но он никак не ожидал, что
женщина, которая по ее собственным словам, надеется только на
собственные силы, использует именно его. Будто предупреждая что-то,
Энинву молчала, нисколько не удивившись его вопросу. Это дало ему
пищу для размышлений над тем, не являлось ли это имя амулетом, ее
трогательной попыткой защитить ребенка от него. Так где же Энинву
нашла эту неожиданную тягу к Богу? Где же еще, если не в ее страхе
перед ним? И Доро улыбнулся сам себе.
Но он тут же перестал улыбаться, как только короткий покой,
который было обрела Нвеке, закончился. Девочка закричала. Это был
протяжный неровный ужасающий звук, который напомнил Доро звук
рвущейся материи. Затем она уронила тарелку с кукурузой, которую
сама только что поставила на стол, и бесчувственная свалилась на пол.



8.

Нвеке лежала в середине широкой кровати Исаака и Энинву. Она
все еще не приходила в себя и лишь время от времени вздрагивала.
Энинву сказала, что так ей будет удобней ухаживать за ней, чем в одной
из детских кроватей, стоявших в альковах детских комнат. Забыв даже о
присутствии Доро, Энинву раздела ее и вытащила заколки из ее волос.
Казалось, что сейчас девочка выглядела еще меньше, чем обычно, почти
теряясь в глубине мягкой пуховой перины. Она напоминала маленького
ребенка. Доро на какое-то мгновенье почувствовал тревогу, а может
быть и страх, за нее. Он припомнил, как она смеялась всего лишь
несколько минут назад, и хотел знать, услышит ли он хоть еще раз ее
смех.
- Это переходный процесс, - сказала ему Энинву, и ее голос
прозвучал без всяких оттенков.
Доро взглянул на нее. Она стояла около кровати измученная и
озабоченная. Ее прежняя враждебность отодвинулась куда-то в сторону,
но только лишь отодвинулась. Доро слишком хорошо знал ее, чтобы
думать о том, что она могла все забыть.
- Ты уверена? - спросил он. - Ведь ей и раньше случалось выходить
из подобных ситуаций, разве не так?
- Да, но на этот раз все подошло слишком близко к перелому. Я
знаю это.
Мысленно он согласился с тем, что пожалуй она была права.
Сейчас он отчетливо ощущал присутствие девочки. Если бы его тело
было гораздо меньшей комплекции, или оно было бы слишком
изношено, он не отважился бы оставаться так близко от нее.
- Ты останешься? - спросила Энинву, словно прислушиваясь к
собственным мыслям.
- Ненадолго.
- Почему? Раньше, когда у моих детей случались перемены, ты
никогда не оставался здесь.
- Этот случай особый.
- Я это уже заметила. Она бросила в его сторону один из самых
ядовитых взглядов. - Но почему, Доро?
Он не стал притворяться, что не понял вопроса. - А ты знаешь, что
именно она воспринимала? Какие мысли она могла вобрать в себя?
- Она рассказывала мне о мужчине, которого истязали прошлой
ночью.
- Я имею в виду не это. Она воспринимает мысли и ощущения
людей, когда те занимаются любовью, и воспринимает их очень часто.
- И ты решил, что этого никак не достаточно для незамужней
девушки!
- Ей уже восемнадцать лет. И, следовательно, уже недостаточно.
Нвеке издала слабый звук, будто ей приснился плохой сон. Да, это
без сомнений было именно так. Самый худший из снов. И она не могла
проснуться, пока он полностью не закончится.
- Раньше ты никогда не приставал к моим детям, - заметила
Энинву.
- Мне было интересно, сможешь ли ты это заметить.
- Что это значит? Она повернулась к нему лицом. - Ты хочешь
наказать меня за мою....за мою неблагодарность?
- .....нет. Его взгляд некоторое время был направлен мимо ее,
однако сам он не двинулся с места. - У меня нет желания наказывать тебя
до сих пор. Она быстро повернулась и села около кровати. Она села на
стул, который Исаак сделал специально для нее, который имел не
стандартный размер, так что несмотря на ее маленький рост и высоту
кровати, она могла легко наблюдать и при необходимости дотянуться до
Нвеке. В конце концов, она могла прилечь в постель рядом с ней. Люди,
переживающие подобные изменеия, обычно нуждаются в физической
близости кого-то, кто может поддержать в них ощущения реального.
