своих. И никогда не стану подолгу задерживаться на одном месте.
Вот только, — вдруг понял он, — мне никогда не добраться до Уэст-Марино на машине. Все эти машины больше стоят, чем едут — уж слишком велики пробки. А мост Ричардсона наверняка рухнул. Придется идти пешком. Это займет несколько дней, но я все равно рано или поздно дойду. Сначала нужно добраться до Блэк-Пойнт-Роуд, потом до Вальехо, а дальше по проселочной дороге. Впрочем, там кругом поля, и я всегда запросто смогу срезать угол.
В любом случае, это искупление того, что я натворил. Это станет добровольным паломничеством, средством исцеления души».
Блутгельд двинулся дальше, по пути разглядывая разрушенный город. Только теперь он его разглядывал, прикидывая, как восстановить разрушенное, как вернуть город, если это возможно, в первоначальное состояние. Дойдя до рухнувшего здания, он остановился и произнес: «Пусть это здание восстанет!». Увидев раненых, воскликнул: «Да будут эти несчастные признаны невиновными, и прощены!». Каждый раз при этом он рукой делал придуманный им незадолго до этого особый жест рукой. Этот жест должен был свидетельствовать о его решимости понимать, что вещи вроде этих больше никогда не повторятся. «Возможно, они усвоили урок навсегда, — думал он. — И теперь, наконец, оставят меня в покое».
Но тут ему пришло в голову еще кое-что. Возможно, они изберут диаметрально противоположный образ действий. Выбравшись из развалин своих домов, они, вполне возможно, воспылают к нему еще большей ненавистью, и желанием уничтожить его. Это, со временем может лишь усилить, а не рассеять их враждебность.
Подумав об их возможной мести, он даже испугался. «Может, мне лучше вообще сбежать куда-нибудь, — размышлял Бруно. Оставлю себе этот псевдоним, мистер Три, или в целях лучшей конспирации, возьму какой-нибудь другой. Сейчас они еще побаиваются меня, но, скорее всего, это ненадолго».
Но все равно, на ходу, он продолжал подавать им свой особый знак. Единственным его желанием продолжало оставаться возрождение прежней жизни. В душе он не испытывал к несчастным ни малейшей враждебности — он был выше этого. Только в их сердцах таилась ненависть.

На берегу Залива доктор Блутгельд, наконец, сумел выбраться из моря машин и увидел на противоположном берегу белый, разрушенный, будто залитый стеклом Сан-Франциско, лежащий в руинах на противоположной стороне бухты. Там не осталось ни одного целого здания. Над огромным городом стояло облако черного дыма, в котором то и дело мелькали сполохи огня. Зрелище было просто невероятное. Город был похож на полено, превратившееся в печке в головешку. И все равно, из него бежали люди. На воде он увидел множество самых разношерстных плавсредств, люди использовали все, что попадало под руку, отчаянно цеплялись за все, что способно было плавать, и отчаянно гребли в направлении Марино.
Доктор Блутгельд оцепенело смотрел на все это, совершенно забыв о своем паломничестве. Сначала нужно исцелить этих людей, а уж потом, если удастся, и сам город. Блутгельд совершенно забыл о себе, и полностью сосредоточился на городе, делая руками какие-то новые жесты, о которых до сих пор не имел ни малейшего понятия. Он испробовал все средства, и через некоторое время заметил, что дым начинает рассеиваться. В его душе затеплилась надежда. Но людей, отчаянно гребущих через залив, становилось все меньше и меньше, пока, наконец, на поверхности воды не остался плавать лишь какой-то мусор.
Тогда он сосредоточился на спасении исключительно людей. Он подумал, что самым разумным для них было бы бежать на север, но при этом они будут остро нуждаться прежде всего в воде и пище. Возможно, припасы для них могла бы доставлять армия и Красный Крест. Кроме того, попадающиеся по дороге небольшие городки тоже могли бы хоть как-то делиться с ними своими запасами. И, наконец, его желания медленно, неохотно, но все же начали исполняться. Он еще долго оставался на прежнем месте, способствуя этому процессу. Положение мало-помалу улучшалось. Люди находили средства для лечения своих ожогов — он позаботился об этом. Кроме того, он позаботился и о том, чтобы избавить их от непреодолимого страха. Это было особенно важно. Он позаботился и о том, чтобы они вновь почувствовали хоть какой-то проблеск надежды на благоприятный исход, пусть даже и очень слабой.
Но самым забавным было то, что, за то время, которое он посвятил улучшению их состояния, к вящему удивлению он заметил, что значительно ухудшилось его собственное состояние. Он пожертвовал всем ради общего блага — его одежда превратилась в лохмотья, а из туфель торчали пальцы ног. Лицо украшала клочковатая борода, а на верхней губе топорщились усы. Волосы закрывали уши и ниспадали на плечи, а зубы — вообще отсутствовали. Он вдруг почувствовал себя очень старым, больным и опустошенным, но дело того стоило. Сколько же он простоял здесь, всецело погруженный в работу? Потоки машин на дорогах давным-давно иссякли. Только справа от него на обочине виднелись остовы брошенных автомобилей. Должно быть, он здесь уже несколько недель. А то и месяцев. Он почувствовал, что ужасно проголодался, а ноги совершенно окоченели. Поэтому, он решил снова пуститься в путь.
«Я отдал им все, что у меня было, — думал Бруно, и при этой мысли почувствовал легкую обиду, даже немного рассердился. — А что я получил взамен? Мне требуется стрижка, хорошая еда и медицинская помощь; кое-что необходимо и мне самому. И где я все это получу? Нет, — решил он наконец, — сейчас я слишком изможден, чтобы идти в Уэст-Марино. Придется некоторое время пробыть здесь, на этой стороне Залива — до тех пор, пока я как следует не отдохну и не наберусь сил. Блутгельт шел и шел, и чувство обиды все усиливалось.
Как бы то ни было, свое дело он сделал. Вскоре впереди он увидел пункт первой помощи, окруженный рядами выцветших палаток. Между ними сновали женщины с повязками на руках — это наверняка были медсестры. Кроме того, он заметил и мужчин в касках и с оружием. Закон и порядок, понял он. Благодаря моим усилиям все постепенно приходит в норму. Да, они многим мне обязаны, хотя, разумеется, никогда не признаются в этом. Ладно, не стоит обращать внимания, — решил он.
Когда Блутгельд добрался до крайней палатки, его остановил один из вооруженных мужчин. Вскоре подошел еще один мужчина с блокнотом.
— Откуда вы? — спросил он.
— Из Беркли, — ответил Бруно.
— Имя.
— Мистер Джек Три.
Они записали информацию, затем вырвали из блокнота листок и вручили ему. На нем был написан номер. Потом мужчины объяснили, что он должен бережно хранить этот листок. В противном случае ему не получить своего пайка. Затем ему было сказано, что если он попытается получить паек в другом лагере беженцев, его расстреляют. После этого оба ушли, оставив его с пронумерованной карточкой.
«Может, сказать им, что все это моих рук дело? — подумал Бруно. — Что я и только я ответственен за все случившееся, что на мне лежит вечное проклятие за тот ужасный грех, который я совершил? Нет, — наконец решил он, — если я это сделаю, они отнимут у меня карточку, и я не получу пайка». А он просто чудовищно проголодался.
Тут к нему подошла одна из сестер и равнодушно осведомилась:
— Тошнота, рвота, изменения цвета стула?
— Нет, — ответил он.
— Поверхностные ожоги, которые до сих пор не зажили?
Он отрицательно покачал головой.
— Идите вон туда, — сказала сестра, указывая на одну из палаток, — и оставьте там одежду. Там пройдете санобработку, а потом вам побреют голову и сделают необходимые прививки. Правда у нас кончилась противотифозная сыворотка, так что ее можете не просить.
Вскоре, к своему удивлению он увидел человека с электробритвой, запитанной от генератора, бреющего головы как мужчинам, так и женщинам. К нему стояла длинный хвост молчаливых людей. «Санитарные меры? — удивился Блутгельд.
А я-то думал, что все наладил, — подумал он. — Может, я просто забыл об эпидемиях? Вероятно, да». Бруно направился к очереди, не переставая удивляться тому, что не сумел предусмотреть всего. Вполне возможно, я упустил из виду и множество других жизненно важных вещей, сообразил он, вставая в самый конец длинной вереницы людей, ожидающих когда их обреют наголо.

