хочет еще что-нибудь предложить? Друзья, давайте будем реалистами: Хоппи спас нам всем жизни. Этот Блутгельд просто сошел с ума, думаю все, кто был на вчерашнем слушании, это поняли… и запросто отбросил бы всех нас туда же, где мы пребывали семь лет назад, и все, что нам за эти годы удалось сделать, пошло бы прахом. Буквально все!
Слушатели одобрительно загудели.
— Когда человек владеет столь могучими, буквально сверхъестественными возможностями, — продолжал Строд, — то, будучи великим физиком, с его огромными познаниями в данной области… можно предположить, что мир еще никогда не оказывался в подобной опасности. Вы согласны со мной? Наше счастье, что Хоппи обладает способностью управлять предметами на расстоянии; более того — наше счастье, что Хоппи все эти годы тренировался, оттачивая свои возможности, поскольку, если бы не его способности делать что-либо на таком расстоянии, нас бы ничто не спасло.
Слово взял Фред Куинн.
— Я переговорил с Эди Келлер, которая была свидетельницей всего происходящего, так она рассказывала, будто Блутгельда подкинуло в воздух, до того, как вмешался Хоппи, и размазал его по земле.
— Знаю, знаю, — отозвался Строд. — Я ведь и сам расспрашивал Эди об этом происшествии. — Тут он оглядел аудиторию. — Если кого-то интересуют подробности, то, уверен, Эди их вам расскажет. Не так ли, миссис Келлер?
Побледневшая Бонни, кивнула и ответила:
— А что, Бонни, вы все еще чего-то боитесь?
— Это было просто ужасно, — негромко буркнула Бонни.
— Верю, — сказал Строд, — но, тем не менее, Хоппи с ним справился. А сам подумал: — «А ведь, таким образом, Хоппи превращается в исключительно грозного противника. Может, Бонни думает исключительно об этом? Может, именно поэтому, она ведет себя столь тихо».
— Лично мне кажется, — заявил Кас Стоун, — лучше всего пойти к Хоппи и спросить его напрямую: «Хоппи, как бы ты хотел, чтобы мы тебя отблагодарили?». Поставить вопрос ребром. Может быть, ему что-то и необходимо в жизни, а мы об этом не знаем.
«Да, — подумал Строд. — Тут ты, похоже, прав, Кас. Может ему и впрямь позарез нужна куча вещей, о которых мы и понятия не имеем, а в один прекрасный день — причем очень скоро — он заявится, и потребует их от нас. Независимо от того, поздравим мы его сегодня, или нет.
— Бонни, — спросил он миссис Келлер. — Может быть и вы что-нибудь предложите? А то вы практически весь вечер молчите.
Бонни Келлер в ответ лишь буркнула:
— Я слишком устала.
— А вы знали, что Джек Три на самом деле был Блутгельдом?
Она молча кивнула.
— Так, значит, это вы сообщили об этом Хоппи?
— Нет, — ответила она. — Я хотела, и уже было собиралась сделать это. Но, оказалось, бесполезно. Он и так уже знал.
«Интересно, кто сообщил ему об этом? — подумал про себя Строд.
— Этот Хоппи, — дрожащим голосом сказала миссис Лалли, — он, похоже, способен на все… мало того, лично мне кажется, будто он еще более могуществен, чем этот ваш мистер Блутгельд.
— Согласен, — подтвердил мистер Строд.
Присутствующие стали нервно кивать и переглядываться.
— Тем нет менее, свои возможности он обратил на службу нашей общине, — заметил Эндрю Гилл. — Прошу вас, не забывайте об этом. Помните о том, что он — наш единственный умелец, что он почти всегда помогает нам поймать передачу Дэнджерфилда. Когда сигнал слабеет, развлекает нас своими фокусами и имитациями, когда Дэнджерфилда становится невозможно поймать… словом, он для нас много чего сделал, не говоря уже о том, что он спас нас от очередной ядерной катастрофы.
Поэтому, мне нечего сказать, кроме — Да благословит Господь Хоппи и его способности. Думаю, нам не остается ничего иного, как поблагодарить Бога за то, что с нами живет такой калека, как он.
— Это верно, — подтвердил Касс Стоун.
— Согласен, — осторожно кивнул Строд. — И, тем не менее, мне кажется, будет лучше, если мы предупредим Хоппи на будущее, что отныне… — Тут он заколебался, — Наши казни должны стать такими же официальными, как казнь Остуриаса, по вердикту нашего жюри. То есть, не поймите меня превратно, Хоппи сделал все, как надо, причем исключительно своевременно… но единственным законным органом власти, которому в будущем предстоит принимать подобные решения, является жюри присяжных. И еще Эрл, который будет приводить приговор в исполнение. То есть, я хотел сказать, будет приводить в будущем. Само собой, это не касается случая с Блутгельдом, учитывая его сверхъестественные способности. — Только тут ему пришло в голову, что человека с подобными возможностями просто невозможно одолеть обычными методами. — Впрочем, как и Хоппи… невозможно даже представить, что кто-то попытается прикончить его — скорее всего, ничего из этого не выйдет.
При этой мысли его даже передернуло.
— В чем дело, Орион? — подозрительно спросил Кас Стоун.
— Нет, ничего, — ответил Орион Строд. — Просто задумался о том, как мы можем еще отблагодарить Хоппи — ведь он буквально спас всех нас от неминуемой гибели.
Присутствующие одобрительно закивали, и принялись перешептываться, обсуждая, как им отблагодарить Хоппи.

Джордж Келлер, заметив, как побледнела его супруга, наклонился к ней и спросил:
— Ты в порядке? — С этими словами, он попытался обнять ее за плечи, но она отстранилась.
— Нет, просто устала, — ответила Бонни. — По-моему, когда начались все эти взрывы, я, с перепугу, пробежала целую милю. Хотела увидеть Хоппи.
— А с чего ты взяла, что это сделал Хоппи? — спросил Келлер.
— О, — отозвалась она. — Да ведь все же это знают. Мало кто из нас сомневался, что только он обладает такого рода способностями. Все поняли это, как только… — Тут она запнулась, — я поняла это, как только увидела взрывы. — С этими словами, она взглянула на мужа.
— С кем ты тогда была? — спросил Джордж.
— С Барнсом. Мы собирали грибы в дубравах вдоль дороги на Медвежье Ранчо.
Джордж Келлер прокомментировал:
— Лично я очень боюсь Хоппи. Сама посмотри — он даже и не явился. По-моему, он всех нас презирает. Да и вообще, он всегда опаздывает на встречи в Холле… ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Ты согласна со мной? И чем дальше — тем больше, по мере того, как усиливаются его возможности.
— Не исключено, — пробормотала Бонни.
— И как, по-твоему, что будет с нами потом? — спросил Джордж. — Теперь, когда Блутгельда больше нет? Проблема для всех закрыта, теперь мы в относительной безопасности. Может, стоит сообщить Дэнджерфилду, чтобы он известил об этом всех остальных?
— Думаю, это может сделать и Хоппи, — негромко отозвалась Бонни. — Он может сделать все, что угодно. Почти все.
Сидящий на председательском месте Орион Строд постучал, призывая собравшихся к вниманию.
— Кто хотел бы стать членом делегации, которая отправится к Хоппи, и сообщит ему о том, как мы собираемся вознаградить его за подвиг, и выразить ему нашу благодарность? — Он обвел взглядом собравшихся. — Желающие есть?
— Я пойду, — сказал Эндрю Гилл.
— И я тоже, — подхватил Фред Куинн.
Бонни сказала:
— И я.
Джордж шепнул ей на ухо:
— А ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь?
— Само собой, — вяло откликнулась она. — Я уже в полном порядке. Если не считать царапины на лбу. — Она машинально коснулась повязки.
— А вы что скажете, миссис Толлмен? — — спросил тем временем Строд.
— Да, я тоже пойду, — ответила миссис Толлмен, хотя голос ее изрядно дрожал.
— Страшно, что ли? — Спросил Строд.
— Ага, — кивнула она.
— А почему?
Миссис Толлмен, поколебавшись, ответила:
— Даже… сама не знаю, Орион.
— Ничего, я и сам пойду, — подбодрил ее Строд. — Таким образом, набирается пятеро — трое мужчин, и две женщины. По-моему, как раз то, что нужно. Прихватим с собой бренди и сиагареты, а обо всем остальном просто расскажем — о мемориальной доске, насчет назначения президентом Совета, и председателем… ну и обо всем прочем.
— А может, — негромко вмешалась Бонни, — нам стоило бы послать делегацию, которая забила бы его до смерти камнями?
Джордж Келлер на мгновение запнулся, потом сказал:
— Милая, прошу тебя, ради Бога…
Я серьезно, — ответила Бонни.
— Ты ведешь себя совершенно непредсказуемо, сказал Джордж,
рассерженный и удивленный — он явно не понял, что она имеет в виду. — В чем дело?
— Не обращай внимания, — сказала она, — пользы от этого все равно бы не было. — Хоппи размазал бы нас по земле, еще до того, как мы пришли бы к его хижине. Может, даже, он испепелит меня прямо сейчас. — Она улыбнулась. — За эти слова.
— Тогда, может, лучше помолчишь? — Джордж с ужасом уставился на нее.
— Ладно, помолчу, — ответила Бонни. — Буду нема, как рыба. Мне вовсе не захочется быть сперва подброшенной в воздух, а потом размазанной по земле, как это произошло с Джеком.
— Да уж. Пожалуй… — Келлера явно била дрожь.
— Ты просто трус — спокойно ответила она. — Скажешь, нет? Удивляюсь, как я этого не сознавала раньше. Может быть, я именно поэтому все время к тебе так относилась.