Но на этот раз Энинву подошла к стулу, чтобы скрыть собственное
волнение. Доро было интересно знать, чем именно он было вызвано?
Страхом, стыдом, ненавистью или гневом....? Его последние самые
серьзные попытки наказать и унизить ее были связаны как раз с
отцовством Нвеке. Теперь эта попытка стояла между ними на
протяжении всей жизни Нвеке. Из всего, что по ее мнению он причинил
ей, это было самым худшим. Да, это была борьба, в которой она очень
близко подошла к победе. Возможно, что она уже и победила. Возможно,
это было потому, что этот случай мог так подействовать на него.
- Еще никто из них не умирал, когда я сама заботилась о них.
Он не обратил внимания на ее слова. - Что ты можешь
чувствовать, Энинву? Как ты можешь им помочь должным образом, если
ты не можешь проникнуть в их сознание, даже таким неотчетливым
образом, как это могу делать я?
- Я слегка укусила ее. Девочка сильна и здорова. Нет никаких
признаков того, что она должна умереть. Он открыл было рот, но она
жестом заставила его замолчать. - Если бы я могла сказать тебе более
определенно, я бы сказала. Возможно, что я найду такой способ,
возможно в тот день, когда ты сможешь объяснить мне, как тебе удается
переходить из тела в тело.
- На ощупь, - сказал он, пожимая плечами. Он взял стул, стоявший
в стороне, и передвинул его поближе к кровати. Там он и ждал. Когда
Нвеке проснулась, дергаясь и дико вскрикивая, он было заговорил с ней,
но она, казалось, не слышала его. Энинву присела на постель рядом с
ней, молчаливая, с мрачным зловещим лицом, и старалась удержать ее,
пока слезы не исчезли, а судороги не прекратились.
- Она на грани перехода, - услышал Доро шепот Энинву. -
Оставайся с нами до завтра, и ты сможешь убедиться в божественных
силах. Это было все, что она успела сказать. В этот момент тело Нвеке
стало жестким, она начала издавать рыгающие звуки, и Энинву чуть
отстранилась от нее. Но не смотря на рвоту, она вновь ослабла, и ее
сознание скорее всего подключилось еще к чьему-то.
В конце концов, она, казалось, вновь приходит в себя, но ее
открытые глаза выглядели остекленевшими, а речь напоминала
невнятное бормотанье, подобное тому, которое Доро доводилось
слышать в сумасшедших домах, большей частью в тех, куда попадали его
люди, когда перемены в связи с переходным возрастом заставали их за
пределами поселений. Вот и сейчас лицо Нвеке напоминало лица из этих
домов: перекошенное до неузнаваемости, покрытое потом, слезящиеся
глаза, мокрый нос и рот. Ослабевший и опечаленный Доро собрался
уходить.
Было время, когда он наблюдал за подобными процессами,
особенно тогда, когда никому нельзя было верить и рассчитывать, что
кто-то не сбежит или не убьет корчащегося от боли своего подопечного,
или не исполнит один из тех, очень опасных ритуалов по изгнанию злого
духа. Но это было очень давно. Сейчас он не был единственным
создателем этой разновидности людей, они сами участвовали в этом
процессе. И поэтому теперь стало необязательным для него просиживать
так долго, чтобы видеть все и делать все самому.
Он оглянулся в тот самый момент, когда уже дошел до двери, и
увидел, что Энинву наблюдает за ним.
- Гораздо легче обрекать ребенка на такие мученья, чем оставаться
и наблюдать за случившимся, верно? - сказала она.
- Я уже наблюдал подобное, когда оно происходило с твоими
предками! - с гневом ответил он. - И я буду наблюдать это у твоих
потомков, даже когда ты сама превратишься в пыль! Он повернулся и
вышел.


Когда Доро ушел, Энинву поднялась с кровати и подошла к
умывальнику. Там она налила из кувшина воду в таз и намочила
полотенце. Нвеке, бедная девочка, переживала тяжелые времена. И все
предвещало длинную ужасную ночь. Не было большей заботы, которую
так ненавидела Энинву, как эта, а особенно, когда это случалось с ее
собственными детьми. Но никто другой не мог справиться с этим так,
как могла она.
Она вытерла Нвеке лицо, продолжая причитать про себя: "~Ах,
Нвеке, моя малышка, потерпи до завтра. Завтра боль уйдет прочь~".
Нвеке успокоилась, будто услышала эти мольбы отчаяния.