В полуразрушенном бетонном подвале здания на Сидар-стрит в районе Беркли-Хиллз Стюарт Маккончи вдруг заметил что-то толстенькое и пушистое, перепрыгивающее с одной бетонной плиты на другую. Он тут же схватил палку от швабры, один конец которой был обломан так, что превратился в длинное деревянное острие, и бросился вперед.
Его сосед по подвалу, худой с землистым цветом лица мужчина по имени Кен, умирающий от лучевой болезни, заметил:
— Неужели ты будешь это есть?
— Само собой, — отозвался Стюарт, топая по толстому слою пыли, покрывающей пол подвала. Наконец, он залег за треснутой бетонной плитой. Крыса, почуяв его приближение, испуганно пискнула. Она пробралась сюда из канализационного коллектора в Беркли, и теперь больше всего на свете хотела снова оказаться там. Но между ней и проходом в канализацию теперь находился Стюарт. Он сразу понял, что перед ним крупная самка — самцы всегда были более жилистыми и худыми.
Крыса в ужасе метнулась было в сторону, но Стюарт молниеносным движением вонзил в нее свою палку. Крыса снова взвизгнула, на сей раз ее визг был долгим и исполненным муки. Даже проткнутая насквозь, она никак не желала умирать, а продолжала визжать. Поэтому, он прижал ее к земле и раздавил каблуком голову.
— Слушай, — сказал умирающий, — ты бы хоть поджарил ее, что ли.
— Нет, — ответил Стюарт и, усевшись, вытащил перочинный нож, который обнаружил в кармане мертвого мальчишки, и начал свежевать добычу. После этого под неодобрительным взглядом умирающего он принялся поедать дохлую сырую крысу.
— Странно, что ты меня еще не съел, — через некоторое время заметил сосед.
— На вкус ничуть не хуже, чем сырые креветки, — ответил Стюарт. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше — это была его первая трапеза за несколько дней.
— Слушай, а почему бы тебе не отправиться в один из этих пунктов первой помощи, о которых вчера объявляли с вертолета? — спросил умирающий. — Они говорили — во всяком случае я так понял, что ближайший пункт находится возле хиллсайдской средней школы. Это ведь всего в нескольких кварталах отсюда и добраться туда тебе ничего не стоит.
— Нет, — отрезал Стюарт.
— А почему?
Ответ, хотя он никогда бы и не признался в этом, был очень прост — он боялся выбраться из подвала и оказаться на улице. Он и сам не знал почему, разве что там время от времени появлялись какие-то фигуры, национальную принадлежность которых он никак не мог определить. Он надеялся. что это американцы, но, вполне возможно, это были китайцы или русские. Голоса их звучали как-то неправильно, и отдавались эхом, даже средь бела дня. Да и вертолет этот тоже доверия не внушал, что-то в нем было странное. Вполне возможно это был просто вражеский трюк, способ выманить людей наружу, а потом пристрелить. Он несколько раз слышал выстрелы в нижней части города. Глухие звуки начинались перед рассветом и с перерывами продолжались до захода солнца.
— Не можешь же ты оставаться здесь вечно, — настаивал Кен. — Это просто неразумно. — Он лежал завернутый в одеяло с одной из кроватей обвалившегося дома. Во время взрыва дом рухнул и Стюарт с Кеном нашли кровать на заднем дворе. Кровать была аккуратно застелена, все было на месте, включая и две пуховые подушки.
Сейчас Стюарт думал о том, что за пять дней он, шаря по карманам мертвецов, обнаруженных им в развалинах домов на Сидар-стрит, насобирал несколько тысяч долларов. Находил он деньги и в самих развалинах. Другие мародеры обычно искали продукты и разные полезные вещи, вроде ножей и огнестрельного оружия. Ему было даже как-то не по себе, от того, что он единственный охотился за деньгами. И сейчас он чувствовал, что если уйдет из подвала и доберется до пункта первой помощи, ему откроется страшная правда: деньги больше ничего не стоят. А если так, то он просто козел, что собирал их, и когда он появится на пункте с наволочкой полной денег, все начнут насмехаться над ним, и совершенно заслуженно, потому что козлы иного и не заслуживают.
Кроме того, вроде бы никто больше не ел крыс. Возможно, где-то можно было достать куда более приличную пищу, но где именно ему известно не было; да и потом ему было как-то больше по сердцу пробавляться тем, чем брезговали другие. Возможно, с воздуха сбрасывали сухие пайки, возможно банки с консервами приземлились рано утром, когда он еще спал, и их собрали другие. Вот уже несколько дней им владело гнетущее и все крепнущее ощущение того, что где-то что-то раздается бесплатно — возможно прямо среди бела дня — кому угодно, только не ему. «Не везет, так не везет, — сказал он себе, и почувствовал, как портится настроение. Даже съеденная только что крыса уже не казалась ему таким деликатесом, как раньше.
У прячущегося на протяжении этих последних пяти дней здесь в подвале на Сидар-стрит Стюарта было достаточно времени подумать о себе, и он понял, что ему всегда было трудно понять, что делают другие. Ему требовались неимоверные усилия, чтобы поступать так же, как остальные, стараться быть похожим на окружающих. Причем это никак не было связано с цветом его кожи, поскольку у него возникали одинаковые проблемы как с неграми, так и с белыми. Это не было асоциальностью в общепринятом смысле слова, это было нечто гораздо более глубокое. Например, Кен, лежащий напротив умирающий мужчина. Стюарт никак не мог понять его, будто их разделяла невидимая стена. Возможно, дело было в том, что Кен умирал, а он — нет. Может, именно поэтому между ними и возник непреодолимый барьер. Теперь люди явно разделились на два лагеря: на людей, которые с каждой минутой становились все слабее и слабее, которые медленно умирали, и на людей вроде него самого, которые были способны выжить. И между ними просто не могло быть никакого взаимопонимания, поскольку они принадлежали к совершенно разным мирам.
Тем не менее, в их отношениях с Кеном дело было не только в этом. Было что-то еще, все та же старая проблема, которую бомбежка не породила, а всего лишь вывела на поверхность. Теперь разделяющая их пропасть стала гораздо шире, стало очевидно, что он совершенно не понимает смысла большей части происходящего вокруг… например, он размышлял о ежегодных визитах в управление дорожной полиции для продления водительских прав. Лежа на бетонном полу подвала, он все больше и больше убеждался в том, что у остальных людей была веская причина для посещения управления дорожной полиции на Сакраменто-стрит, а он тащился туда лишь потому, что так поступали другие, как малое дитя плетется за взрослыми. А теперь больше не за кем было плестись, он был совсем один. И поэтому ему не с кого было брать пример, а сам он не мог выработать линии своего поведения, не мог строить планы на будущее.
Так что он просто ждал, скрашивая ожидание мыслями о прилетавшем недавно вертолете, о странных фигурах на улице, а больше всего о том, в самом деле он козел, или нет.
А потом ему в голову вдруг пришла мысль Он вспомнил, что видел Хоппи Харрингтона в трансе, в забегаловке Фреда. Хоппи видел его, Стюарта Маккончи, жрущего крысу, просто с тех пор случилось столько всего страшного, что Стюарт забыл об этом. Так значит, калека видел вовсе никакую не загробную жизнь, а то, что случилось сегодня!
«Черт бы побрал проклятого урода, — выругался про себя Стюарт, ковыряя в зубах. Он всех нас обвел вокруг пальца.
Просто удивительно, насколько же люди легковерны, — подумал Маккончи. — А ведь мы поверили ему, возможно из-за его уродства… то, что он рассказывал, казалось более правдивым из-за его внешнего вида. Сейчас-то он, скорее всего, уже мертв, лежит заваленный в подвале магазина. Ну хоть одно хорошее дело сделала эта война: уничтожила всех уродов. Но потом он сообразил: да ведь она и создала целую кучу новых! Теперь уроды будут топтать землю еще миллион лет. Настоящий блутгельдовский рай. Вот уж кто наверное рад-радешенек. Добился-таки своих ядерных испытаний».
Тут Кен пошевелился и пробормотал:
— Слушай, будь добр, сползай на ту сторону улицы. Вон там труп валяется. Вдруг у него в карманах курево завалялось.
Курево, — подумал Стюарт. Скорее всего, там еще и бумажник, набитый деньгами. Он проследил за взглядом умирающего и, конечно же, среди развалин дома на противоположной стороне улицы увидел труп женщины. Пульс у него сразу участился, поскольку Стюарт мгновенно заметил возле трупа пухлую дамскую сумочку.