— И как же именно?
В ответ Бонни лишь улыбнулась, но ничего не ответила. На лице ее красовалась жесткая, ненавидящая и холодная улыбка — такое он видел впервые и не понимал, чем она вызвана. Он отвернулся, раздумывая о том, правдивы ли те слухи, которые ходили о его жене все эти годы. Ведь сейчас она была столь холодна, столь непреклонна. Джордж Келлер почувствовал, насколько он несчастен.
— Господи, — произнес он, — неужели ты называешь меня трусом лишь потому, что мне не хотелось бы видеть, как мою жену размазывают по земле?
— Это мое тело, и моя жизнь, — ответила Бонни. — И я вправе распоряжаться ими по своему усмотрению. Я не боюсь Хоппи — в принципе, на самом деле я боюсь его, но не хочу выказывать этого, если только ты способен заметить разницу. Я легко отправлюсь к его рубероидному домику и посмотрю прямо ему в глаза. Я, конечно, поблагодарю его, но, заодно, и предупрежу, что в будущем ему придется быть куда более осторожным. И что мы будем настаивать на этом.
Джордж не мог не восхищаться ей.
— Да, именно так и сделай, — кивнул он. — Это, пожалуй будет самым правильным. Он должен знать, как мы к нему относимся.
— Спасибо, — негромко ответила она. — Большое тебе спасибо, Джордж, за поддержку. — С этими словами Бонни отвернулась и стала слушать Ориона Строда.
Джордж Келлер вдруг почувствовал, что несчастен, как никогда в жизни.

Сначала предстояло наведаться на фабрику Эндрю Гилла, и прихватить там сигареты и «пятизвездочное». Бонни, Орион Строд и Гилл вышли из Форестер-Холла и вместе пошли по дороге. Они сознавали, какая серьезная ответственность на них лежит.
— А что это за совместный бизнес, который вы затеваете с Маккончи? — спросила Бонни у Эндрю Гилла.
Гилл ответил:
— Стюарт собирается автоматизировать мое производство.
Она недоверчиво переспросила:
— И, наверное, вы собираетесь через спутник рекламировать продукцию, да? Раньше их еще называли рекламными роликами. Это было неплохо. Может я даже что-нибудь для вас бы сочинила.
— Разумеется, — ответил Гилл, — если это пойдет на пользу бизнесу.
— Так вы это серьезно — насчет автоматизации. — Бонни только сейчас начала осознавать, что, возможно, он вовсе и не шутит.
Эндрю сказал:
— Узнаю побольше после того, как встречусь с его боссом в Беркли. Мы со Стюартом собираемся наведаться к нему в ближайшие дни. Целую вечность не бывал в Беркли. Стюарт говорит, город понемногу отстраивается — конечно, таким как раньше он уже не будет. Впрочем, может быть и будет.
— Сомневаюсь, — заметила Бонни. — Но мне в общем-то — все равно. Этот городишко мне никогда особенно не нравился.
Оглянувшись, и убедившись, что Орион их не слышит, Гилл сказал ей:
— Бонни, а почему бы тебе не съездить с нами?
Она удивленно спросила:
— С чего бы это?
— Думаю, тебе было бы полезно на некоторое время расстаться с Джорджем. А вполне возможно, и уйти от него насовсем. По-моему, так было лучше и для тебя, и для него.
Бонни кивнула:
— Да, возможно, но ведь… — Идея вдруг показалась ей совершенно нелепой, да и вообще разговор зашел слишком далеко. Впрочем, кривить душой тоже было нечего. — Но тогда ведь все узнают, — сказала она. — Тебе не кажется?
— Да все и так все знают, Бон.
— Вот как! — Она смущенно кивнула. — Что ж, для меня это настоящий сюрприз. Очевидно, до сих пор я пребывала в приятном заблуждении.
— Поехали с нами в Беркли, — сказал Гилл, — и начнешь все заново. В каком-то смысле и для меня это станет началом новой жизни. Это будет означать, что пришел конец тупому скручиванию сигарет вручную, по штучке на крошечной машинке. Наконец я стану хозяином самой настоящей фабрики в полном смысле этого слова — в довоенном смысле.
— В довоенном, — эхом отозвалась Бонни. — А хорошо ли это?
— Разумеется, — воскликнул Гилл. — Я чертовски устал, мне опротивело делать их вручную. Я годами мечтал как-то освободиться от этого, а Стюарт указал мне путь. — С этими словами Эндрю скрестил пальцы на удачу.
Вскоре они дошли до фабрики, в цехе рабочие как всегда скручивали сигареты. Бонни подумала: «Так вот, значит, как — эта часть нашей жизни очень скоро навсегда уйдет в прошлое. А жаль, я всегда была сентиментальной, и мне будет ее не хватать. Но, в принципе, Эндрю прав. Такой способ производства — это не дело. Слишком уж монотонно, слишком медленно. Кроме того, и сигарет-то в сущности получается кот наплакал. С настоящим оборудованием Эндрю мог бы обеспечивать всю страну, конечно при наличии соответствующего транспорта и средств доставки».
Тем временем, Стюарт Маккончи нагнулся над бочкой гилловского эрзац-табака и внимательно разглядывал содержимое. «Да, — подумала Бонни, — похоже, он или уже знает рецептуру смеси, или она ему попросту ни к чему».
— Скажите, а вы в состоянии будете продавать крупные партии сигарет? Ведь машины будут производить их во много раз больше. Вы продумали эту часть?
— Да, — ответил Маккончи. — Мы составили целый план реализации в массовом масштабе. Мой босс, мистер Харди…
— Ради Бога, только не читайте мне лекцию о сбыте! — перебила его Бонни. — Раз говорите, что все продумали — я верю вам на слово, а спросила просто так, из чистого любопытства. — Она окинула его критическим взглядом. — Энди хочет, чтобы я поехала с вами в Беркли. Вы тоже не против?
— Ну, разумеется, — растерянно протянул он.
— Я могла бы стать у вас секретаршей, — сказала Бонни. В вашей центральной конторе. Где-нибудь в самом центре, ведь так? — Она рассмеялась, но ни Стюарт Маккончи, ни Гилл к ней не присоединились. — Это что, запретная тема? — поинтересовалась она. — Похоже, мои шутки затрагивают самое святое для вас. Если так, то прошу прощения.
— Да нет, все в порядке, просто нам предстоит еще очень много чего обсудитть — осталась целая куча нерешенных проблем.
— Ладно, может, я с вами и поеду, — сказала Бонни. — Не исключено, что это как-то поможет мне решить финансовые проблемы.
Настала очередь Маккончи подозрительно уставиться на нее.
— А какие у вас, собственно, проблемы? Здесь прекрасное место для воспитания дочери, а при том, что ваш супруг — директор…
— Ой, умоляю, — перебила Бонни, — только не надо расписывать, как у меня все здорово. Прошу вас! — Она отошла к Гиллу, который, тем временем укладывал предназначенные для вручения Хоппи сигареты в металлическую коробку.
«Насколько же, все-таки, наивен мир, — думала Бонни. — Даже и сейчас, после того, что с ним произошло. Гилл хочет излечить меня от моей неугомонности. Стюарт Маккончи представить себе не может, что мне может хотеться чего-то, чего я уже здесь не имею. Хотя, возможно, это они правы, а я — нет. Может быть, я излишне усложняла свою жизнь…может, в Беркли найдется машина, которая спасет и меня. Возможно, какой-нибудь автомат решит все мои проблемы и они канут в небытие».
Усевшись за стол. Орион Строд писал речь, с которой собирался обратиться к Хоппи. Бонни улыбнулась, подумав о том, насколько же все это серьезно. «Интересно, произведет ли это впечатление на самого Хоппи? Приятно ему будет, или, напротив, он почувствует к ним лишь презрение? Нет, — решила она, — скорее, он все же будет доволен. Так подсказывает моя интуиция. Больше всего на свете ему хотелось именно таких почестей. Всеобщего признания — Хоппи будет страшно горд.
Интересно, а сам он готовится к нашему приходу? — подумала Бонни. Умылся, побрился, надел свежую рубашку… и с нетерпением ждет, когда же мы, наконец, появимся. Считает ли он, что это — величайшее достижение его жизни, так сказать, пик карьеры?
Она попыталась мысленно представить себе калеку. Хоппи каких-то несколько часов назад убил человека, а из того, что говорила Эди — да и буквально все считали так же — была уверена, что он убил и очечника. Городской крысолов, — сказала она себе, и ее даже передернуло. Кто же будет следующим? И будут ли его снова поздравлять, как сегодня, за каждого следующего?
Может, нам придется устраивать такие же пышные церемонии еще много-много раз, — подумала Бонни. И решила: Нет, поеду-ка я в Беркли. Больше всего на свете мне хочется оказаться как можно дальше отсюда.
И, мысленно добавила она, как можно скорее. Если удастся, то прямо сегодня. Прямо сейчас. Сунув руки в карманы пальто, Бонни поспешно вернулась с Стюарту Маккончи и Гиллу; они о чем-то разговаривали, а она стояла рядом, и с интересом слушала.

Доктор Стокстилл с сомнением сказал калеке:
— А ты уверен, что он меня слышит? Передатчик точно дотягивается до спутника? — Он еще раз недоверчиво дотронулся до кнопки микрофона.
— Стопроцентной гарантии, что он вас слышит, я, конечно, дать не могу, — усмехнулся Хоппи. — Но я абсолютно уверен только в том, что перед вами пятисотваттный передатчик; по прежним понятиям это не больно-то много, но вполне достаточно для связи со спутником. Я связывался с ним неоднократно. — Он улыбнулся своей острой, напряженной улыбкой, а в умных серых глазах засверкали огоньки. — Так что, давайте. Интересно, есть у него там, наверху кушетка для психоанализа, или нет? — С этими словами, калека рассмеялся.
