что вы не страдаете каким-то серьезным заболеванием, но продолжаю настаивать, что отчасти проблема заключается в вашем психологическом состоянии, которое в очень многих отношениях оставляет желать лучшего. Вы со мной согласны? А, после того, через что вам пришлось пройти, наблюдая, как кто-то перехватывает контроль над станцией…
Из динамика донесся едва слышный ироничный голос.
— О’кей, Стокстилл. Так и быть, давайте попробуем эти ваши спонтанные ассоциации. Пусть даже исключительно ради того, чтобы по умолчанию доказать вам — я серьезно физически болен.
Доктор Стокстилл перевел дух и немного расслабился.
— Давно пора. А вы все это время меня слышали?
— Да, дружище, — ответил Дэнджерфилд. — Просто интересно было, сколько вы продержитесь. Но вы оказались крепким орешком. Да и вообще вы, психоаналитики, кроме всех своих недостатков, еще и очень настойчивый народ.
Откинувшись на спинку стула, Стокстилл трясущимися руками закурил «золотой ярлык» и сказал:
— Вы можете улечься и устроиться поудобнее?
— А я и так лежу, — довольно ядовито заметил Дэнджерфилд. — Причем лежу уже целых пять дней.
— Тогда расслабьтесь, насколько сможете. Требуется абсолютная пассивность.
— Я пассивен, как кит, — сказал Дэнджерфилд, — покачивающийся на морских волнах. Короче, теперь, наверное, следует рассказать о детском стремлении к инцесту? Так, дайте припомню… Кажется, я представляю свою мать, она сидит за туалетным столиком и расчесывает волосы. Она очень красивая. Хотя. Нет, простите, вру. Это из какого-то фильма, а представляю я себе Норму Ширер. Это какое-то очень-очень позднее телешоу. Он едва слышно рассмеялся.
— А ваша мать действительно напоминала Норму Ширер? — спросил Стокстилл. Теперь он вооружился блокнотом и карандашом, и быстро делал пометки.
— Да нет, скорее Бетти Грейбл, — отозвался Дэнджерфилд. — Если, конечно, вы ее помните. Впрочем, вряд ли. Я-то ведь гораздо старше вас. Мне едва ли не тысяча лет… одиночество здесь, на спутнике очень, знаете ли, старит.
— Просто продолжайте говорить, — сказал Стокстилл. — Говорите, все, что приходит в голову. Не задумывайтесь, пусть воспоминания льются совершенно свободно.
Дэнджерфилд продолжал:
— Может, вместо чтения людям самых великих классических произведений, мне было бы лучше постоянно рассказывать о психологических травмах, связанных с приучением к горшку. Интересно, как отреагировало бы на это человечество! Лично мне это кажется просто захватывающей темой.
Стокстилл невольно рассмеялся.
— А вы, пожалуй, хороший человек, — заметил явно довольный Дэнджерфилд. — По-моему, это неплохо. Говорит в вашу пользу. — Он рассмеялся своим обычным смехом. — У нас с вами есть что-то общее. Нам обоим кажется, что все происходящее между нами довольно забавно.
Уязвленный Стокстилл, прервал его:
— Я искренне хочу вам помочь.
— Да бросьте, — ответил далекий голос. — На самом деле, это я вам помогаю, док. И в глубине души, подсознательно, вы сами это чувствуете. Просто вам хочется ощущать, что вы снова делаете какое-то стоящее дело, верно? Уже, небось, и забыли, когда в последний раз переживали такое. Давайте так — ложитесь, расслабьтесь, а все остальное уже мое дело. — Уолт усмехнулся. — Вы, конечно, понимаете, что весь этот разговор я записываю на пленку. И теперь каждый раз, пролетая над Нью-Йорком, буду транслировать наши дурацкие разговоры — там просто обожают всякую такую высокоинтеллектуальную чушь.
— Прошу вас, — сказал Стокстилл, — давайте продолжим.
— Так, так, так, — фыркнул Дэнджерфилд. — Ну, разумеется. Может, рассказать о девчонке, в которую я влюбился в пятом классе? Именно тогда по-настоящему начались мои кровосмесительные фантазии. — Он помолчал, а потом задумчиво продолжал: — А знаете, я ведь не вспоминал о Майре много лет. Пожалуй, лет двадцать, не меньше.
— Вы приглашали ее на танцы, или что-нибудь в этом роде?
— Это в пятом-то классе ? — воскликнул Дэнджерфилд. — Да вы, должно быть, спятили. Конечно же, нет. Но мы, правда, целовались. — Теперь его голос звучал куда более расслабленно, почти так же как раньше. — Никогда этого не забуду… — пробормотал он.
Его на мгновение заглушила статика.