Кен устало произнес:
— Да брось ты эти деньги, Стюарт. Это просто какая-то навязчивая идея, символ Бог знает чего. — Когда Стюарт выбрался из подвала, Кен крикнул ему вдогонку: — Символ общества изобилия. — Он закашлялся, его вырвало, но он все же ухитрился добавить: — А его больше нет.
Да пошел ты, — подумал Стюарт, переползая на другую сторону улицы к заветной сумочке. И конечно же, открыв ее, он обнаружил толстую пачку банкнот — долларовых, пятерок, и даже двадцатку. Кроме того, в сумочке оказалась шоколадка, которую он тоже забрал, но, ползя обратно в подвал, он вдруг сообразил, что шоколадка может быть радиоактивной, и выкинул ее.
— Сигареты нашел? — спросил Кен, когда Маккончи вернулся.
— Не-а. — Стюарт достал закопанную в пепле наволочку, развязал ее, сунул туда найденные банкноты и снова завязал.
— Может, в шахматишки? — Кен с трудом приподнялся на локте, и открыл деревянные шахматы, которые они со Стюартом нашли в развалинах. Он уже успел научить Стюарта азам игры. До войны тому никогда не приходилось играть.
— Неохота, — отозвался Стюарт. Он молча уставился в серое небо, следя за каким-то проплывающим над головой сигарообразным объектом, то ли самолетом, то ли ракетой. «Господи, — подумал он, — а вдруг это бомба?» Стюарт мрачно следил за тем, как эта штука опускается все ниже и ниже. Но сейчас он даже ложиться не стал, не попытался спрятаться, как в тот первый раз, в те первые несколько минут, от которых столько — например то, что они до сих пор были живы — зависело. Что это? — спросил Маккончи.
Кен несколько мгновений рассматривал неизвестный объект.
— Это аэростат.
Не веря ему, Стюарт возразил:
— Нет, это китаезы!
— Да нет же, это и в самом деле аэростат, только небольшой. Кажется, их еще называют дирижаблями. Правда в последний раз я видел такой еще в далеком детстве.
— А разве китайцы не могут перелететь Тихий океан на аэростатах? — спросил Стюарт, представляя себе тысячи таких небольших серых сигарообразных аэростатов, на каждом из которых по взводу раскосых китайских солдат, крепко цепляющихся за поручни и вооруженных чешскими автоматами. — Этого от них вполне можно ожидать. Они всегда пытаются свести мир к своему уровню, отбросить на пару веков назад. Вместо того, чтобы догонять нас… — Тут он замолчал, поскольку разглядел выведенную на боку аэростата надпись по-английски: «ВОЕННО-ВОЗДУШНАЯ БАЗА ГАМИЛЬТОН»

Кен сухо заметил:
— Один из наших..
— И где они только его раздобыли, — удивился Стюарт.
— Оригинальная штука, верно? — заметил умирающий. Думаю, больше не осталось ни бензина, ни керосина. Все кончилось. Так что теперь, мы все чаще будем видеть разные странные средства передвижения. Вернее, ты будешь.
— Да ладно тебе себя оплакивать, — сказал Стюарт.
— Никого я не оплакиваю, ни себя. ни других, — возразил умирающий, аккуратно расставляя на доске фигуры. — Хорошие шахматы, — заметил он. — Кстати, сделаны в Мексике. Наверняка ручная работа… вот только очень хрупкие.
— Объясни-ка еще разок, как ходит слон, — сказал Стюарт.
Тем временем над их головами аэростат по мере приближения становился все больше и больше. Но склонившиеся над шахматной доской обитатели подвала больше не обращали на него никакого внимания. Возможно, с аэростата велась аэрофотосъемка. А, может быть, он выполнял какое-то спецзадание — на борту вполне могло быть переговорное устройство для связи с частями, дислоцированными к югу от Сан-Франциско. Кто знал? Да и кому какое было до этого дело? Аэростат медленно плыл дальше, а Кен тем временем сделал первый ход, двинув вперед пешку.
— Игра начинается, — сказал он, а потом негромко добавил: — Во всяком случае, для тебя, Стюарт. У тебя впереди странная незнакомая новая игра…если хочешь, можешь даже поставить на кон свою наволочку с деньгами.
Стюарт с ворчанием окинул взглядом свои фигуры и решил начать ходить с ладейной пешки — но, стоило ему взяться за нее, он понял, что ход просто идиотский.
— А можно сходить по-другому? — с надеждой в голосе спросил он.
— Если коснулся фигуры, должен ей и ходить, — ответил Кен, делая ход конем.
— По-моему, это несправедливо. Я же пока только учусь, — сказал Маккончи. Он взглянул на умирающего, но изможденное лицо оставалось непреклонным. — Ладно, — покорно продолжал он, на сей раз, по примеру Кена, делая ход королевской пешкой. Буду смотреть, как ходит он, и делать то же самое, решил он. Так надежнее.
Тут из висящего прямо над их головами аэростата вылетело облачко белых листков, которые, медленно планируя и кружась, стали опускаться на землю. Стюарт и умирающий оторвались от игры. Один из листочков спланировал прямо к ним в подвал. Кен потянулся, поднял его, прочитал и передал Стюарту.
— Берлингейм! — едва начав читать листовку, воскликнул Стюарт — в ней объявлялся набор добровольцев в армию. — Думают мы отсюда попремся аж в Берлингейм, и все только ради того, чтобы записаться в армию. Да ведь дотуда пятьдесят, а то и все шестьдесят миль. Это ж надо будет обогнуть весь Залив. Нет, они просто спятили!
— Это точно, — подтвердил Кен. — Никакой дурак к ним не потащится.
— Черт, да ведь я даже до пункта первой помощи на Леконт-стрит добраться не могу, — сказал Стюарт. Он просто кипел от возмущения, глядя на проплывающий в небе гамильтоновский аэростат. «Нет, меня им не уболтать, — сказал он себе. Пошли они…»
— Здесь говорится, — заметил Кен, снова взявшись за прокламацию, — что, если доберешься до Берлингейма, тебе гарантируется вода, питание, курево, прививки и лечение радиоактивных ожогов. Что скажешь? Правда, никаких женщин.
— Неужели ты еще можешь думать о сексе? — удивился Стюарт. — Господи, да после первого же взрыва у меня всякую охоту как отрезало. Как будто эта чертова штука в штанах перепугалась до смерти.
— Это все потому, что промежуточный мозг перед лицом опасности подавляет половой инстинкт, — пояснил Кен. — Но все наладится.
— Нет, — возразил Стюарт, — потому что любой рожденный теперь ребенок будет уродом. Половые сношения надо бы вообще запретить… ну, скажем, лет на десять. Нужно бы принять такой закон. Меня лично просто тошнит от идеи мира, сплошь населенного уродами, потому что мне доводилось иметь с ними дело. Один такой работал у нас в магазине, вернее, в ремонтной мастерской. И мне этого вполне хватило. Вообще-то, надо бы за яйца подвесить этого Блутгельда за то, что он натворил.
— То, что Блутгельд натворил в семидесятых, — сказал Кен, — сущая ерунда по сравнению с этим. — Он обвел рукой развалины подвала.
— Это верно, — согласился Стюарт, — но все равно, это было начало.
Тем временем аэростат начал медленно удаляться восвояси. Возможно, кончился запас листовок, и теперь он возвращался на базу Гамильтон на другой стороне Залива, или где она там находилась.
Взглянув ему вслед, Стюарт крикнул:
— Куда же ты? Поговори с нами еще!
— Он не может, — сказал Кен. — Больше ему сказать нечего, это очень примитивное создание. Ты будешь играть, или прикажешь мне за тебя ходить? В принципе, я не против.
Стюарт очень осторожно двинул вперед слона, и тут же понял, что сделал неверный ход. Это было ясно по выражению лица умирающего.
В углу подвала, среди бетонных обломков что-то маленькое юркое и до смерти перепуганное, метнулось в щель и затаилось там, боязливо следя за ними. Внимание Стюарта тут же переключилось с шахмат на крысу, и он принялся искать взглядом свою палку.
— Играй! — сердито окрикнул его Кен.
— Ладно, ладно, — раздраженно отозвался Стюарт. Он наугад сделал очередной ход, но внимание его было полностью сосредоточено на крысе.