Доктор Стокстилл заметил:
— Ничего, обойдемся и без кушетки. — Он нажал кнопку микрофона, и произнес:
— Мистер Дэнджерфилд, с вами говорит врач — отсюда, снизу, из Уэст-Марино. Меня крайне беспокоит ваше состояние. Впрочем, как и всех остальных людей на планете. Вот я подумал, что, возможно смог бы вам помочь.
— Скажите ему правду, — вмешался Хоппи. — Объясните, что вы — психоаналитик.
Доктор Стокстилл осторожно сказал в микрофон:
— Раньше я был психиатром и психоаналитиком. Теперь же, разумеется — самый обычный практикующий врач. Вы меня слышите? — Но из динамика слышался лишь треск статики. — Нет, похоже он меня не слышит, — разочарованно заметил он Хоппи.
— Для установления связи всегда требуется время, — пояснил Хоппи. — Попробуйте еще раз. — Он хихикнул. — Так вы, значит, считаете, будто проблемы у него в голове, да. Ипохондрия. А вы уверены? Впрочем, больше вам ничего не остается, поскольку, если причина не этом, то вы все равно ничем не сможете ему помочь.
Доктор Стокстилл снова нажал кнопку микрофона, и начал:
— Мистер Дэнджерфилд, с вами говорит Стокстилл из графства Марино, из Калифорнии. Я — врач. — Все это уже стало казаться абсолютно безнадежным. Зачем продолжать? Хотя, с другой стороны…
— Скажите ему насчет Блутгельда, — неожиданно посоветовал Хоппи.
— Хорошо, — кивнул Стокстилл. — Сейчас скажу.
— Можете назвать ему мое имя, — сказал Хоппи. — Скажите, что это я его прикончил. А хотите знать, доктор, как он вам на это ответит? — Тут калека как-то внезапно переменился в лице и заговорил голосом Уолта Дэнджерфилда: — А знаете, друзья мои, мне только что сообщили очень, очень хорошую новость…думаю, вы все будете рады ее услышать. А заключается она вот в чем… — Тут калека замолчал. Поскольку из динамика послышались какие-то звуки.
— … слышите меня, доктор? Это Уолт Дэнджерфилд.
Доктор Стокстилл тут же отозвался:
— Слышу вас хорошо. Дэнджерфилд, я хотел расспросить вас о характере мучающих вас болей. У вас на спутнике есть бумажный пакет? Мы с вами попробуем провести небольшой курс лечения двуокисью углерода. Возьмите пакет и дуйте в него. Выдыхайте в него, а потом вдыхайте. Таким образом, вскоре вы будете дышать чистой двуокисью углерода. Вы меня понимаете? Сам по себе способ кажется довольно примитивным, однако основан на вполне серьезной научной базе. Видите ли, избыток кислорода дает толчок некоторым реакциям в промежуточном мозгу, из-за которых вегетативная нервная система попадает в порочный круг реакций. Одним из симптомов гиперактивности вегетативной нервной системы является усиление перистальтики, и, вполне возможно, причиной вашего недуга является именно она. В медицине это называется тревожным симптомом.
Услышав это, калека только покачал головой, развернулся и отъехал в другой конец комнаты.
— Извините… — голос из динамика был едва слышен. — Я не совсем понял, доктор. Вы сказали дышать в бумажный пакет? А полиэтиленовый подойдет? Я не задохнусь? — Тут голос Дэнджерфилда стал неуверенным, а затем последовал вопрос: — Скажите, а никак нельзя синтезировать фенобарбитал из тех препаратов, которые у меня имеются? — Я мог бы продиктовать вам перечень, и, возможно… — Тут его голос совершенно заглушила статика. Когда снова стали различимы его слова, он говорил уже о чем-то другом. «Возможно, — подумал доктор Стокстилл, — он потихоньку теряет рассудок».
— Одиночество в космосе, — начал доктор, — оказывает разрушительное воздействие на мозг, и со временем выливается в так называемую «космическую болезнь». Для нее характерно вызванное невесомостью тревожное состояние, вызывающее реакции на соматическом уровне. — Говоря это, он вдруг понял, что делает все неправильно; что он уже проиграл. Калека отъехал подальше — ему, видимо, было просто противно слушать всю эту дребедень. — Мистер Дэнджерфилд, — сказал Стокстилл, — я просто пытаюсь разорвать этот порочный круг, и, возможно, углекислый газ поможет нам в этом. А когда нам удастся побороть напряжение, мы сможем начать собственно психотерапию, включая воспроизведение забытых травмирующих вашу психику воспоминаний.
Диск-жокей сухо ответил:
— Видите ли, доктор, травмирующие мою психику воспоминания вовсе не забыты; я и посейчас все прекрасно помню. Не поверите, но я буквально окружен ими. Это — своего рода клаустрофобия, и я переношу ее очень, очень плохо.
— Клаустрофобия, — сказал доктор Стокстилл, — представляет собой фобию, связанную с промежуточным мозгом, и является одной из форм нарушения пространственного восприятия. Более того, она связана с панической реакцией на реальную или воображаемую опасность. Словом, это подсознательное желание бежать от нее.
Дэнджерфилд спросил:
— Интересно, доктор, но куда же мне бежать? Давайте же будем реалистами. Как, во имя всего святого, может мне помочь психоанализ? Я болен, мне нужна операция, а не тот бред, который вы тут несете.
— А вы уверены, — спросил Стокстилл, чувствуя полную беспомощность и понимая, насколько глупо все происходящее. — Поймите, возможно это займет некоторое время, но мы с вами по крайней мере уже установили первичный контакт. Вы знаете, что я пытаюсь вам помочь, а я знаю, что вы меня слушаете. — Надеюсь, вы меня действительно слушаете, сказал он про себя. — Таким образом, с моей точки зрения. Мы уже кое-чего добились.
После этих слов он немного подождал. Но из динамика не доносилось ни звука.
— Алло, Дэнджерфилд! — Сказал он в микрофон.
Тишина.
За его спиной калека заметил:
— Он либо отключился, либо спутник вышел из зоны приема. А вы и впрямь считаете, что можете ему помочь?
— Если честно, не знаю, — признался Стокстилл. — Но попробовать стоит.
— Если бы вы начали все это с год назад…
— Да кто же тогда мог предположить. — Ведь тогда Дэнджерфилд для нас был чем-то самим собой разумеющимся — вроде солнца в небе, вдруг осознал Стокстилл. А сейчас, как верно заметил Хоппи, уже немного поздно.
— Может завтра повезет, сказал Хоппи, на губах которого змеилась едва заметная — почти что издевательская ухмылка. И все же Стокстилл подметил в ней какую-то глубокую печаль. То ли Хоппи жалел его самого, то ли ему было жаль затраченных впустую усилий. А может, он искренне сочувствовал человеку в пролетающем над их головами спутнике? Трудно сказать.
— Да, завтра продолжим, — сказал доктор.
В дверь постучали.
Хоппи сказал:
— Похоже, к нам делегация. — На его худом лице появилась широкая довольная улыбка. Даже само лицо как будто раздалось вширь и потеплело. — Прошу прощения. — Он направил мобиль к двери, протянул манипулятор и открыл ее.
За дверью стояли Орион Строд, Эндрю Гилл, Касс Стоун, Бонни Келлер и миссис Толлмен. Они явно нервничали и вообще были не в своей тарелке.
— Харрингтон, — сказал Строд, — у нас для тебя кое-что есть. Этакий небольшой подарок.
— Отлично! — обернувшись к Стокстиллу, улыбнулся Хоппи. — Ну как, убедились? — сказал он доктору. — Я же говорил. Это их благодарность. Входите, входите. Я вас ждал. — Он пошире открыл дверь, и они прошли в хижину.
— Что вы тут делали? — спросила доктора Стокстилла Бонни, заметив его стоящим с микрофоном у передатчика.
— Пытался связаться с Дэнджерфилдом.
— Терапия? — Спросила она.
— Да, — кивнул он.
— Похоже, не слишком удачно?
— Ничего, завтра попробую снова, — сказал Стокстилл.
Орион Строд, на мгновение забыв о цели их прихода, заметил Стокстиллу:
— Правильно, правильно, вы же были психиатром.
Хоппи нетерпеливо вмешался:
— Так что же мне тут принесли? — Он бросил взгляд на стоящего позади Строда Гилла, и заметил коробку с сигаретами и ящик бренди. — Это все мне?
— Да, — ответил Гилл. — В знак нашей признательности.
Тут же и коробка и ящик выскользнули из его рук. Эндрю растерянно мигая, следил, как они подплыли по воздуху к Хоппи и медленно опустились на пол прямо перед мобилем. Калека тут же открыл и то, и другое манипуляторами.
— Ээээ, — смущенно начал Строд, — мы еще хотели кое-что тебе сказать. Ничего, если прямо сейчас? — Он с опаской смотрел на Хоппи.
— Так, а что еще? — Оторвался наконец от подарков Хоппи. — Что вы еще принесли, чтобы отплатить за услугу?
Бонни, наблюдающей за происходящим, пришло в голову, что она никогда не представляла, насколько же он все-таки ребенок. Просто маленький ребенок… конечно, мы должны были принести намного больше, все подарки следовало красиво упаковать, перевязать ленточками, и украсить веселыми открытками. Его ни в коем случае нельзя было разочаровывать , вдруг осознала она. Ведь от его настроения зависит наша жизнь.