— … а потом, — снова сумел разобрать слова Дэнджерфилда доктор Стокстилл, — Арнольд Клейн дал мне по башке, а я его изрядно отделал, чего он, в сущности, и заслуживал. Вы меня слышите? Интересно, сколько народу нас сейчас слушает. Я вижу, как там внизу загорается все больше огней — со мной стараются связаться сразу на нескольких частотах. Погодите-ка, док. Нужно ответить на несколько вызовов. Вдруг со мной пытаются связаться и другие психоаналитики. Кто знает, вдруг среди них окажется кто-нибудь получше вас. — И напоследок добавил: — Да и подешевле.
Наступило молчание. Через некоторое время Дэнджерфилд заговорил снова:
— Меня тут поддерживают, говорят, что я совершенно правильно сделал, отметелив Арнольда Клейна, — довольным голосом сообщил он. — Пока мнения разделились как четыре к одному в мою пользу. Мне продолжать. Или как?
— Будьте добры, — подтвердил Стокстилл, делая пометки в блокноте.
— Что ж, — заговорил Дэнджерфилд, — потом еще была такая Дженни Линхарт. В начале шестого класса.
Спутник, по-видимому, приблизился, поскольку качество приема значительно улучшилась. А может, просто, такой качественной оказалась аппаратура Хоппи. Доктор Стокстилл откинулся на спинку стула, снова закурил, и принялся слушать голос, который становился все громче и, в конце концов, целиком заполнил небольшую комнату.
«Интересно, — подумал Стокстилл, — сколько раз Хоппи вот так же сидел здесь, слушая спутник? Строя планы на будущее, готовясь к предстоящему дню. А теперь все кончено. Кстати, взял калека этот морщинистый высохший трупик с собой? Или он по-прежнему валяется где-то неподалеку?»
Стокстилл не стал оглядываться. Все его внимание было сосредоточено на голосе, который сейчас был таким громким и отчетливым. Сейчас он не замечал ничего, кроме этого голоса.
Бонни проснулась в непривычной, но довольно мягкой постели в незнакомой комнате. За окном разливался желтоватый тусклый свет утреннего солнца, заливая комнату. Над кроватью, протягивая к ней руки склонился человек, которого она очень хорошо знала. Это был Эндрю Гилл, и на мгновение Бонни представила себе — позволила себе представить — что они вернулись на семь лет назад в день катастрофы.
— Доброе утро, — пробормотала она, обнимая Эндрю. — Подожди, а то ты меня сломаешь. К тому же ты сегодня еще не брился. Да и вообще, в чем дело? — Бонни резко села, оттолкнув его.
Гилл ответил:
— Ты, главное, не волнуйся.
Откинув одеяло, он поднял ее на руки, и понес к двери.
— Куда мы? — спросила Бонни. — В Лос-Анджелес? Ты что же — так всю дорогу и будешь нести меня на руках?
— Нет, мы должны кое-кого послушать. — Гилл плечом толкнул дверь и внес ее в небольшой коридор с низким потолком.
— Интересно. Кого же? — спросила Бонни. — Послушай, но ведь я же не одета. На ней была только ночная рубашка, в которой она спала.
Впереди виднелась гостиная четы Харди. Там у радиоприемника сгрудились Стюарт Маккончи, супруги Харди, и еще несколько человек, скорее всего, работников мистера Харди. На лицах присутствующих читались радость и облегчение.
Из динамика доносился тот же голос, который они слышали вчера вечером — или не тот? Эндрю Гилл уселся на стул, посадив ее на колени.
— … а потом Дженни сказала мне, — слышалось из приемника, — что я напоминаю ей большого пуделя. Думаю, причиной тому было то, как обычно стригла меня сестра. Я действительно был похож на пуделя. Она вовсе не хотела меня обидеть. Она просто сказала то, что думала, и дала понять, что думает обо мне. Согласитесь, даже это уже само по себе, было большим шагом вперед для человека, считающего, что его вообще никто не замечает? — Дэнджерфилд смолк, будто ожидая ответа.
— С кем это он разговаривает? — сонно спросила Бонни, так еще окончательно не проснувшаяся. И только тут поняла, что все это означает.
— Он жив, — воскликнула она. А Хоппи больше нет. — Черт побери, — громко сказала она, — может, кто-нибудь все-таки расскажет мне, что случилось? — Бонни слезла с колен Эндрю и теперь стояла дрожа — утренний воздух был довольно прохладен.
Элла Харди сказала:
— Мы и сами не знаем, что случилось. Очевидно, он вышел в эфир среди ночи. Мы просто не выключили радио, потому и услышали. Обычно в это время передачи не бывает.
— Такое впечатление, что он разговаривает с врачом, — сказал мистер Харди. — Возможно, с психиатром, который пытается его лечить.