Глава 7

Элдон Блейн пришел к аптеке в Пойнт-Рейс-Стейшн ровно в девять утра. Он крепко прижимал к себе старенький перевязанный бечевкой портфель. Тем временем аптекарь отпирал заведение изнутри, звеня цепочками и гремя металлическими дверями. Элдон слушал эти звуки, испытывая все большее нетерпение.
— Еще минуточку! — крикнул аптекарь. Его голос из-за дверей звучал приглушенно. Распахнув, наконец, двери, он стал извиняться:
— Раньше это был торец автофургона. Так что открывать его приходится руками и ногами одновременно. Прошу вас, входите, сэр. — Он придерживал створку дверей рукой и Элдон увидел темные внутренности аптеки, под потолком которой висела пока еще не зажженная лампочка на допотопном шнуре.
— Я пришел к вам, — быстро начал Элдон, — за антибиотиком широкого спектра действия, вроде тех, что используют для лечения простудных заболеваний. — Он постарался говорить как можно более небрежно, ведь аптекарь понятия не имел, сколько городков в Северной Калифорнии он уже посетил за последние несколько дней, то идя пешком, то доезжая на попутках. Не стоило рассказывать и о том, как тяжело больна его дочь. Он прекрасно знал, что это бы лишь резко повысило запрашиваемую цену. Да и все рано, здесь он не заметил солидных запасов товара. Скорее всего, пустой номер.
Аптекарь взглянул на него, и заметил:
— Но я смотрю, у вас с собой ничего нет. Допустим, у меня есть нужное лекарство. Но что вы можете предложить в обмен? — С этими словами он нервно провел рукой по редеющим седым волосам. Это был пожилой невысокий человек, и было ясно, что он принимает его за воришку. Хотя, вполне возможно, он вообще подозревает всех и вся.
Элдон ответил:
— Там, откуда я пришел, меня называют очечником. — С этими словами, он раскрыл портфель и продемонстрировал аптекарю ряды новехоньких и бывших в употреблении стекол, оправ, и целых очков, собранных по всему району Залива, в особенности урожайным оказался склад в Окленде. — Могу подобрать практически любые очки, — сказал он. — Вот, например, у вас близорукость, дальнозоркость, или астигматизм? Подберу вам очки за десять минут — просто придется поменять одно-два стекла.
— Дальнозоркость, — протянул аптекарь, — вот только вряд ли у меня есть то, что вам нужно. — Он с тоской еще раз окинул взглядом ряды очков.
Элдон сердито осведомился:
— Что ж вы сразу не сказали? Я бы давно ушел. Мне сегодня еще нужно добраться до Петалумы — там много аптек. Остается только поймать попутный грузовик. — Элдон развернулся и пошел прочь.
— А вы не могли бы продать мне пару очков за что-нибудь другое? — семеня за ним следом, жалобно спросил аптекарь. — У меня имеется ценное сердечное лекарство, глюконат хинидина. Вряд ли вам удастся выменять его за ваши очки. Зато наверняка сможете получить за него то, что вам нужно. Кроме меня здесь его ни у кого нет.
— А у вас здесь есть врач? — поинтересовался Элдон, останавливаясь у заросшей травой проселочной дороги, вдоль которой стояло несколько лавок и жилых домов.
— Конечно, — с ноткой гордости в голосе ответил аптекарь. — Доктор Стокстилл. Он приехал сюда несколько лет назад. Но лекарств у него нет. Только у меня.

С портфелем под мышкой Элдон Блейн шагал по проселочной дороге, с надеждой прислушиваясь к доносящемуся откуда-то сзади характерному звуку газогенераторного двигателя. Хотя машина явно была далеко, шум мотора в тишине раннего калифорнийского утра был слышен очень отчетливо. Но вскоре многообещающий звук затих. Грузовик, увы, свернул куда-то в сторону.
Эта местность к северу от Сан-Франциско в свое время была заселена богатыми фермерами, на этих лугах паслись коровы, но теперь их больше не было, равно, как и мясного скота — волов и овец. Сейчас все прекрасно понимали, что акр земли было куда выгоднее использовать в качестве источника зерна или овощей. Сейчас кругом простирались поля, засеянные кукурузой, ранним гибридом, а между рядами кукурузы, среди широких ворсистых листьев виднелись крупные тыквы, похожие на шары для боулинга. Это был необычный восточный сорт тыквы, которую можно есть прямо целиком, с кожурой и семечками. Когда-то в Калифорнии ими пренебрегали… но теперь времена изменились.
Впереди показалась стайка ребятишек, спешащих в школу. В руках у них были потрепанные учебники, свертки с завтраками. Слушая их беззаботный щебет, Элдон Блейн подумал: какая умиротворяющая картина, здоровые и веселые ребятишки, а вот его дочка больна. Если Гвен все же умрет, то у них с женой будут другие. Он относился к этой мысли совершенно спокойно. К этому надо было привыкать. Приходилось привыкать.
Школа стояла в седловине между двух холмов, и представляла собой остатки одноэтажного современного здания, несомненно возведенного незадолго до войны честолюбивыми, заботящимися об общественном благе людьми, лет на десять залезших в долги и не предполагающих, что выплатить долг при жизни им так и не придется. Таким образом, они, сами того не подозревая, получили школу совершенно бесплатно.
Взглянув на окна, Элдон чуть не рассмеялся. В оконные проемы были вставлены остекленные рамы, явно позаимствованные из окрестных разрушенных домов. Они не подходили по размеру, и на месте их удерживали широкие наличники. Впрочем, ничего удивительного — ведь окна наверняка выбило взрывом. «Стекло, — подумал он… — В наши дни это самый острый дефицит… если имеешь стекло, ты богач». Он покрепче прижал к себе портфель и продолжил путь.
Несколько ребятишек, увидев незнакомого человека, остановились и уставились на него. В их взглядах тревога была смешана с любопытством. Он улыбнулся им в ответ. «Интересно, — подумал Блэйн, — что они проходят, и кто их учителя. Небось, какая-нибудь замшелая старушка, вытащенная из своего пенсионного рая и снова усаженная за учительский стол. Или, кто-нибудь из местных, у которого на беду, обнаружился университетский диплом. Хотя, скорее всего, дело в свои руки взяли матери школьников, черпая бесценные дидактические материалы в анналах местной библиотеки».
Кто-то окликнул его сзади. Он обернулся и увидел женщину на стареньком велосипеде.
— Это вы очечник? — спросила она. Вид у нее велосипедистки был строгий, хотя она — темноволосая, в мужской рубашке и джинсах — была хороша собой, и довольно молодо выглядела. Она быстро нагоняла его, велосипед то и дело подпрыгивал на ухабах. — Стойте! Я только что разговаривала с Фредом Куинном, нашим аптекарем, и он рассказал мне о вас. — Она, наконец, догнала его и, тяжело дыша, спешилась. — Понимаете, к нам уже несколько месяцев никто не завозил очков. Ну почему вы не заглядываете к нам почаще?
Элдон Блейн ответил:
— Я не торгую. Просто надеялся выменять у вас антибиотики. — Разговор начал ему надоедать. — Мне нужно добраться до Петалумы, — сказал он, и тут понял, что с завистью смотрит на ее велосипед. Наверняка, это было легко прочитать по его лицу.
— Так мы вам поможем, — сказала женщина. Она явно была старше, чем ему показалось поначалу. Об этом говорили и цвет лица, и морщинки. «Должно быть, ей под сорок, — прикинул Элдон.

— Я член Планового комитета графства Уэст-Марино. И уверяю вас, мы наверняка сможем достать нужные вам лекарства. Разве что придется вернуться и подождать пару часов. Нам просто необходимы несколько пар… Нет, никуда я вас не отпущу. — В голосе ее слышалась только твердость — она не уговаривала, а просто констатировала факт.
— Слушайте, а вы, случаем, не миссис Роб? — спросил Элдон Блейн.
— Точно, — ответила она. — А… как вы меня узнали?
Он ответил:
— Я из Болинаса, и мы внимательно следим за вашими достижениями. Жаль, у нас в Комитете нет человека вроде вас. — Блейн начал чувствовать, что побаивается ее. По слухам, миссис Роб всегда добивалась своего. Это именно она с мужем, Ларри Робом, наладили жизнь в Уэст-Марино после бомбежки. До этого, в прежние времена она была никем, но катастрофа предоставила ей, как и многим другим, возможность проявить себя и показать, из какого теста она слеплена.