— Так что, больше ничего нет? — раздраженно осведомился Хоппи.
— Сейчас пока, нет, — сказал Строд. — Но обязательно будет. — Он окинул взглядом остальных членов делегации. — Настоящие подарки, Хоппи, требуется тщательно подготовить. А это — только начало.
— Понятно, — отозвался калека. Но, похоже, не особенно поверил услышанному.
— Честно-честно, Хоппи, — поспешно сказал Строд. — Святая, истинная правда.
— Я не курю, — сказал Хоппи, разглядывая сигареты. Взяв пригоршню «ярлыков», он раздавил их в манипуляторе и ссыпал на пол. — От этого бывает рак.
— Ну, видишь ли, — начал Гилл, — это с одной стороны. — А с другой…
Калека усмехнулся:
— Сдается мне, что это все, что вы собираетесь мне дать, — сказал он.
— Да нет же, — уверил его Строд. — Будет еще куча всего.
В хижине воцарилось молчание, нарушаемое лишь треском статики из динамика.
Из угла комнаты вверх поднялся какой-то предмет — большая лампа для передатчика — поплыл по воздуху вперед, ударился об стену и громко взорвался, засыпав присутствующих осколками стекла.
— Да нет же, — передразнил Хоппи Строда его низким звучным голосом. — Будет еще куча всего.

Глава 15

Тридцать шесть часов Уолт Дэнджерфилд провалялся на койке в каком-то полубессознательном состоянии. Теперь он точно знал, что у него никакая не язва; это был сердечный приступ, и возможно, очень скоро он его убьет. Несмотря на все то, что говорил этот психоаналитик Стокстилл.
Передатчик спутника продолжал раз за разом транслировать легкую концертную музыку. Нежные звуки струн создавали иллюзию комфорта и довольства. У Дэнджерфилда не было сил даже подняться и пойти выключить музыку.
«Тоже мне, доктор выискался, — с горечью думал Уолт. — Не нашел ничего лучшего, как предложить бумажный пакет. Это было похоже на сон… едва слышный голос, исполненный такой уверенности в себе. И каково же оказалось разочарование».
Сообщения поступали со всего мира — по мере того, как спутник кружился вокруг него по орбите. Его записывающее оборудование ловило их и снова отправляло, но и только. Отвечать Дэнджерфилд больше не мог.
«Думаю, надо сказать им, — подумал он. — Похоже, время пришло — время, которого мы ожидали, все мы — наконец пришло».
Он на четвереньках добрался до кресла перед микрофоном, кресла из которого он целых семь лет общался с родной планетой. Немного посидев и отдышавшись, Уолт включил один из маленьких магнитофонов, взял микрофон и принялся диктовать послание, которое, когда он наговорит его до конца, будет непрерывно транслироваться вместо концертной музыки.
— Друзья мои, с вами говорит Уолт Дэнджерфилд. Хотелось бы поблагодарить всех вас за то чудесное время, которое мы с вами провели в разговорах. Это помогало нам чувствовать, что все мы вместе. Однако, боюсь, что эта моя хворь больше не позволит мне продолжать делать то, что я делал все эти годы. Поэтому с превеликим сожалением должен заявить, что разговариваю с вами в последний раз… — Он с трудом продолжал говорить, аккуратно подбирая слова, стараясь, чтобы им, его слушателям там, внизу, было не так горько. Тем не менее, он сказал им правду, он сказал, что ему, похоже, пришел конец, и что теперь они должны найти какой-то другой способ общения друг с другом, научиться обходиться без него. Закончив, он выключил микрофон, и устало, по давней привычке прокрутил записанное.
Но лента оказалась пуста. На ней не было абсолютно ничего, хотя он говорил около пятнадцати минут.
Очевидно, что-то случилось с оборудованием, но сейчас ему было все равно; он снова включил микрофон, перещелкнул несколько переключателей на пульте, на сей раз, решив передать свое послание напрямую. А уже жители того района, на который велась передача, как-нибудь разнесут его послание дальше. Другого выхода он не видел.
— Друзья мои, — снова начал он, — Это Уолт Дэнджерфилд. У меня для вас плохие новости, но… — И только тут он понял, что говорит в мертвый микрофон. Динамик над головой молчал; значит, передача не велась. В противном случае, он слышал бы собственный голос.
Сидя и пытаясь понять, в чем дело, он заметил кое-что еще, кое-что куда более странное и зловещее.
Вся окружающая его аппаратура работала. Причем, судя по всему, работала уже некоторое время. Высокоскоростные магнитофоны, которыми он никогда не пользовался, теперь бешено крутились — в первый раз за семь лет. Уставясь на них, Уолт заметил, как щелкнули реле, один магнитофон замер, зато заработал другой, только уже на обычной скорости.
«Ничего не понимаю, — сказал он себе. Что происходит? »
Очевидно, системы принимали сигнал на высокой скорости, а теперь один из них начал воспроизводить записанное. Но кто все это запустил? Только не он. Приборы показывали, что передатчик спутника включен, идет передача. В тот момент, когда он понял, что информация, уловленная и записанная, теперь транслируется, динамик над его головой ожил.
— Так, так, так, — с усмешкой произнес голос — его собственный голос. — С вами снова ваш старый приятель, Уолт Дэнджерфилд. Прошу прощения за эту концертную музыку, обещаю, такого больше не повторится».
«Когда же я говорил такое? — недоуменно спросил он себя, оцепенев в кресле, и растерянно слушая. Он был потрясен и озадачен. Голос был так похож на его собственный, так жизнерадостен. Разве я мог бы сейчас так говорить? Так бодро говорить я мог разве что много лет назад, когда еще был здоров, и она еще была жива.
— Короче, — продолжал голос, — то легкое недомогание, о котором я вам говорил… видно, в кухонном шкафу завелась прожорливая мышь. Думаю, вы умерли бы со смеху, представляя, как Уолт Дэнджерфилд со шваброй гоняется по спутнику за мышью, но примерно так все и было. Короче говоря, часть моих запасов оказалась испорченной, а я и не заметил… во всяком случае, брюхо мне прихватило. Однако, — тут он услышал свой собственный знаменитый смешок, — я уже в полном порядке. Знаю, вы будете рады услышать это, все вы — те, кто нашел возможность прислать мне пожелания выздоровления. Я очень вам благодарен за это».
Поднявшись с кресла перед микрофоном, Уолт Дэнджерфилд с трудом доплелся до койки, улегся, закрыл глаза, и снова принялся размышлять об этой боли в груди, и о том, что же она означает. «При стенокардии, — думал он, — боль такая, будто на грудь давит огромный кулак. У меня же боль скорее острая. Если бы я мог сейчас еще раз проглядеть те медицинские микрофильмы… возможно, я просто пропустил что-то важное. Например, боль сосредоточена непосредственно за грудиной, а не левее. Что это может означать?
А может, ничего страшного и нет? — подумал Дэнджерфилд, снова поднимаясь с койки. Может, Стокстилл, этот психиатр, который советовал дышать углекислым газом, прав? Может, причина действительно кроется в психике. Сказались столько лет одиночества?
Впрочем, нет, не похоже. Уж слишком эта боль реальна».
В болезни его удивляла еще одна вещь. Поскольку, несмотря на все усилия понять, чем подобное может быть вызвано, Уолт так и не пришел ни к какому выводу. Дэнджерфилд даже не удосужился сказать об этом нескольким врачам, с которыми консультировался. А теперь было уже слишком поздно, поскольку он был так болен, что был не в состоянии управляться с передатчиком.
А странность эта заключалась в том, что боль всегда усиливалась именно тогда, когда спутник пролетал над Северной Калифорнией.

Среди ночи Эди Келлер неожиданно разбудил возбужденное бормотание Билла.
— Чего тебе? — Сонно спросила сестра, пытаясь понять, что брат там такое лопочет. Она села на кровати, протирая глаза, а тем временем бормотание перешло в настоящий визг.
— Хоппи Харрингтон! — буквально вопил внутри нее Билл. — Он захватил спутник! Хоппи захватил спутник Дэнджерфилда! — Он возбужденно верещал, повторяя это снова и снова.
— А ты откуда знаешь?
— Потому что так говорит мистер Блутгельд. Он сейчас хоть и далеко внизу, но по-прежнему видит все, что происходит у нас наверху. Он о нас все знает. И ненавидит Хоппи, потому что тот его убил.
— А как там сам Дэнджерфилд? — спросила она. — Еще не умер?
— По крайней мере, внизу его нет, — после довольно продолжительной паузы ответил брат. — Похоже, пока нет.
— И кому я должна об этом рассказать? — спросила Эди. — Насчет Хоппи и спутника?
— Расскажи маме, — посоветовал брат. — И лучше прямо сейчас.
Выбравшись из постели, Эди пересекла холл, подошла к двери спальни родителей, приоткрыла ее и позвала:
— Мама, мне надо тебе кое-что сказать… — и тут же осеклась, поскольку матери в спальне не было. В постели был только один человек — ее отец. А мать — девочка мгновенно это поняла — ушла и больше никогда не вернется.
— Где она? — спросил внутри нее Билл. — Я знаю, что ее здесь нет. Я всегда ее чувствую.
Эди медленно прикрыла дверь спальни. «Что же мне делать? — спросила она себя, и, оглушенная, поплелась обратно, дрожа от ночного холода.
— Да тише ты! — шикнула она на Билла, и его бормотание стало немного потише.
— Ты должна найти ее, — сказал Билл.
— Не могу, — отозвалась Эди, поскольку знала, что это безнадежно. — Дай мне лучше подумать, как быть дальше, наконец сказала она, возвращаясь в свою комнату к халату и тапочкам.