Возможно, она могла услышать их. Теперь ее лицо было серым и
спокойным. Энинву гладила его, стараясь угадать в нем черты ее отца,
как она делала почти постоянно. Это был человек, проклятый с момента
своего рожденья, и все благодаря Доро. Да, он был весьма подходящим
материалом для разведения породы. Он был словно дикое лесное
животное, неспособный выносить общества других людей, неспособный
находить покой в окружении их мыслей. Но он не был таким, как сейчас
Нвеке, воспринимавшая воздействия только от больших потрясений и
эмоций. Он же воспринимал все. И к тому же, он мог наблюдать явления,
происходившие далеко от него, даже за пределами его зрения, и скрытые
вообще от всяких глаз. И эта его восприимчивость была не просто
приходящим состоянием, не простым возрастным переходом от бессилия
к богоподобной силе. Это было состояние, которое он сохранил до дня
своей смерти. Он любил Доро до самозабвения, потому что Доро был
единственным человеком, чьи мысли не причиняли ему неудобств и не
путали его. Его сознание никоим образом не могло проникнуть в
сознание Доро. Доро говорил, что все дело заключалось в самозащите.
Постороннее сознание, проникавшее к нему, становилось его
собственным. Оно начинало работать, и Доро, таким образом, получал
власть над телом, которое воодушевлял собственными мыслями. Доро
утверждал, что даже люди, подобные Томасу, так звали этого человека,
которые могли полностью управлять процессом собственного
восприятия чужих мыслей, никогда не могли проникнуть в сознание
Доро. Люди, обладающие способностью управлять этим процессом,
разумеется, могли заставить себя попробовать сделать это, точно так же,
как могли попытаться сунуть собственные руки в огонь, но они не могли
довести свои попытки дальше первых ощущений "жары", и тут же
осознавали, что делают очень опасную вещь.
Томас же вообще не пытался сунуть свои "руки" куда-либо. Он жил
уединенно в грязной избе, надежно укрытой среди темных пугающих
людей лесов Вирджинии. Когда Доро привел ее к нему, он только
обругал ее. Он сказал ей, что она не имеет понятие о его образе жизни,
поскольку приехала сюда из Африки, где люди лазят по деревьям и ходят
голыми, как дикие звери. Он спросил Доро, чем он провинился пред ним,
что тот привел ему черную женщину. Но и это не было его победой над
Энинву, это сделала она сама.
И теперь и тогда, Доро преследовал ее на свой собственный манер.
Он появлялся с новым телом, иногда очень привлекательным. Он
начинал уделять ей вниманье, обходясь с ней так, будто она была не
просто животным для разведения породы. Когда ухаживанье
заканчивалось, он забирал ее из постели Исаака в свою, и удерживал
рядом с собой, пока не убеждался, что она была беременна. Все это время
Исаак стремился привязать Доро к ней, стремясь поддержать ее влияние
на него. Но Энинву никогда не могла простить Доро все те
бессмысленные убийства, его непреднамеренные оскорбления, когда он
не искал ее расположения, его откровенное презрение к любым из ее
убеждений, которые расходились с его представлениями, удары, за
которые она не могла отплатить и от которых она не могла убежать, за
все поступки, к которым он вынуждал ее, не смотря на собственное к ним
отношение. Она даже проводила с нми время в облике мужчины, когда
он носил женское тело. При этом она не могла добиться нормальной
эрекции, поскольку, хоть он и был весьма красивой женщиной, но тем не
менее вызывал у нее отталкивающее чувство. Все, что бы он ни делал, не
доставляло ей удовольствия. Ничто.
Однако...
Она вздохнула и вновь уставилась на неподвижное лицо своей
дочери. Нет, все-таки ее дети доставляли ей радость. Она любила их, но
одновременно она и боялась за них. Возможно и сейчас, какая-то часть
души Нвеке знала о том, что Энинву была рядом. Энинву наблюдала
людей в таком состоянии, которые вели себя спокойней, когда лежала
рядом с ним достаточно близко и порой удерживала от беспокойных
движений. И если ее близость, ее прикосновения приносили им хоть
какое-то облегчение, она предпочитала оставаться как можно ближе. Ее
мысли вновь вернулись к Томасу.
Доро был очень жесток с ней. Казалось, что на самом деле он
никогда и ни с кем не был столь жестоким, и все его люди любили его.