На обратном пути миссис Роб спросила:
— А для кого эти антибиотики? Само собой, вам они ни к чему. На вид вы совершенно здоровы.
— Дочурка умирает, — ответил Элдон.
Она не стала подыскивать слова утешения — в мире им больше не было места — а просто понимающе кивнула.
— Инфекционный гепатит, да? — спросила она. — Как там у вас с водой? Есть чем хлорировать? Если нет, то…
— Нет, у нее тяжелая ангина, — сказал он.
— Вчера вечером Дэнджерфилд сообщил, что некоторые немецкие фармакологические компании возобновили производство. Так что, если нам повезет, то вскоре немецкие лекарства снова появятся в продаже. Во всяком случае, на Восточном побережье.
— Вы слушаете спутник? — с завистью спросил он. — А у нас радио полетело, а парень, который всегда его ремонтировал, отправился куда-то к югу от Сан-Франциско за запчастями для холодильника, и вряд ли вернется раньше чем через месяц. Скажите, а что он сейчас читает? В последний раз, когда нам удалось поймать его — ох, и давно же это было! — Он читал паскалевские «Письма к провинциалу».
Миссис Роб сказала:
— А сейчас Дэнджерфилд читает «Бремя страстей человеческих».
— Это, случаем, не про парня, который познакомился с девушкой, и никак не может с ней порвать? — спросил Элдон. — Что-то смутно припоминаю, еще с прошлого раза. Ведь он уже как-то читал эту вещь — несколько лет назад. Парень то и дело снова сталкивается с ней. Слушайте, а она и вправду, в конце концов, погубила его?
— Не знаю. По-моему, в тот раз мы его еще не слушали.
— Да, этот Дэнджерфилд классный диск-жокей, — заметил Элдон. — Лучший из всех, кого мне доводилось слышать, даже до катастрофы. Мы, обычно, не пропускаем ни одной его передачи. У нас в пожарном депо каждый вечер собирается человек по двести. В принципе, радио, наверное, мог бы починить и кто-нибудь из нас, но комитет решил, что это слишком рискованно и лучше дождаться возвращения того парня. Если, конечно, он вообще вернется… а то предыдущий так и сгинул.
Миссис Роб сказала:
— Зато теперь ваша община, наконец, осознает необходимость наличия запасного оборудования. Я всегда говорила, что оно просто необходимо.
— Слушайте, а нельзя ли будет присылать к вам нашего человека? Он будет слушать с вами, а потом рассказывать нам.
— Разумеется, — ответила миссис Роб. — Но…
— Само собой, это будет уже совсем не то, — кивнул он. — Не столь… — Он сделал неопределенный жест рукой. Чем же таким привлекал людей Дэнджерфилд, запертый в спутнике, каждый день пролетающем у них над головами? Связь с миром… Дэнджерфилд постоянно смотрел вниз, на родную планету, и видел, как жизнь постепенно налаживается, видел и хорошее, и плохое. Он отслеживал все передачи, записывал их, а потом транслировал снова, и, благодаря ему, люди чувствовали некое единство.
Он мысленно представил себе этот столь знакомый голос, которого их община так давно была лишена. Вспомнил, как Дэнджерфилд то и дело негромко посмеивается — то ли над собой, то ли над другими — вспомнил, его абсолютную искренность в общении со слушателями, доверительность тона, полное отсутствие какой-либо фальши. Никаких лозунгов, никаких призывов в духе Дня Независимости, которые в свое время и завели людей туда, где они теперь пребывали.
Как-то раз Дэнджерфилд сказал: «А знаете, почему я на самом деле не угодил под бомбы? Почему меня отправили в космос чуть раньше, чем все это началось? Они просто побоялись дать мне оружие. А то я наверняка пристрелил бы какого-нибудь офицера». И тут он усмехнулся, превращая сказанное в шутку. Но это была чистая правда — все, что он говорил, всегда было истинной правдой, даже когда он, казалось бы, шутил. Дэнджерфилд был политически ненадежным человеком и, тем не менее, сейчас он торчал там, наверху, у них над головами, шли годы. И этому человеку они безоговорочно верили.

Из стоящего на склоне холма дома Робов открывался вид едва ли не на все графство Уэст-Марино: его засаженные овощными культурами поля, ирригационные каналы, пасущийся там и сям скот, и, конечно же, лошади. Стоя у окна гостиной, Элдон Блейн, наблюдал за тем, как здоровенный першерон, наверняка используемый на пахоте, тащит за собой по дороге автомобиль без двигателя. Очевидно, настало время что-то привезти из графства Сонома.
Если бы миссис Роб не задержала его, он мог бы воспользоваться этой странной попуткой, и уже скоро был бы у себя в Петалуме.
Тем временем миссис Роб вовсю крутила педали — она отправилась за обещанными антибиотиками. К удивлению Элдона, она оставила его в доме одного, не боясь, что он может ее обокрасть. Блейн прошелся по комнатам. Мебель, книги, на кухне продукты и даже бутылка вина, в шкафах — одежда. Он с удовольствием бродил по дому — все было как в прежние времена, разве только отсутствовали ставшие бесполезными электроприборы.
Взглянув в выходящее на задний двор окно, он увидел большущий деревянный, выкрашенный зеленой краской бак для воды. Значит, сообразил он, у Робов имеется собственный запас. Выйдя из дома, он увидел невдалеке ручей с чистой прозрачной водой.
У ручья стояло нечто вроде тележки на колесах. Он удивленно уставился на нее. Манипуляторы деловито наполняли водой ведра. Тележкой управлял сидящий в ней калека — у него не было ни рук, ни ног. Калека то и дело кивал головой, будто дирижируя невидимым оркестром, а механические руки послушно исполняли то, что им приказывал хозяин. «Воду ворует, что ли? — подумал Элдон.
— Эй! — окликнул он калеку.
Тот мгновенно обернулся и подозрительно взглянул на Блейна. В следующее мгновение что-то больно ударило Элдона в живот, он с трудом удержался на ногах и понял, что его руки крепко прижаты к бокам. Вылетевшая откуда-то из тележки металлическая сетка плотно спеленала его. Оказывается, у калеки имелись средства самозащиты.
— Ты кто? — заикаясь от волнения, спросил калека. — Ты явно не здешний. Я тебя не знаю.
— Я из Болинаса, — ответил Элдон. Сетка продолжала стягиваться, и он почувствовал, что становится трудно дышать. — Я очечник. Миссис Роб попросила меня подождать ее в доме.
Сетка чуть ослабила хватку.
— Не буду рисковать, — сказал калека. — Вот вернется миссис Роб, тогда и отпущу. — Манипуляторы снова занялись делом, методично опорожняя ведра в прицепленную к тележке бочку на колесах. Вскоре бочка была наполнена до краев.
— А тебе разрешили? — спросил Элдон. — Робы не против, что ты берешь воду из их ручья?
— Не против, — ответил калека. — Я всегда даю больше, чем беру.
— Слушай, отпусти меня, а? — попросил Элдон. — Я всего лишь хотел достать лекарства для дочки. Она умирает.
— Для дочки. Она умирает! — передразнил его калека, причем на удивление похоже. Он подъехал к Элдону вплотную. Тележка прямо сверкала, все детали явно были новенькими и ярко блестели на солнце. Элдону еще никогда в жизни не доводилось видеть ничего подобного.
— Может, отпустишь? — снова попросил Элдон. — А я дам тебе за это очки. Любые, какие хочешь.
— Нет, со зрением у меня все в порядке, — сказал калека. — Да и со всем остальным тоже. Кое-чего, конечно, не хватает, но я прекрасно обхожусь и без этого. Так даже лучше. Например, с холма я могу спуститься быстрее, чем ты.
— Скажи, а кто соорудил эту тележку? — спросил Элдон. Он прикинул, что за семь минувших лет, она уже давно бы потускнела и износилась, как и все остальное.
— Я сам ее сделал, — ответил калека.
— Верится с трудом.
— Раньше у меня были манипуляторы-протезы. А теперь, я управляю всей этой механикой мысленно. И до этого я дошел самостоятельно. Я — мастер на все руки. Кстати, те старые манипуляторы, которые мне выдали еще до войны, были куда хуже, чем эти. — Калека презрительно поморщился. У него было очень худое, подвижное лицо, острый нос и на удивление белые зубы. Словом, лицо, идеально передающее чувства, которые он испытывал к Элдону Блейну.