Бонни заметила Элле Харди:
— Какой у вас уютный дом. И все же, оказавшись в Беркли после стольких лет, испытываешь какое-то странное чувство. — Она просто смертельно устала. — У меня буквально слипаются глаза, — сказала Бонни. Было два часа ночи. Взглянув на Эндрю Гилла и Стюарта, она заметила: — Ну и быстро же мы сюда добрались, верно? Даже еще год назад такое путешествие оказалось бы на три дня дольше.
— Точно, — подтвердил Гилл и зевнул. Он тоже выглядел усталым. Почти все дорогу он правил лошадьми, поскольку повозка принадлежала ему.
Мистер Харди сказал:
— Видите ли, миссис Келлер, обычно мы как раз в это время настраиваемся на спутник.
— Вот как, — сказала она. Ей было плевать на спутник, но, по-видимому, это было неизбежно — им просто из вежливости придется послушать хотя бы несколько минут. — Значит вы здесь ловите передачи два раза в день.
— Да, — подтвердила миссис Харди, — и, честно говоря, не жалеем о том, что слушаем эти поздние передачи, хотя последние несколько недель… — она взмахнула рукой. — Думаю, вы и сами знаете — Дэнджерфилд серьезно болен.
Несколько мгновений все молчали.
Заговорил Харди:
— Как ни горько об этом говорить, мы уже пару дней не можем его поймать. Все время играет только классическая музыка, которая передается явно автоматически снова и снова… — Он обвел всех четверых взглядом. — Поэтому мы и возлагаем столько надежд на сегодняшний ночной сеанс.
Про себя Бонни подумала, что им завтра предстоит куча дел, и, тем не менее, он прав: мы должны потерпеть. Мы должны знать, что происходит на спутнике — слишком это важно для всех нас. Бонни стало грустно».Уолт Дэнджерфилд, — думала она, — неужели ты там умираешь совершенно один? А, может, ты уже мертв, а мы об этом не знаем? Интересно, неужели музыка теперь будет передаваться вечно? — продолжала размышлять она. — По крайней мере, до тех пор, пока спутник не упадет обратно на землю, или его не унесет в пространство, и он не сгорит на Солнце?»
— Пожалуй, пора, — взглянув на часы, сказал Харди. Он подошел к приемнику, и аккуратно включил его. — Уж очень долго эта штука нагревается, — пожаловался Харди. — По-моему, одна из ламп садится. Мы уже просили, чтобы из Ассоциации умельцев Западного Беркли прислали мастера, так они ответили, будто загружены по горло. Я бы и сам посмотрел в чем дело, но… — Он виновато пожал плечами. — Прошлый раз, когда я пытался починить его, стало только хуже.
— Вы так до смерти напугаете мистера Гилла, — заметил Стюарт.
— Да нет, — возразил Гилл. — Я понимаю. У нас в Уэст-Марино то же самое. Приемниками занимаются только умельцы.
Обращаясь к Бонни, миссис Харди сказала:
— Стюарт говорит, будто вы здесь жили.
— Да, я некоторое время работала в радиационной лаборатории, — ответила Бонни. А потом университет направил меня в Ливермор. Но, конечно… — Она поколебалась. — Здесь все так изменилось. Сейчас Беркли просто не узнать. Пока ехали по городу, я не узнала почти ничего, кроме Сан-Пабло-авеню. Знаете все эти магазинчики — они выглядят совсем новыми.
— Так оно и есть, — подтвердил Дин Харди. Из приемника послышался треск статики и он приложил ухо к динамику. — Обычно мы принимаем передачи на частоте шестьсот сорок килогерц. Прошу прощения. — Он повернулся к ним спиной, внимательно вслушиваясь в треск.
— Зажгите лампу, — предложил Гилл. — При свете будет легче настраивать.
Бонни зажгла масляный светильник, про себя удивляясь, как это здесь, в относительно крупном городе, люди все еще зависят от такого примитивного осветительного прибора. Она-то была уверена, что уже давно восстановлено электроснабжение, во всяком случае частично. «А ведь в некоторых отношениях, — осознала она, — они отстали даже от Уэст-Марино. А если взять Болинас…»
— Ага, — вдруг произнес мистер Харди, прерывая поток ее мыслей. — Кажется, я его поймал. И это вовсе не музыка. — Он буквально сиял.
— Наконец-то, — обрадовалась миссис Харди. — Только бы ему стало получше. — Она тревожно стиснула руки.
Из динамика донесся такой знакомый, непринужденный дружелюбный голос:
— Эй, вы, ночные люди, там внизу подо мной. Как вы думаете, кто это говорит вам привет, привет, и еще раз привет, а? — Дэнджерфилд рассмеялся. — Верно, друзья, я снова на ногах, жив и здоров, и вам того же желаю. Как раз сейчас как бешеный нажимаю все эти разные кнопки, верчу ручки и все такое прочее. — В голосе его слышалась теплота, и у людей окружающих Бонни лица тоже посветлели, на них появились улыбки удовольствия от услышанного. В такт словам Дэнджерфилда люди медленно кивали.
— Слышали, что он сказал? — спросила Элла Харди. — Говорит, будто мол, ему получше. Да и по разговору слышно, что так оно и есть. Сразу ясно по голосу.
— Так-так-так, — протянул Дэнджерфилд. — А теперь, давайте посмотрим, какие у нас новости. Может, слышали о враге общества номер один, физика, которого мы все очень хорошо помним? Нашего старого приятеля доктора Блутгельда — или, может, лучше сказать доктора Смерть? Как бы то ни было, думаю, вы все уже знаете, что доктора Смерть с нами больше нет. Да-да, так оно и есть.
— Точно, ходили такие слухи, — взволнованно кивнул мистер Харди. — Один торговец, который прилетал сюда на аэростате из графства…
— Тссс! — прервала его Элла Харди, прислушиваясь.
— Уж поверьте мне, — продолжал Дэнджерфилд. — Некто в Северной Калифорнии разобрался с доктором С. Окончательно разобрался. И все мы сильно обязаны этому некто — обязаны по гроб жизни — поскольку, вы только представьте себе, друзья, этот некто — инвалид. И, тем не менее, ему удалось, то, что до сих пор не удавалось никому. — Теперь голос Дэнджерфилда был тверд и суров. Таким они его еще никогда не слышали. Слушатели недоуменно переглянулись. — Я говорю о Хоппи Харрингтоне, друзья мои. Как, разве вам не знакомо это имя? Очень жаль, поскольку, если бы не Хоппи, никого из вас уже не было бы в живых.
Харди, нахмурившись и потирая подбородок, вопросительно взглянул на Эллу.
— Этот Хоппи Харрингтон, — продолжал Дэнджерфилд, — достал Доктора С на расстоянии в добрых четыре мили, причем запросто. Вам наверняка покажется невероятным, что человек может дотянуться до другого человека и разделаться с ним на расстоянии в четыре мили, верно, ведь, ребята? Ведь это оооооочень длинные руки, разве не так? Причем очень сильные руки, да? Ладно, тогда открою вам еще одну, еще более страшную тайну. — Голос стал доверительным, он упал едва ли не до задушевного полушепота. — У Хоппи вообще нет ни рук, ни ног. — Тут Дэнджерфилд замолчал.
Бонни негромко заметила:
— Эндрю, скажи, это же он, да?
Обернувшись к ней, Гилл ответил:
— Конечно, дорогая. Думаю, да.
— О ком вы? — спросил Стюарт Маккончи.
Тут снова зазвучал голос из динамика. Теперь он был гораздо спокойней, но, в то же время, и куда более мрачней. Он стал ледяным и каким-то пустым. — Была сделана попытка отблагодарить мистера Харрингтона за подвиг. Правда, не слишком щедро. Пригоршня сигарет и несколько бутылок паршивого виски — если это вообще можно назвать «благодарностью». Ну, и еще несколько сбивчивых фраз, произнесенных дешевым местным политиканом. Вот и все — и это в благодарность человеку, который спас всех нас. Думаю, они решили…
Элла Харди заметила:
— Нет, это не Дэнджерфилд.
Обращаясь к Гиллу и Бонни, мистер Харди спросил:
— Кто это? Скажите же?
Бонни ответила:
— Это — Хоппи. — Гилл согласно кивнул.
— Неужели он там, — спросил Стюарт. — На спутнике?
— Не знаю, — ответила Бонни. Да и какое это имело значение? — Он взял его под свой контроль — вот что важно. «А мы-то думали, будто, уехав в Беркли, избавимся от всех проблем, — подумала она. — И что избавимся от Хоппи». — Впрочем, это меня ничуть не удивляет, — сказала она вслух. — Он готовился к этому очень давно.
— Впрочем, хватит об этом, — уже значительно более веселым тоном заявил голос из приемника. — Вы еще услышите о человеке, спасшем всех нас — я буду держать вас в курсе… старина Уолт никогда ничего не забывает. Ладно, а теперь давайте послушаем музыку. Как вы насчет настоящего кантри на пятиструнном банджо, а, ребята? Самое настоящее старинное американское кантри… «На ферме Пенни» в исполнении Пита Сигера, величайшего из исполнителей народных песен.
Последовала пауза, а потом из динамика полились звуки симфонической музыки.
Бонни задумчиво заметила:
— Видно, у Хоппи получилось не все. Остались какие-то цепи, которые он пока не контролирует.
Симфоническая музыка внезапно оборвалась. Снова наступила тишина, а потом в эфир полетело что-то, воспроизведенное на повышенной скорости. Писк и чириканье продолжались недолго и почти сразу прекратились. Бонни невольно улыбнулась. После этого, наконец, раздались звуки пятиструнного банджо.