— Боже милостивый! — воскликнула Бонни, едва не складываясь пополам от смеха. — Ушам своим не верю! Это же сеанс психоанализа! «Но, — подумала она, — Где же Хоппи? Неужели он сдался? Может быть, он попытался дотянуться так далеко, что напряжение оказалось непосильным. Не могло ли оказаться, что у него, как и любого другого живого существа, имеется свой предел возможностей?» Она поспешно вернулась в свою комнату, прислушиваясь к тому, что происходит в гостиной, и стала одеваться.
«Неужели он думает, — сказала она себе, натягивая одежду, — что этот знахарь сможет ему помочь?» Бонни с трудом смогла застегнуть юбку — ее трясло от холода и смеха. «Дэнджерфилд лежащий там, на спутнике на кушетке, и повествующий о своем детстве… о, Господи, — подумала Бонни, и поспешила в гостиную, чтобы ничего не пропустить.
В коридоре ее ожидал Эндрю.
— Сигнал исчез, — сказал он. — Больше ничего не слышно.
— Почему? — Веселье мгновенно сменилось ужасом.
— Нам вообще повезло, что мы хоть что-то услышали. Но, думаю, с ним все в порядке.
— Ой, — сказала она. — А я так боюсь за него. Вдруг ему плохо?
Эндрю ответил:
— Нет, нет, он в норме. — Гилл положил свои большие руки на плечи Бонни . — Ты же сама слышала, слышала, как он говорит.
— В таком случае, этот психоаналитик заслуживает самой высокой государственной награды.
— Да, — серьезно согласился он. — Ты совершенно права. Психоаналитик — национальный герой. — После этого Эндрю замолчал, продолжая сжимать ее плечи, но держась на некотором расстоянии. — Ты извини, что я вот так ворвался и вытащил тебя из постели. Просто я был уверен, тебе не хотелось бы это пропустить.
— Верно, — согласилась Бонни.
— Ты все еще настаиваешь на продолжении путешествия. До самого Лос-Анджелеса?
— Ну… — ответила она, — у тебя же здесь дела. Во всяком случае, можем здесь пробыть какое-то время. Подождем, и посмотрим, будет ли с ним все в порядке и дальше. — Она все еще испытывала тревогу, все еще опасалась Хоппи.
Эндрю заметил:
— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, ты согласна? Давай разберемся: он смертен, следовательно, рано или поздно все равно умрет. Как и все мы. — Он пристально смотрел на нее.
— Но только не сейчас , — сказала она. — Если бы только это случилось попозже, хотя бы через несколько лет… тогда бы я еще выдержала. — Бонни Келлер положила ладони на руки Гилла, потянулась к нему и поцеловала в губы. «Время, — думала она. — Любовь, которую мы испытывали друг к другу в прошлом; любовь, с которой мы относимся к Дэнджерфилду теперь, и будем относиться и дальше. Вот только жаль, что эта наша любовь — чувство, которое мы испытываем друг к другу и к нему — бессильна, плохо, что она не может взять и мгновенно сделать его опять как новеньким.
— А помнишь день катастрофы? — спросил Эндрю.
— Ну еще бы, конечно помню, — отозвалась она.
— И что ты по этому поводу подумала?
Бонни ответила:
— Решила, что я тебя люблю. — Тут она отпрянула, покраснев от такого признания. — Извини, — смущенно пробормотала Бонни, — что-то меня понесло, извини, пожалуйста. Это пройдет.
— Но ведь ты не шутила. — Гилл был очень проницателен.
— Да, — кивнула она.
Эндрю заметил:
— Должно быть, я старею.
— Как и все мы, — заметила Бонни. — Когда я с утра встаю с постели, то едва могу разогнуться… должно быть, ты сегодня и сам заметил.
— Нет, — ответил Гилл. — Пока в твоей милой головке сохраняются эти замечательные зубки. — Он бросил на нее смущенный взгляд. — Даже не знаю, что тебе и сказать, Бонни. У меня ощущение, что здесь мы добьемся очень многого — во всяком случае, очень надеюсь. Неужели же этот наш приезд сюда для того, чтобы договориться о новом оборудовании для моей фабрики — просто одна большая глупость? Неужели это… — он сделал неопределенный жест. — Дурь?
— Напротив, это чудесно, — ответила Бонни.
Выглянув в коридор, миссис Харди окликнула их:
— Мы снова на минутку поймали его, и он все еще рассказывает о детстве. Хотела предупредить, что теперь мы не поймаем его до обычного времени — до четырех пополудни. Как насчет позавтракать? У нас есть три яйца — муж на той неделе купил у бродячего торговца — придется делить на всех.
— Яйца? — переспросил Гилл. — Какие? Куриные?