— Дэнджерфилд говорит, что умельцы сейчас самые ценные люди, — заметил Блейн. — Более того, совсем недавно он провозгласил Всемирную неделю умельцев. В одной из своих передач он даже назвал несколько особенно известных. Кстати, как вас зовут? Не исключено, что называл и вашу фамилию.
— Меня зовут Хоппи Харрингтон, — ответил калека. — Хотя, впрочем, я точно знаю, что моего имени он не называл, поскольку постоянно слушаю его передачи. Просто для меня еще не настало время становиться известной в мире личностью, хотя это и входит в мои дальнейшие планы. Местные жители еще очень слабо представляют мои возможности, но и то, что я им даю, должно в известной мере оставаться тайной.
— Да уж, конечно, — кивнул Элдон, — лишнего они болтать точно не будут. — Уверен, что меньше всего им хочется потерять тебя. Вот, например, наш мастеровой отправился на отхожий промысел, и нам, честно говоря, его ужасно не хватает. Слушай, а ты не мог съездить на некоторое время к нам в Болинас? Поверь, мы тебя не обидим. Сам знаешь, во время катастрофы нас защитили горы. И с тех пор мало что изменилось.
— Да, помню, я как-то побывал в Болинасе, — сказал Хоппи Харрингтон. — Не поверите, но я очень много где побывал — добирался до самого Сакраменто. Вряд ли кто повидал на своем веку столько, сколько я. Моя тележка позволяет мне покрывать до пятидесяти миль в день. — Его худое лицо при этих словах стало высокомерным, и он, начав от волнения заикаться, продолжал: — Нет, в Болинас я больше ездок. Уж больно там много всякой дряни в океане.
— С чего ты взял? — резко спросил Элдон. Это все бабьи сплетни. Может, скажешь, от кого именно ты услышал такое?
— Да вроде бы от Дэнджерфилда…
— Нет, это уж вряд ли, — отмахнулся Элдон. — Уж кому-кому, а ему верить можно. Такую чушь он бы ни за что нести не стал. Да и вообще, он ни в одной из своих программ ни разу не упомянул ни одной сплетни. Скорее всего, он просто пошутил, а ты принял шутку за правду.
— Да нет, любой дурак знает, что всему виной водородные бомбы, — возразил Хоппи, — Разве не они пробудили от вековечного сна разных морских чудищ? — С этими словами, он убежденно кивнул.
— Знаешь, ты лучше приезжай и посмотри на нашу общину. — сказал Элдон. — У нас там полный порядок, да и, честно говоря, мы более продвинуты, чем большинство из вас городских. Например, у нас до сих пор работают светофоры — пусть даже и четыре штуки, зато по часу в день. Вообще не понимаю, как ты можешь купиться на такие глупости.
Калека немного смутился.
— Сами знаете, никогда нельзя быть уверенным, — пробормотал он. — Может, это и не Дэнджерфилд сказал.
С дороги, ведущей в город, послышался конский топот — они оба обернулись, услышав звук подкованных копыт. К ним галопом мчался высокий плотный краснолицый человек, кричавший издалека:
— Эй, слушайте, это вы очечник?
— Ну да, — ответил Элдон, наблюдая за тем, как конь разбрасывает гравий на дорожке, ведущей к дому Робов. — Скажите, а вы привезли с собой антибиотики, мистер?
— Нет, их привезет Джун Роб, — успокоил Блейна незнакомец, осаживая лошадь. — Слышь, очечник, давай-ка посмотрим, что у тебя имеется. У меня близорукость, да ко всему прочему еще и сильный астигматизм левого глаза. Можешь помочь, или нет? — он был уже почти в дверях, и не отрывал взгляда от Блейна.
— Извините, но помочь ничем не смогу, — сказал Элдон. — Связан по рукам и ногам вашим Хоппи Харрингтоном.
— Побойся Бога, Хоппи, — взорвался толстяк. — Не мучай бедного очечника. Я уже несколько месяцев жду очков, и больше ждать не собираюсь.
— Нет проблем, Лерой, — неожиданно быстро согласился Хоппи Харрингтон. Стягивающая Элдона сетка ослабла, развернулась и юркнула обратно, куда-то вглубь его сверкающей тележки.

Когда спутник пролетал над районом Чикаго, его вытянутые похожие на крылья сенсоры уловили слабый сигнал, и Уолтер Дэнджерфилд услышал в наушниках едва слышный далекий приглушенный голос с Земли.
— … и, пожалуйста, поставьте «Вальс Матильды», у нас его очень многие любят. А еще поставьте «Песенку дятла». И… — Слабый сигнал ушел, и теперь в наушниках слышался только треск статических разрядов. «Явно не лазерный луч, — насмешливо подумал он.
Вслух же в микрофон Дэнджерфилд сказал:
— Что ж, друзья, у нас есть заявка на «Вальс Матильды». — Уолтер потянулся к магнитофону. — Великий баритональный бас Питер Доусон — это, кстати, еще и марка отличного шотландского виски — исполняет «Вальс Матильды». В изрядно изношенной электронной памяти он нашел номер нужной бобины, и через мгновение она уже крутилась.
Пока транслировалась музыка, Уолт Дэнджерфилд настроил свою приемную аппаратуру, надеясь снова поймать тот слабый сигнал. Однако, вместо этого, стал невольным участником двусторонних переговоров между двумя военными частями, занятыми в какой-то полицейской акции в Верхнем Иллинойсе. Их отрывистые переговоры заинтересовали Уолтера, и он слушал до тех пор, пока не кончилась музыка.
— Удачи вам, парни в форме, — на прощание сказал он в микрофон. — Переловите всю эту шатию-братию, и да благословит вас Бог. — Дэнджерфилд усмехнулся, потому что не было на свете человека более безнаказанного, чем он. Никто на всей планете не смог бы добраться до него — с момента катастрофы было предприняты шесть попыток, и все провалились. — Поймайте этих ублюдков… или, мне следовало бы сказать этих молодцов ? Ведь в наше время так трудно отличить, кто хороший, а кто плохой. В последние несколько недель его приемники уловили большое количество жалоб на зверства военных. — А теперь, вот что я вам скажу, ребята, — как ни в чем не бывало продолжал он. — Поосторожнее там с ружьями на белок. Вот, собственно, и все. — Уолтер начал искать в бортовой фонотеке запись «Песенки дятла». — Ну вот, братишка, — сказал он наконец, и поставил пленку.
Мир под ним был погружен в темноту, он сейчас пролетал над ночной стороной планеты. Тем не менее, край ее уже постепенно окрашивался солнечными лучами, и скоро он вновь окажется в дневной зоне. Виднеющиеся там и сям огоньки были похожи на дырочки, проколотые в поверхности планеты, которую он покинул семь лет назад — покинул с совсем иной целью, с совсем другими намерениями. Причем, куда более благородными.
Его спутник был не единственным, все еще вращающимся вокруг Земли, зато единственным обитаемым. Все остальные давным-давно погибли. Но ведь они и не были так хорошо обеспечены, как они с Лидией — их снабдили запасами на десять лет жизни на другой планете. Ему повезло: кроме пищи, воды и воздуха, на борту было бесконечное множество аудиозаписей, чтобы они не скучали. А теперь, с помощью этих лент, он не давал скучать другим — наследникам цивилизации, из-за которой, он здесь, прежде всего, и оказался. Они провалили его отправку на Марс — правда, к счастью для себя. Их провал с тех пор приносил им жизненно важные дивиденды.
— Так, так, так, — пропел Уолт Дэнджерфилд в микрофон, используя передатчик, который мог унести его голос на миллионы миль, а не только на какие-то жалкие двести. — Расскажу вам, что можно сделать с помощью таймера от старой стиральной машины «Дженерал Электрик». Об этом нам сообщил умелец из окрестностей Женевы Спасибо тебе, Георг Шилпер, я знаю, что всем будет приятно услышать, как ты даешь этот совет в своем собственном исполнении. Он поставил ленту с записью голоса умельца. Теперь все жители района Великих озер Соединенных Штатов получат мудрый совет Георга Шилпера, и, несомненно, тут же бросятся использовать его. Мир испытывал настоящий голод по знаниям, рассованным по карманам там и сям, знаниям, которые — без Дэнджерфилда — оставались бы достоянием исключительно места своего появления, возможно навсегда.