Тяжело нынче в деревне,
Тяжело на ферме Пенни.

После вступительных аккордов банджо послышался простодушный тенор. Все пятеро по давней привычке внимательно слушали. Ведь они на протяжении целых семи лет зависели исключительно от передач Дэнджерфилда, они осознали это — радио стало буквально частью их естества, их привычной реакцией. И все же… — Бонни чувствовала, что окружающие ее люди испытывают чувство стыда и отчаяния. Никто из присутствующих до конца не понимал, что же именно произошло, лично же она ощущала лишь жалость к ним. Они снова получили своего Дэнджерфилда, и в то же время — нет; они получили лишь видимость, оболочку, но чем же это являлось по сути? Чем-то вроде какой-то нежити, вроде призрака — оно не было живым, не было осязаемым. Его можно было слышать, и, тем не менее, оно было пустым и мертвым. Оно обладало особенным качеством, как будто ледяной холод и одиночество объединились, чтобы заключить человека на спутнике в какой-то новый кокон. Оболочку, которая подгоняла живого человека под себя, и постепенно убивала его.
«Медленное убийство, постепенное уничтожение Дэнджерфилда, — размышляла Бонни, — было явно намеренным, и совершалось оно… нет, не из космоса, не откуда-то там, неизвестно откуда — нет, оно планомерно проводилось отсюда, снизу, с его родной планеты. Дэнджерфилд умер не от долгих лет одиночества; его сгубило планомерное воздействие с поверхности того самого мира, который он так старался объединить. Если бы Дэнджерфилд был в состоянии плюнуть на нас, — размышляла она, — сейчас он был бы жив. Именно в то время, когда он слушал нас, принимал наши послания, его убивали, а он и понятия об этом не имел.
Впрочем, скорее всего, он и сейчас об этом понятия не имеет, — решила она. — Скорее всего, все происходящее просто совершенно сбивает его с толку, если он только мало-мальски способен воспринимать окружающее.
— Это просто ужасно, — уныло заметил Гилл.
— Да, ужасно, — согласилась Бонни, — но неизбежно. Уж слишком он был уязвим там у себя на спутнике. Если бы этого не сделал Хоппи, то рано или поздно обязательно нашелся бы еще кто-нибудь.
— И что же нам делать? — спросил мистер Харди. — Если уж вы так уверены в этом, то, может, нам лучше…
— Ну, конечно же, — сказала Бонни, — мы уверены. Сомнений нет. А вы считаете, что мы должны послать к нему делегацию, и попросить его прекратить все это? Интересно, как бы он отреагировал на это. «Насколько близко мы вообще смогли бы подойти к этой его до боли знакомой хижине, прежде чем он бы нас уничтожил. Возможно, мы и сейчас находимся чересчур близко — даже сидя в этой комнате, — подумалось ей.
Нет, — продолжала размышлять Бонни, — ни за что на свете не стала бы к нему приближаться. Более того, по-моему, самое разумное — бежать, куда глаза глядят. Попробую уговорить Гилла, а если он не согласится, то — Стюарта, а не его, так еще кого-нибудь. Главное — не останавливаться, не оставаться подолгу на одном месте, и тогда, возможно, Хоппи меня не достанет. Сейчас я просто слишком испугана, и мне нет дела до остальных. Сейчас меня заботит лишь моя собственная участь».
— Послушай, Энди, — вслух сказала она. — Я хочу уехать.
— Хочешь сказать, из Беркли?
— Да, — кивнула она. — Вниз по побережью до Лос-Анджелеса. Я уверена, мы справимся. Мы доберемся дотуда, и будем в безопасности. Это точно.
Гилл ответил:
— Но я просто не могу уехать, дорогая. Мне нужно вернуться в Уэст-Марино. У меня же бизнес, и я не могу его так запросто бросить.
Бонни удивилась.
— Ты собираешься обратно в Уэст-Марино?
— Разумеется. А что? Не можем же мы все бросить только потому, что Хоппи выкинул дурацкую шутку. Нет, просто глупо требовать от нас такого. Думаю, и сам Хоппи, такого бы не потребовал.
— Так еще потребует, — возразила она. — Со временем он потребует всего. Я точно знаю, я просто предвижу это.
— Тогда дождемся этого, — сказал Гилл. — А пока будем заниматься своим делом. — Обернувшись к Харди и Стюарту Маккончи, он сказал: — Все, больше нет сил. Поверьте, завтра нам есть что обсудить. — Эндрю встал. — Может, все еще и образуется. Не следует впадать в отчаяние. — С этими словами, он хлопнул Стюарта по плечу. — Верно я говорю, а?
Стюарт ответил:
— Однажды мне уже довелось прятаться в подвале. Неужели снова придется пережить такое? — Он обвел взглядом присутствующих, дожидаясь ответа.
— Да, — сказала Бонни.
— Тогда я готов, — сказал он. — Но в тот раз я все же выбрался из подвала — я не остался там. И смогу выбраться еще раз. — Он тоже встал. — Гилл, можете переночевать в моей комнате. А вы, Бонни, оставайтесь с Харди.
— Да, — кивнула Элла Харди. — У нас для вас найдется местечко, миссис Келлер. А со временем найдем что-нибудь более подходящее.
— Отлично, — машинально откликнулась Бонни. — Просто прекрасно. — Она потерла глаза. «Да, хорошо бы как следует выспаться, — подумалось ей. — Это бы очень помогло. А что потом? Поживем — увидим.
Если только, — вдруг пришло ей в голову, — доживем до завтра».
Неожиданно, Гилл спросил:
— Слушай, Бонни, а тебе трудно было поверить в эту историю с Хоппи? Или ты поверила сразу? Неужели ты так хорошо его знаешь? До конца понимаешь его?
— Мне кажется, — сказала она, — с его стороны, это очень смелый поступок. Но именно этого и следовало от него ожидать. Теперь он дотянулся туда, куда не смог дотянуться ни один из нас. Как он сам выразился, у него теперь длинные, очень длинные руки. Он полностью компенсировал свою физическую неполноценность. Остается только восхищаться им.
— Верно, — кивнул Гилл. — Я и восхищаюсь. Да еще как.
— Если бы я была полностью уверена, что он этим и удовольствуется, — продолжала Бонни, — я бы так не боялась.
— Кого мне по-настоящему жаль, — сказал Гилл, — так это Дэнджерфилда. Только представьте, лежит там на своей койке без сил, больной, и только и может, что слушать.
Она кивнула, но постаралась не думать о Дэнджерфилде. Это было просто невыносимо.

Эди Келлер в халате и тапочках спешила по тропинке к хибаре Хоппи Харрингтона.
— Скорее, — сказал внутри нее Билл. — Они говорят, мол, он знает о нас; мол, мы в опасности. Если бы нам удалось подобраться к нему поближе, я бы сымитировал кого-нибудь из мертвых, кто напугал бы его, потому что он боится мертвецов. Мистер Блейн говорит это потому, что мертвецы для него вроде отцов, множества отцов, и…
— Тихо, — оборвала его Эди. — Дай подумать. — В темноте она сбилась с пути, и теперь не могла отыскать тропинку через дубовую рощу. Девочка остановилась, тяжело дыша от быстрой ходьбы, и попыталась сориентироваться по тусклому лунному серпу над головой.
«Кажется, тропинка правее, — подумала она. — Ниже по склону. Главное — не упасть, иначе он услышит шум — ведь у него очень-очень хороший слух, он слышит почти что все». Она стала красться дальше, затаив дыхание.
— Я тут приготовил отличную имитацию, — забубнил Билл, которому никак было не успокоиться. — Все будет примерно так: когда я окажусь поблизости от него, я свяжусь с кем-нибудь из мертвых, и, скорее всего, тебе не понравится, поскольку это….ну…немного противно. Но, не бойся, это всего лишь на несколько минут, а потом мертвые смогут говорить с ним прямо через тебя. Как считаешь, нормально получится. Ведь, стоит ему услышать…
— Да, нормально, — ответила Эди, — если только недолго.
— Слушай. А знаешь, что они говорят? Они говорят «За свои прегрешения кое-кто получил хороший урок. Именно так Господь заставляет нас понять, в чем мы грешны». А знаешь, кто это сказал? Это священник, который читал проповеди, когда Хоппи был малышом, и отец носил его в церковь на спине. Он обязательно вспомнит это, несмотря на то, что это было много-много лет назад. Это был самый ужасный момент в его жизни, и, знаешь, почему? Потому что это священник заставил всех прихожан в церкви посмотреть на Хоппи, а это было неправильно, и отец Хоппи больше никогда в церковь не приходил. Тем не менее, именно поэтому Хоппи теперь такой, какой он есть — все из-за этого священника. Поэтому-то он его так и боится, и, услышав его голос снова…
— Заткнись, — в отчаянии рявкнула Эди. Сейчас они были наверху холма, под которым ютился домишкоХоппи — девочка видела свет в окнах. — Прошу тебя, Билл. Пожалуйста.
— Но ведь должен же я объяснить тебе, — продолжал настаивать Билл. — Когда я…
Он смолк. Теперь Эди ничего внутри себя больше не слышала. Лишь ощущала пустоту.
— Билл! — позвала она.
Он исчез.
И в этот момент прямо перед ней в тусклом свете луны появилось нечто. Оно вспорхнуло откуда-то из-под ног, длинные седые волосы струились позади подобно хвосту. Оно взмыло в воздух и зависло на уровне ее лица. Неведомое существо представляло собой маленькую круглую голову размером с бейсбольный мяч с крошечными безжизненными глазами и огромным зияющим ртом. Изо рта донесся какой-то писк, а потом странный шарик снова рванулся вверх, как будто окончательно вырвавшись на свободу. Девочка следила за тем, как он поднимается все выше и выше, поднимаясь над верхушками деревьев, паря в воздухе, доселе ему незнакомом.