— Они такие большие и бурые, — сказала миссис Харди. — Может и куриные, но пока не разобьешь, уверенной быть нельзя.
Бонни сказала:
— Звучит очень заманчиво. — Она почувствовала, что страшно проголодалась. — Думаю, нам следует за них заплатить, вы и так столько для нас всего сделали — предоставили кров и накормили ужином. — В эти дни такое гостеприимство было делом совершенно неслыханным, и уж тем более удивительно было столкнуться с ним в городе.
— Но мы же теперь партнеры, — заметила миссис Харди. — Так что делим все поровну, разве не так?
— Просто мне нечего предложить вам в ответ. — Бонни было страшно неудобно, и она опустила голову. «Я могу только брать, — подумалось ей. — Но не давать».
Однако, проблема решилась очень просто. Миссис Харди взяла ее за руку и потянула на кухню. Можете помочь мне все приготовить, — сказала она. — У нас еще и картошка есть. Вот и почистите. Мы все равно готовим работникам завтрак, да и едим все вместе — так дешевле, да и кухонь своих у них нет, они живут в комнатах, и Стюарт, и остальные. Так что приходится о них заботиться.
«До чего же вы хорошие люди, — думала Бонни. — Так вот, значит, какой он — город, вот от чего мы старались держаться подальше все эти годы. Мы слышали ужасные истории о том, что, мол, там одни развалины, среди которых бродят хищники, а из населения только всякий сброд, разные пройдохи и грабители — словом, отбросы того общества, которое когда-то существовало… и от которого мы в свое время, еще до войны, тоже бежали. Мы испытываем по отношению к городам слишком большой страх, чтобы жить в них.
Когда они вошли на кухню, Бонни услышала, как Стюарт Маккончи говорит Дину Харди:
— … эта крыса умела не только играть на флейте, но и… — он смолк, заметив ее. — Просто рассказываю историю из здешней жизни, — извиняющимся тоном пояснил Маккончи. — Вам она может показаться неприятной. Это история об очень умном животном, а многим людям они крайне противны.
— Нет-нет, расскажите, — попросила Бонни. — Крыса, умеющая играть на флейте — это очень интересно.
— Конечно, может я перепутал, и речь шла о двух разных животных, — сказал Стюарт, ставя воду для эрзац-кофе на огонь. Он некоторое время возился у плиты, устраивая котелок поровнее. Потом, удовлетворенный, прислонился к дровяной плите и сунул руки в карманы. — А все-таки, по-моему, тот ветеран сказал, что она еще разработала примитивную бухгалтерию. Но, кажется, это мало правдоподобно. — Он нахмурился.
— А я верю, — сказала Бонни.
— Нам бы такую крысу, — заметил мистер Харди. — Если наш бизнес будет расширяться, а я на это надеюсь, нам обязательно понадобится хороший бухгалтер.
Снаружи, на Сан-Пабло-авеню уже вовсю сновали авто на конной тяге. Бонни слышала громкий стук копыт по мостовой. Услышав эти звуки пробуждающейся городской жизни, она подошла к окну и выглянула на улицу. Там оказалось еще и множество велосипедистов, мимо проехал огромный старый газогенераторный грузовик. А, кроме того, мимо окна тек настоящий поток пешеходов.
Из-под деревянной хибары выскочило какое-то животное, и опасливо перебежав через дорогу, исчезло под крыльцом дома на противоположной стороне улицы. Через мгновение оно появилось снова, на сей раз за ним следовало другое животное. Оба были приземистыми и коротконогими, возможно, мутировавшие бульдоги. Второе животное тащило за собой неуклюжую, похожую на санки волокушу. Волокуша нагруженная разными ценными предметами — в основном провизией — скользила и подпрыгивала на неровной мостовой, пока, наконец, оба животных не исчезли в своей берлоге.
Бонни продолжала внимательно наблюдать, но коротконогие животные так больше и не появились. Она уже хотела отойти от окна, когда заметила на улице еще что-то, начинающее свою дневную деятельность. Появился круглый металлический корпус, покрытый пятнами грязи, присохшими листьями, и каким-то прилипшим мусором, остановился, и поднял к небу две тонкие подрагивающие антенны.
«Это еще что такое? — недоуменно подумала Бонни. А потом вдруг сообразила, что видит гомеостатическую ловушку Харди в действии.
Что ж, удачи тебе, — мысленно пожелала она».
Ловушка, немного постояв и пошарив антеннами во всех направлениях, поколебалась в нерешительности, а потом направилась вслед за двумя похожими на бульдогов животными. Она исчезла за углом соседнего дома, мрачная и торжественная, но уж больно медлительная. Бонни не удержалась от улыбки.
Дневная жизнь началась. Город пробуждался ото сна, возвращаясь к повседневной жизни.