После записи совета Георга Шилпера, он поставил запись отрывка из «Бремени страстей человеческих» в собственном исполнении, и, кряхтя, выбрался из кресла.
Его беспокоила боль. Она появилась под грудиной совершенно неожиданно, и сейчас он в сотый раз поставил в проектор один из медицинских микрофильмов, и принялся просматривать раздел, посвященный болезням сердца. «Напоминают ли мои ощущения то, как если бы кто-то пытался выдавить из моей груди воздух? — спросил он себя. — Будто кто-то всей тяжестью навалился на меня? Прежде всего, было довольно затруднительно припомнить, что такое вес вообще. Или это просто жжение… а если так, то что? До еды, или после?»
На прошлой неделе он связался с больницей в Токио, и описал симптомы. Врачи не смогли с уверенностью поставить диагноз. Одним словом, сказали они, вам требуется электрокардиограмма, но как он мог ее здесь себе сделать? Да и вообще, мог ли ее сделать кто-нибудь во всем мире? Японские врачи явно жили в прошлом, или Япония восстановилась в куда большей степени, чем кто-либо предполагал.
«Самое удивительное, — подумал он, — что я вообще протянул так долго». Впрочем, ему этот срок не казался очень уж долгим, поскольку чувство времени было нарушено. Кроме того, он постоянно был очень занят. Например, в данный момент шесть магнитофонов записывали передачи на шести самых широко используемых частотах, до того, как закончится очередной отрывок моэмовского романа, ему придется воспроизвести то, что они успели записать. Ленты могут оказаться пустыми, а может, на них записались многие часы ничего не значащей болтовни. Заранее этого никто знать не мог. «Если бы только, — подумал он, — я мог использовать высокоскоростную передачу… но, к сожалению, там внизу больше не было необходимых декодеров». Часы можно было сжать в секунды, и тогда он мог бы снабжать каждый район полной информацией. А так ему приходилось отвешивать ее каждому району небольшими порциями, с множеством повторов. Таким образом, иногда, чтение одного-единственного романа занимало несколько месяцев.
Но, по крайней мере, он сумел понизить частоту, на которой передавал спутник до диапазона, на котором люди внизу могли принимать его передачи на обычных УКВ-приемниках. Это было одним из величайших его достижений, и именно оно сделало его тем, кем он стал.
Чтение Моэма закончилось, затем автоматически возобновилось. Оно началось сначала для следующей зоны. Не обращая внимания, Уолт Дэнджерфилд продолжал просматривать медицинские микрофильмы. «Наверное, это всего-навсего спазмы клапана желудочного привратника, — наконец решил он. — Был бы у меня фенобарбитал…» — но весь его запас был использован еще несколько лет назад. Лидия в своей последней самоубийственной депрессии, истратила его весь до конца — истратила, и, тем не менее, покончила с собой. Как ни странно, но начало ее депрессии положило внезапно наступившее молчание советской космической станции. До тех пор она верила, что их всех спасут, и доставят обратно на Землю целыми и невредимыми. Русские умерли от голода, все десять человек, но никто такого даже и предположить не мог, потому что они до самого конца исполняли служебный долг, передавая на Землю какую-то научную белиберду.
— Так, так, так, — сказал себе Дэнджерфилд, прочитав про клапан привратника и его спазмы. — Ребята, — пробормотал он. — У меня тут какая-то забавная боль появилась, скорее всего, переел накануне… думаю, что мне требуется, так это хорошая таблеточка, согласны? Он на мгновение оторвался от микрофона и выключил магнитофон. — Помните те старые лозунги? — продолжал Дэнджерфилд, обращаясь к своей погруженной во тьму невидимой аудитории. — Ну, еще довоенные… постойте, как же там? Бомб мы делаем все больше, но нравится нам это все меньше. Что-то вроде этого, — он усмехнулся. — Что, не нравится термоядерная война? Эй, там, в Нью-Йорке, слышите меня? Давайте-ка, все, кто меня слышит, все шестьдесят пять человек, быстренько зажгите-ка спички, чтобы я мог вас видеть.
Тут в наушниках раздался громкий сигнал.
— Дэнджерфилд, это дирекция нью-йоркского порта. Не скажете ли, какая нас ждет погода?
— О, — сказал Дэнджерфилд, — вас ждет прекрасная погода. Можете смело выходить в море на этих своих утлых лодчонках и спокойно ловить радиоактивную рыбешку. Беспокоиться абсолютно не о чем.
Послышался другой, более слабый голос:
— Мистер Дэнджерфилд, а не будете ли вы столь добры поставить что-нибудь из классического репертуара. Особенно хотелось бы послушать «Замерзла твоя маленькая ручка» из «Богемы».
— Ха, да это я и сам мог бы вам спеть — сказал Дэнджерфилд, и, напевая в микрофон, полез за нужной пленкой.

В тот вечер, вернувшись в Болинас, Элдон дал дочке первую таблетку антибиотика, а потом отвел жену в сторону.
— Слушай, у них там в Уэст-Марино есть первоклассный умелец, о котором они предпочитали помалкивать. А ведь это всего в двадцати милях отсюда. Думаю, мы должны послать туда людей, похитить его, и привезти сюда, к нам. — Помолчав, он добавил: — Он калека, безрукий и безногий, но видела бы ты, какой он себе отгрохал мобиль! Ни один из тех умельцев, что у нас были, не сумел бы сделать ничего даже отдаленно похожего. Снова натянув шерстяную куртку, он подошел к дверям комнаты. — Схожу, попробую убедить Комитет проголосовать за это.
— Но ведь закон запрещают селиться у нас людям с отклонениями, — возразила Патрисия. — А председателем комитета в этом месяце является миссис Уоллес. Сам же знаешь, как она относится ко всяким там мутантам. Она ни за что не позволит еще одному калеке приехать и поселиться у нас. У нас их и так уже четверо, да и то она постоянно жалуется.
— Наш закон касается только мутантов, которые могут стать финансовой обузой для общины, — возразил Блейн. — Уж кому и знать, как не мне. Ведь я сам участвовал в составлении проекта. Хоппи Харрингтон обузой точно не будет, напротив, он станет выгоднейшим приобретением. Таким образом, действие закона на него не распространяется. Я выступлю против миссис Уоллес, и постараюсь добиться своего. Я наверняка смогу получить официальное разрешение, а насчет самого похищения я уже продумал все до мелочей. Они пригласили нас послушать спутник. Мы приедем к ним в гости, но не только для того, чтобы послушать Дэнджерфилда. Пока они будут сидеть, развесив уши, мы умыкнем Хоппи. Мы выведем из строя его мобиль, и перевезем сюда так быстро, что они и глазом моргнуть не успеют. Что с воза упало, то пропало. А наша полиция, в случае чего, нас защитит.
Патрисия сказала:
— Боюсь я этих уродов. Многие из них обладают необычными способностями, сверхъестественными. Это все знают. Не исключено, что и свой мобиль он соорудил при помощи колдовства.
Презрительно улыбнувшись, Элдон Блейн заметил:
— Может, оно и к лучшему. Может, как раз колдовства-то нам и не хватает — разных там заклинаний и собственного общинного колдуна. Лично я обеими руками «за».
— Схожу, посмотрю, как там Гвен, — сказала Патрисия, и отправилась за ширму, где лежала их больная дочка. — Но, учти, лично я в этом участвовать не желаю. По мне так то, что ты собираешься совершить, просто ужасно.
Элдон Блейн вышел из комнаты на улицу, окунувшись в ночную тьму. Вскоре он уже торопливо шел по тропинке к дому Уоллесов.

Пока жители графства Уэст-Марино один за другим входили в Форестер-Холл и рассаживались, Джун Роб осторожно вращала ручку настройки радиоприемника, питающегося от двенадцативольтового автомобильного аккумулятора. Обращало на себя внимание то, что Хоппи Харрингтон и сегодня не явился послушать спутник. Как это он заявил? Не люблю слушать больных людей . Довольно странное заявление, — подумала она.
Из динамика сначала слышался только потрескивание помех, потом стали различимы тоненькие позывные спутника. Через несколько минут сигнал станет совершенно отчетливым… если только аккумулятор снова не сядет, как это случилось позавчера.