— Билл, — сказала Эди, — да ведь он же вытащил тебя из меня. Он вытащил тебя наружу. «И ты покидаешь меня, — вдруг осознала она; это Хоппи заставляет тебя улететь». — Вернись, — воскликнула она, хотя, это не имело большого значения, поскольку он просто не мог жить вне ее тела. Это-то уж она точно знала. Ведь именно так сказал доктор Стокстилл. Билл не мог родиться, Хоппи слышал это и заставил его появиться на свет, зная, что это наверняка убьет его.
«Значит, тебе так и не удастся создать свою имитацию, — осознала девочка. — Говорила же я, веди себя тихо, а ты все взбрыкивал». Прищурившись, она увидела — или ей показалось, что увидела где-то над головой — крошечный круглый объект, за которым струился хвост волос… но вскоре он исчез в темноте неба.
Она осталась одна.
«Зачем же идти еще куда-то? Все кончено». Эди развернулась, и, опустив голову, поплелась обратно вверх по склону с закрытыми глазами — назад, домой, в постель. У нее немного болел живот. Расставание с братом не прошло даром. «Если бы только вел себя потише, — думала девочка. — Говорила же я тебе, ведь говорила».
Она потащилась дальше.

Плавая в атмосфере, Билл почти ничего не видел, почти ничего не слышал, лишь чувствовал, как где-то внизу шевелятся животные и ветви деревьев. Он ощущал оказываемое на него давление, какая-то сила поднимала его, но помнил подготовленную имитацию, и воспроизвел ее. В холодном воздухе его голос звучал пискляво, но, услышав его, Билл поправился и воскликнул:
— За свои прегрешения кое-кто получил хороший урок, — изо всех сил возопил он, и собственный голос эхом отдался в его ушах, да так громко, что он пришел в восторг.
Давление на него ослабло, он взмыл вверх, наслаждаясь полетом, затем нырнул вниз. Теперь он пикировал вниз, и только у самой земли метнулся в сторону и полетел, направляемый живой силой внутри себя, до тех пор, пока не завис над хижиной Хоппи Харрингтона.
— Такова воля Божья! — Прокричал он своим тонким едва слышным голоском. — Любому понятно, что настало время положить конец испытаниям ядерных бомб. Призываю всех написать письма президенту Джонсону! Он понятия не имел, кто такой президент Джонсон. Наверное, кто-то из живых. Билл огляделся, но президента не увидел. Он увидел вокруг лишь дубовые рощи, да животных, увидел птицу с мощным клювом, которая бесшумно планировала над землей, выискивая добычу. И, когда она, развернувшись, направилась в его сторону, Билл в ужасе вскрикнул.
Птица в ответ издала какой-то ужасный звук, в котором слышались лишь голод и алчность.
— Слышите, вы! — Снова воскликнул Билл, парящий в темном холодном воздухе. — Вы все должны отправить письма протеста!
Светящиеся глаза птицы все то время, что они порхали над верхушками деревьев в неярком свете луны, неотступно следили за Биллом. Наконец, сова все же настигла его, и в мгновение ока раздавила клювом.

Глава 16

Он снова был внутри кого-то. Он больше ничего не видел и не слышал — чувства появились лишь ненадолго, а потом снова исчезли. Сова, ухая, полетела дальше. Билл Келлер сказал птице:
— Ты меня слышишь?
«Может, и слышит, а, может, и нет — ведь это всего-навсего сова. В отличие от Эди, она совершенно безмозглая. Да, совершенно другое дело. Интересно, а смогу ли я жить в тебе? — задал он вопрос, оказавшись где-то внутри нее, черт знает где… — ты же ведь летаешь, где хочешь, у тебя свои маршруты». Внутри совы, вместе с ним, плавала мертвая мышь, и еще какое-то существо, достаточно крупное, чтобы продолжать бороться за жизнь. Ниже, — велел он сове. Глазами птицы Билл Келлер видел дубы, причем видел все ярко, как при свете дня. Миллионы объектов были совершенно неподвижны, но вскоре он заметил один, который двигался — это явно было живое существо, и сова тут же направилась в его сторону. Однако, ползучее существо явно ничего не подозревая, продолжало ползти, и, в конце концов, выбралось на открытое место. Мгновением позже его проглотили. Сова полетела дальше. Господи, — подумал Билл. — Неужели будут еще жертвы? Ведь это продолжается все ночи напролет, снова и снова, а потом, купание под дождем, если он идет, а потом — продолжительный, глубокий сон. Неужели в этом и состоит счастье?
Он сказал:
— Фергюсон не разрешает своим сотрудникам пить; это против его правил, верно? — А потом добавил: — Хоппи, а откуда исходит свет? От Бога? Ну, то есть, я имею в виду, от библейского Бога. Так это правда?
Сова в ответ лишь в очередной раз ухнула.
— Хоппи, — окликнул он снова, — в тот раз ты сказал, что кругом темно. Это действительно так? Неужели там совсем нет света?
Тысячи мертвых внутри него взывали ко вниманию. Он послушал их, кое-кого попросил повторить, наконец, отобрал нужного.
— Ах ты грязный маленький урод! — сказал Билл. — Послушай. Оставайся здесь, мы сейчас гораздо ниже уровня земли. А ну стой, придурок, где стоишь! Сейчас я поднимусь наверх и приведу сюда тех, кто остался наверху. А ты пока расчисть-ка тут побольше места, чтобы им было где расположиться.
Перепуганная сова взмыла вверх, поднимаясь все выше и выше в надежде избавиться от него. Но Билл Келлер продолжал свое дело, выслушивая, выбирая, и снова слушая.
— Оставайся здесь, — повторил он. Внизу снова показались огни жилища Хоппи — сова описала круг, вернувшись на прежнее место, поскольку оказалась не в силах улететь. Это он заставил ее вернуться туда, куда ему было нужно. Билл подводил ее все ближе и ближе к хибаре Хоппи. — А ну, стой, придурок, — сказал он, — где стоишь.
Сова спустилась ниже, отчаянно ухая от буквально сжигающего ее желания улететь прочь. Но она попалась, и сознавала это. Она ненавидела его.
— Президент должен внять нашим призывам, — сказал Билл, — пока еще не поздно.
Неимоверным усилием сове все же удалось выполнить нужную операцию — она отрыгнула его, и он устремился к земле, пытаясь уловить направление воздушных потоков. Через несколько мгновений он грохнулся на землю в траву, и, жалобно пища, покатился в сторону, до тех пор, пока не оказался в какой-то ложбинке.
Избавленная от его присутствия сова взмахнула крыльями и растворилась в небе.
— Да будет свидетелем тому сострадание человеческое, — произнес он, лежа в своем укрытии — теперь голос священника произносил слова, сказанные много лет назад. — Сие — наших рук дело; вот плоды безрассудства человеческого.
В отсутствие совиных глаз, он видел окружающее очень смутно. Казалось, что свет погас, и его окружают лишь какие-то мутные тени. Это были деревья.
Кроме того, на фоне ночного неба он с трудом различил очертания хибары Хоппи. Она была совсем рядом.
— Впусти меня обратно, — шевельнув губами, сказал Билл. Он покатался по ложбинке, шурша палыми листьями. — Я хочу обратно.
Рядом послышался шорох — это какое-то ночное животное, услышав его, поспешило прочь.
— Хочу назад-назад-назад, — пропищал Билл. — Снаружи я долго не смогу. Я умру. Эди, где ты? — Он не чувствовал ее присутствия, а чувствовал лишь близость калеки, сидящего у себя дома.
И Билл, изо всех сил покатился к хижине.

Рано утром доктор Стокстилл подошел к обитому рубероидом жилищу Хоппи Харрингтона с тем, чтобы предпринять четвертую попытку помочь Уолту Дэнджерфилду. Он еще издали услышал гудение работающего передатчика, в доме мелькали огни. Озадаченный, он постучался.
Дверь открылась, за ней сидел Хоппи Харрингтон собственной персоной. Хоппи окинул доктора взглядом, причем как-то странно: опасливо и настороженно.
— Хочу попробовать еще раз, — сказал Стокстилл, зная, что усилия тщетны, но не желая опускать руки. — Ты как, не против?
— Конечно, нет, сэр, — отозвался Хоппи. — Пожалуйста.
— Дэнджерфилд все еще жив?
— Да, сэр. Если бы он умер, я бы об этом узнал. — Хоппи отъехал в сторону, чтобы дать ему пройти. — Он все еще там, наверху.
— А что случилось? — осведомился Стокстилл. — Похоже, ты всю ночь глаз не сомкнул.
— Ага, — ответил Хоппи. — Овладевал всякой всячиной. Он нахмурился и медленно двинул мобиль вперед. — Оказывается, это нелегко, — заметил он, явно погрузившись в собственные мысли.
— Сейчас, по здравом размышлении, я понимаю, что идея насчет лечения углекислотой была ошибкой, — заметил Стокстилл, усаживаясь перед микрофоном. — На сей раз, если удастся связаться со спутником, попробую метод спонтанных ассоциаций.
Калека продолжал кружить по комнате; наконец его мобиль уткнулся в край стола.
— Извините, я случайно. Не хотел вам мешать.
Стокстилл заметил:
— Ты какой-то не такой.
— Нет, я все такой же. Я прежний Билл Келлер, — сказал калека. — Просто не Хоппи Харрингтон. — Он вытянул один из своих манипуляторов, указывая куда-то в угол комнаты. — Хоппи вон там, и теперь всегда там будет.