Он мог и не говорить о своем гневе, поскольку она не любила его. Даже
он не мог объяснить этой глупости. Да, он определенно не любил ее. Он
не любил никого, за исключением, может быть, Исаака и еще нескольких
своих детей. Тем не менее, он хотел иметь около себя Энинву, как и
многих других женщин, чтобы она, как и они, почитала его за живого
бога в человеческом обличье, соревнуясь с ними, чтобы привлечь его
внимание, независмо от того, каким отталкивающим было его последнее
тело, и каким может оказаться следующее новое. Они занли, что он
забирает женщин с такой же готовностью, как и мужчин. Особенно часто
он забирает женщин, которые уже дали ему все, что он хотел, обычно
нескольких детей. Они же служили ему и никогда не думали, что могут
стать очередной жертвой. Кто-то еще, но только не они. Много раз
Энинву спрашивала сама себя, сколько еще времени у нее осталось.
Будет ли Доро ждать, когда она поможет и этой дочери миновать
преходный период? Если так, то его должен ожидать сюрприз. Как
только Нвеке станет здорова и сможет заботиться о себе сама, Энинву не
собирается оставаться в Витли. Она сыта по горло и самим Доро, и всем,
что связано с ним. И нет ни единого человека, кроме нее, который
наиболее приспособлен, к тому, чтобы сбежать от Доро.
Если только Томас был способен на побег...
Но Томас не имел достаточной силы, он обладал лишь
потенциальными возможностями, нереализованными и, возможно,
нереализуемыми. Когда Доро привел ее к нему, у него была длинная
косматая борода и длинные черные волосы, свалявшиеся от жира и
многолетней грязи, как следствие небрежности хозяина. Его одежда
могла бы стоять самостоятельно, сама по себе, такой она была
заскорузлой от наслоений грязи и пота, и она не стояла лишь по причине
своей изношенности. Казалось, что отдельные части в некоторых местах
держатся только за счет налипшей грязи. Его тело было покрыто
болячками и язвами, будто он гнил заживо. При всем этом он был еще
молодым мужчиной, хотя и растерял большую часть зубов. И от него
шла жуткая вонь.
А он не заботился об этом. Он не заботился ни о чем, кроме как об
очередной выпивке. Он походил, если не считать лохматую бороду,
скорее на индейца, хотя сам считал себя белым человеком. А Энинву же
была для него просто негритянкой.
Доро знал, что делал, когда, доведенный до белого каления, он
как-то сказал ей: - Ты думаешь, что я прошу от тебя слишком многого?
Или ты думаешь, что я хочу оскорбить тебя? Я просто хочу показать
тебе, как тебе везло до сих пор!
И он отдал ее Томасу. При этом он остался посмотреть, что она не
сбежит от него или не убьет эти ходячие человеческие останки, вместо
того, чтобы разделить с ним кишевшую паразитами постель.
Но Энинву никогда и никого не убивала, кроме как для
самозащиты. Убийство было не ее занятие. Она занималась леченьем.
Прежде всего Томас обрушился на нее с проклятьями и оскорбил
ее за цвет кожи. Она никак не реагировала на это. - Доро свел нас вместе,
- спокойно сказала она ему, - и если бы я была даже зеленого цвета,
никакой разницы не было бы.
- Закрой свой рот! - прикрикнул он. - Ты, всего лишь черная сука,
которую привели сюда для приплода, и ничего больше. Я не желаю
слышать твою болтовню!
Это ее не остановило. После нескольких первых моментов, она
больше не проявляла ни гнева, ни раздражения. Она знала, что Доро
ожидает от нее либо жалоб, либо протеста, но это не доказывало ничего,
кроме как тот факт, что на самом деле за все эти десятилетия, он так и не
узнал, какова она может быть на самом деле. Человек, к которому ее
привели был подвержен многим недугам, скорее это были жалкие
остатки человека. Могла ли она, со своими способностями к леченью, к
созданию лекарств и ядов, к сращиванию костей и созданию условий для
выздоровления, могла ли она собрать эти остатки и вновь сделать из них
человека?
Доро глядя на людей, больных или здоровых, интересовался
только тем, какое потомство они могут дать. Энинву же смотрела на
больных, особенно с такими болезнями, которые не встречались ей
раньше, и думала о том, сможет ли она вылечить их от недуга.
От безысходности, Томас ловил ее мысли. - Держись подальше от
меня! - с беспокойством бормотал он. - Ты язычница! Уноси свои кости
отсюда куда-нибудь еще!