Заполняющие зал люди внимательно прислушивались, и, наконец, сквозь треск статики стали различимы первые слова Дэнджерфилда
— …в штате Вашингтон разразилась эпидемия сыпного тифа, распространившаяся аж до канадской границы, — сообщал Дэнджерфилд. — Так что, не советую совать туда нос, друзья. Если это сообщение правда, то дело плохо. А вот более обнадеживающее сообщение из Портленда, штат Орегон. С Востока прибыли два корабля. Ну, разве не приятная новость? Насколько мне известно, два больших грузовых корабля, доверху набитые изделиями небольших японских и китайских предприятий.
Слушатели возбужденно зашевелились.
— У меня для вас имеется и хозяйственный совет от специалиста по питанию с Гавайских островов, — продолжал Дэнджерфилд, но тут его голос стал угасать и снова из динамиков послышался шорох статики. Джун Роб прибавила громкость, но это не помогло. На лицах присутствующих отразилось разочарование.
«Если бы здесь был Хоппи, — подумала она, — он бы смог настроить радио куда лучше, чем я». Она нервно оглянулась на мужа, ища у него поддержку.
— Погодные условия, — заявил тот со своего места в первом ряду. — Просто нужно немножко потерпеть.
Но кое-кто уже бросал на нее враждебные взгляды, как будто это она была виновата в том, что звук исчез. Ей оставалось лишь беспомощно развести руками.
Дверь Форестер-Холла распахнулась, и на пороге появились трое мужчин. Двое были ей незнакомы, а третий был очечником. Они неторопливо оглядели зал и выбрали себе свободные места. Все обернулись и с любопытством уставились на новоприбывших.
— Вы кто такие, ребята? — спросил мистер Сполдинг. — Кто вам разрешил заявиться сюда?
Джун Роб ответила за них:
— Это я пригласила делегацию из Болинаса, приехать сюда и послушать вместе с нами спутник. Их радио вышло из строя.
— Шшшш! — зашикали на них, поскольку снова стал слышен голос со спутника.
— … тем не менее, — говорил Дэнджерфилд, — боль в основном появляется во сне, или перед едой. Во время приема пищи она как будто уходит, и это наводит меня на мысль, что это, скорее всего, язва, а не сердце. Если меня слышат какие-нибудь доктора, имеющие доступ к передатчику, может, они смогут связаться со мной и сказать, что они по этому поводу думают. В принципе, я мог бы снабдить их еще кое-какой информацией.
Удивленная Джун Роб слушала, как человек на спутнике продолжает все в больших и больших подробностях описывать симптомы своей болезни. «Уж не это ли имел в виду Хоппи? — спросила она себя. — Дэнджерфилд превратился в ипохондрика, и никто не заметил превращения, кроме Хоппи, с его необычайно острыми чувствами. — Ее даже передернуло. — Этот бедняга там наверху, обреченный крутиться вокруг Земли до тех пор, пока у него, наконец, как у тех русских, не кончится пища, или воздух, и он не погибнет.
А что же нам тогда делать? — спросила она себя. — Без Дэнджерфилда… как же мы будем жить дальше?»

Глава 8

Орион Строд, председатель попечительского совета средней школы Уэст-Марино, подкрутил колмановскую бензиновую лампу так, чтобы в школьной подсобке стало достаточно светло, и все четыре члена совета смогли как следует рассмотреть нового учителя.
— Я бы хотел задать ему несколько вопросов, — сказал Строд. — Во-первых, он назвался мистером Барнсом, и утверждает, что родом из Орегона. Кроме того, по его словам, он научный работник, специализирующийся на естественных продуктах питания. Это так, мистер Барнс?
Новый учитель, невысокого роста молодой человек в защитного цвета рубашке и рабочих брюках, нервно откашлялся и ответил:
— Да, я знаком с химией, флорой и фауной, в частности специализировался на ягодах и грибах.
— Видите ли, в последнее время именно грибы и составляют нашу проблему, — перебила его миссис Толлмен, пожилая леди, состоявшая в членах совета еще до катастрофы. — Мы всегда не рекомендовали употреблять их в пищу, поскольку уже сталкивались c несколькими случаями отравления по неосторожности, жадности, или просто по неведению.
Строд заметил:
— Но мистера Барнса невежей никак не назовешь. Он окончил университет в Дэвисе, и там его научили, как отличать съедобные грибы от ядовитых. Он не станет гадать, или рисковать. Верно ведь, мистер Барнс? — Строд взглянул на нового учителя, ожидая подтверждения своих слов.
— Существуют съедобные виды, насчет которых ошибиться просто невозможно, — кивнул Барнс. — Я прошелся по вашим лугам и лесам, и видел прекрасные экземпляры. Ими вы вполне можете пополнить свой рацион, без малейшего риска для здоровья. Я даже знаю их латинские названия.
Члены совета зашевелились и стали переговариваться. Слова нового учителя произвели на них впечатление, понял Строд, особенно последнее замечание насчет латинских названий.
— А почему вы покинули Орегон? — прямо спросил Джордж Келлер, директор школы.
Новый учитель взглянул на него, и коротко ответил:
— Политика.
— Ваша. Или их?
— Их, — сказал Барнс. — У меня нет никакой политики. Я учу детей, как делать чернила и мыло, и как купировать хвосты ягнятам, даже если эти ягнята уже подросли. К тому же, я привез с собой книги. — Он взял верхнюю книгу из небольшой стопки на столе рядом с собой, демонстрируя членам совета, в каком они хорошем состоянии. — Могу сказать вам кое-что еще: в этой части Калифорнии имеется все необходимое для производства бумаги. Вы знаете об этом?
Миссис Толлмен сказала:
— Мы всегда знали это, мистер Барнс. Вот только не знали как. Это ведь как-то связано с древесной корой, не так ли?
Лицо нового учителя приобрело загадочное выражение, напоминающее скрытность. Строд знал, что миссис Толлмен права, но учитель явно не хотел давать ей это понять. Он хотел держать свои знания при себе, поскольку окончательно на работу принят еще не был. Его знания пока оставались недоступными — он ничего не собирался отдавать задаром. И это, конечно, было правильно: Строд вполне признавал, и уважал за это Барнса. Только дурак расстается с чем-то задаром.
В первый раз заговорила новый член совета мисс Костиган.
— Лично я… я почти ничего не знаю о грибах, мистер Барнс. На что в первую очередь следует обращать внимание, как отличить смертоносную аманиту? — Она уставилась на нового учителя, очевидно твердо вознамерившись вытянуть из него конкретные факты.
— У аманиты, или, попросту, бледной поганки, — начал Барнс, — на ножке имеется юбочка. У большинства других грибов она отсутствует. Гриб пластинчатый, с белыми спорами… — Он улыбнулся мисс Костиган, она улыбнулась в ответ.
Миссис Толлмен разглядывала принесенную новым учителем стопку книг.
— Я смотрю, у вас тут имеются «Психологические типы» Карла Юнга. Уж не изучали ли вы, заодно, и психологию? Как приятно заполучить для нашей школы учителя, который не только разбирается в съедобных грибах, но еще и является знатоком Фрейда и Юнга.
— Это все пустое, — раздраженно сказал Строд. — Нам нужны полезные науки, а не всякая там академическая белиберда. — Он чувствовал себя уязвленным: миссис Барнс не предупредила его насчет этого, насчет того, что она увлекается разными теориями. — Психологией выгребную яму не выроешь.
— Ну, думаю, мы готовы провести голосование по кандидатуре мистера Барнса, — вмешалась мисс Костиган. — Лично я считаю, что он вполне подходит, по крайней мере, с профессиональной точки зрения. Кто-нибудь из присутствующих придерживается иной точки зрения?
Миссис Толлмен обратилась к мистеру Барнсу:
— Вы, наверное, уже знаете — нашего прежнего учителя мы казнили. Вот почему нам и понадобился новый. Именно поэтому мистер Строд и был послан на поиски. Он обыскал едва ли не все побережье, пока не наткнулся на вас.
С каменным выражением лица мистер Барнс кивнул.
— Да, знаю. Но это меня ничуть не смущает.
— Вашего предшественника звали мистер Остуриас, и он тоже очень здорово разбирался в грибах, — сказала миссис Толлмен. — хотя, на самом деле, собирал их исключительно для себя. Он никогда ничего нам о них не рассказывал, но мы не настаивали. Расстрелять мы его решили не за это. Мы расстреляли его за то, что он нам солгал. Видите ли, истинная причина его появления здесь