В углу лежал сморщенный шарик, больше всего похожий на пончик диаметром в несколько дюймов. Его рот был разинут в застывшей улыбке. В этом странном объекте проглядывало нечто человеческое, и Стокстилл, подойдя, поднял его с пола.
— Раньше это был я, — сказал калека. — Но вчера вечером мне удалось подобраться достаточно близко для того, чтобы переселиться. Он пытался сопротивляться, но был слишком испуган, вот я и победил. Я показывал ему одну имитацию за другой. И слова священника прикончили его.
Стокстилл, разглядывая сморщенного маленького гомункулуса, промолчал.
— Вы, случайно, не знаете, как обращаться с передатчиком? — наконец спросил калека. — А то я так ничего и не понял. Пробовал, только ничего не получается. Только и научился, что зажигать огоньки — они то загораются, то гаснут. Всю ночь этим занимался. — В подтверждение своих слов, он подъехал к стене и принялся манипулятором перещелкивать тумблеры.
Через некоторое время, Стокстилл, все еще глядя на мертвое крошечное существо на ладони, медленно произнес:
— Я так и знал, что оно нежизнеспособно.
— Нет, некоторое время он жил, — сказал калека. — Примерно с час. Неплохо, верно? И часть этого времени он был совой, правда, я не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение.
— Я…я, наверное, лучше попробую связаться с Дэнджерфилдом, — наконец выдавил Стокстилл. — Ведь он может умереть в любой момент.
— Точно, — кивнул калека. — Хотите, я его возьму? — Он протянул манипулятор и Стокстилл отдал ему гомункулуса. — Эта сова проглотила меня, — пожаловался калека. — Не больно-то приятно. Правда, глаза у нее были отличные. Через них смотреть — одно удовольствие.
— Да, — задумчиво подтвердил Стокстилл. — У сов просто превосходное зрение, так что остается тебе только завидовать. — То, что он еще мгновение назад держал в руке, казалось ему вещью совершенно невероятной. И, в то же время, ничего странного тут не было: калека переместил Билла всего на несколько дюймов — этого оказалось вполне достаточно. Сущий пустяк, по сравнению с тем, что он проделал с доктором Блутгельдом. Очевидно, сразу после этого Хоппи потерял Билла, поскольку тот, оказавшись вне тела сестры, стал последовательно переселяться из одного тела в другое. А в конце концов, нашел самого Хоппи, и переселился в него, а того переселил в собственное тело.
Правда, обмен оказался неравноценным, причем проиграл Хоппи Харрингтон. Тело, полученное им в обмен на свое собственное, протянуло в лучшем случае несколько минут.
— А вы знаете, — то и дело запинаясь, как будто еще не совсем освоившись со своим новым телом, спросил Билл Келлер, — что Хоппи некоторое время управлял спутником? Все были этим ужасно взволнованы, разбудили меня среди ночи, чтобы рассказать об этом, а я разбудил Эди. Вот так я сюда и попал, — добавил он, глядя на Стокстилла невинным взглядом.
— И что же ты теперь намерен делать? — спросил Стокстилл.
— Первым делом, — сказал калека, — нужно привыкнуть к новому телу, а оно очень тяжелое. Я чувствую, как меня тянет к земле, а ведь до этого я все время свободно плавал. А знаете что? По-моему эти манипуляторы — отличная штука. Я уже научился делать ими кучу вещей. — Манипулятор метнулся вперед, коснулся картинки на стене, потом метнулся в сторону передатчика. — Мне нужно поехать отыскать Эди, — продолжал калека. — Нужно сказать ей, что со мной все в порядке, а то она, небось, думает я мертв.
Повернувшись к микрофону, Стокстилл произнес:
— Уолтер Дэнджерфилд, это доктор Стокстилл из Уэст-Марино. Вы меня слышите? Если слышите, то ответьте. Я бы хотел продолжить лечение, которое мы с вами начали вчера. — Он немного помолчал, затем повторил то же самое.
— Придется попробовать несколько раз, — заметил за его спиной калека. — Думаю, вам будет нелегко, поскольку Уолт очень слаб. Скорее всего, он не может подняться с постели, и не понял, что произошло, когда Хоппи овладел спутником.
Кивнув, Стокстилл снова нажал кнопку микрофона, и повторил все еще раз.
— Я вам не нужен? — спросил Билл Келлер. — Можно я пойду, поищу Эди?
— Конечно, — откликнулся Стокстилл. Потирая лоб, он наконец, собрался с мыслями и добавил: — Только будь осторожен… вполне возможно, что больше тебе переселиться не удастся.
— А я и не собираюсь, — сказал Билл. — Меня это вполне устраивает, потому что здесь теперь никого нет, кроме меня. — И добавил для ясности: — То есть, хочу сказать, я тут совсем один. Я больше не часть кого-то другого. Конечно, я и раньше переселялся в другие тела, но первый раз это оказалась какая-то слепая тварь — тогда Эди перехитрила меня — но мне это нисколечко не понравилось. Здесь, в этом теле совсем другое дело. — Худое лицо калеки озарила улыбка.
— Просто будь осторожнее, — повторил Стокстилл.
— Конечно, сэр, — послушно ответил калека. — Постараюсь. Мне уже и так не повезло с совой, но я не виноват — я вовсе не хотел, чтобы меня проглотили. Это была идея совы.
«Зато последняя идея, — подумал доктор Стокстилл, — была твоей собственной. Это чувствуется. И это очень важно». А в микрофон повторил:
— Уолт, это доктор Стокстилл, снизу, из графства Уэст-Марино. Я все еще пытаюсь связаться с вами. Надеюсь, что, если вы будете следовать моим советам, мы сможем справиться с вашим недомоганием. Хотелось бы сегодня попробовать спонтанные ассоциации с тем, чтобы выявить глубинные корни вашего напряжения. В любом случае, вреда это вам не причинит. Думаю, так вам будет спокойнее.
Из динамика доносился лишь треск статики.
«Неужели безнадежно? — подумал Стокстилл. — Может не стоит и продолжать?»
Тем не менее, он еще раз нажал кнопку микрофона, и начал снова:
— Уолтер, тот, кто перехватил у вас управление спутником… так вот, теперь он мертв, так что пусть вас это больше не беспокоит. Когда вы достаточно окрепнете, я расскажу вам обо всем подробнее. Идет? Вы согласны? — Он прислушался. Нет, ничего. Одни статические разряды.
Калека, тем временем разъезжавший по комнате подобно большому, попавшему в замкнутое пространство жуку, вдруг спросил:
— Как вы думаете, а теперь мне можно будет ходить в школу?
— Да, — пробормотал Стокстилл.
— Но я и так уже много чего знаю, — похвастался Билл. — Я слышал все это от Эди, когда она сидела на уроках. Так что мне не нужно будет начинать все сначала, я мог бы учиться вместе с ней. Как вы считаете?
Стокстилл кивнул.
— Интересно, что бы на это сказала моя мать? — поинтересовался калека.
Стокстилл раздраженно переспросил:
— Что? — И только тут понял, кто имеется в виду. — Она уехала, — сказал он. Бонни уехала вместе с Гиллом и Маккончи.
— Да это я знаю, — жалобно сказал Билл. — Но, может быть, она все-таки когда-нибудь вернется?
— Скорее всего — нет, — ответил Стокстилл. — Бонни вообще довольно странная женщина, слишком непостоянная. Поэтому не стоит рассчитывать на ее возвращение. «Может, даже и лучше, если она ничего не узнает, — сказал он сам себе. — Ей будет трудно воспринять такое. Ведь, как ни говори, а она вообще не знала о твоем существовании, Билл. Знали только мы с Эди. Ну и, конечно, Хоппи. И еще, — вспомнил доктор, — сова». — По-моему, неожиданно произнес он вслух, — с Дэнджерфилдом сегодня связаться не удастся. Может, как-нибудь в другой раз».
— Наверное, я вам мешаю, — сказал Билл.
Стокстилл кивнул.
— Извините, — сказал Билл. — Я просто пытался практиковаться, и не знал, что вы зайдете. Я вовсе не хотел огорчать вас. Все случилось совершенно неожиданно — я добрался сюда, и сумел подкатиться под дверь прежде чем Хоппи сообразил, что происходит, но тогда было уже поздно, поскольку я оказался слишком близко к нему. — Увидев, как изменилось лицо доктора, он замолчал.
— Понимаешь… просто я никогда раньше с подобным не сталкивался, — принялся объяснять Стокстилл. — Да, я знал о твоем существовании. Но и только.
Билл с гордостью отозвался:
— Зато вы не знали, что я могу перемещаться из тела в тело.
— Верно, — согласился Стокстилл.
— Попробуйте еще раз связаться с Дэнджерфилдом, — посоветовал Билл. — Не сдавайтесь, потому что я знаю — он точно там. Только не скажу вам откуда я это знаю, а то вы еще больше расстроитесь.
— Ну, спасибо тебе, — сказал Стокстилл. — За то, что не говоришь.
Он еще раз включил микрофон. Калека открыл дверь и выкатился наружу, на тропинку. Мобиль немного отъехал, потом остановился, и калека нерешительно оглянулся.
— Давай, давай, ищи свою сестренку, — крикнул Стокстилл. — Уверен, она очень обрадуется.
Когда он снова бросил взгляд наружу, калека уже укатил.
— Уолт Дэнджерфилд, — сказал в микрофон Стокстилл. — Я намерен сидеть здесь и пытаться связаться с вами до тех пор, пока вы, наконец, не ответите, или я наверняка не буду знать, что вы мертвы. Я не утверждаю,