Язычница, да. Но он сам был богобоязненным человеком. Энинву
подошла к его богу и сказала: - Отправляйся в город и купи нам еду. Ведь
этот человек не сможет произвести никаких детей, если будет
продолжать эту жизнь на пиве, сидре или роме, которые он, скорее всего,
ворует.
Доро уставился на нее, словно не мог ничего придумать в ответ.
На этот раз он носил большое дородное тело, которое он использовал
для рубки деревьев, в то время как Энинву знакомилась с Томасом.
- Здесь достаточно еды, - возразил он ей наконец. - Есть и олени, и
медведи, и птицы, и рыба. Кроме того, Томас выращивает кое-что. Так
что, все что ему надо, здесь есть.
- Если все это здесь есть, то выходит, что он этого не ест!
- Тогда он сдохнет от голода. Но прежде он должен наградить тебя
ребенком.
В эту ночь, полная гнева, Энинву преобразилась в леопарда,
первый раз за многие годы. Теперь она охотилась на оленя,
подкрадываясь к ним точно так же, как она делала это дома, много лет
назад, двигаясь тайком, используя свои глаза и уши гораздо лучше, чем
мог делать настоящий леопард. И результат был точно такой же, как и
дома. Олень был как олень. Она бросила свою добычу на землю, затем
вновь приняла человеческий облик, перебросила оленя через плечо и
потащила его к избе Томаса. Утром, когда оба мужчины проснулись,
олень был ободран, разделан, очищен и порублен на куски. Изба
наполнилась запахом жареной оленины.
Доро с охотой закусил и вышел. Он не спрашивал, откуда
появилось свежее мясо, и не собирался благодарить Энинву за завтрак.
Он просто принял это как должное. Томас был менее доверчив. Он
выпил немного рома, презрительно фыркнул на мясо, которое Энинву
подала ему, затем чуть отщипнул и попробовал.
- Откуда это пришло? - поинтересовался он.
- Я охотилась прошлой ночью, - просто сказала Энинву. - Ведь у
тебя здесь ничего нет.
- Охотилась? С чем же ты охотилась? С моим мушкетом? Кто
разрешил тебе...
- Я охотилась не с твоим мушкетом! Вот он, здесь, видишь его?
Она указала рукой в ту сторону, где рядом с дверью на деревянном
колышке вмсело ружье, самая чистая вещь в этом доме. - Я никогда не
хожу на охоту с ружьями, - добавила она.
Тогда он встал и, тем не менее, проверил мушкет. Когда же он
удовлетворился состоянием ружья, то подошел к ней, испуская вонь,
заставляя ее тем самым дышать очень коротко. - Так с чем же тогда ты
охотилась? - поинтересовался он. Он был не очень крупным мужчиной,
но иногда он говорил глубоким грохочущим голосом. - Что ты
использовала для охоты? - повторил он свой вопрос. - Свои ногти и
зубы?
- Да, - тихо ответила Энинву.
Некоторое время он молча смотрел на нее, не отводя глаз, которые
неожиданно округлились. - Кошка! - прошептал он. - Из женщины, в
кошку, а затем назад. Но как....? Доро объяснял, что поскольку этот
человек никогда не имел трудностей в переходном возрасте, он не
обладал высокой степенью контроля над своими способностями. Так, он
не мог преднамеренно проникнуть в мысли Энинву, но в то же время он
не мог и сдержать себя от такого желания, если бы оно непроизвольно
возникло. Энинву же была рядом с ним, и ее сознание, в отличие от
сознания Доро, было открыто и незащищено.
- Я была кошкой, - просто сказала она. - И я могу быть кем угодно.
Хочешь я покажу тебе?
- Нет!
- Это похоже на то, что делаешь ты, - уверяла она. - Ты можешь
"видеть" о чем я думаю. А я могу изменять свой облик. Так почему бы не
съесть мясо? Оно очень хорошее. Ей следовало бы вымыть его, решила
она. Сегодня днем она вымоет его и возьмется за болячки. Вонь,
исходящая от него вонь, становится нестерпимой.
Он схватил свою порцию мяса и бросил ее в огонь. - Колдовская
еда! - пробормотал он, поднося ко рту свой кувшин.
Энинву подавила возникшее внутри нее импульсивное желание
бросить ром в огонь. Вместо этого, она встала и взяла кувшин из его рук,
когда он опустил его. Он даже не пытался вырвать его у нее. Она
отставила его в сторону и взглянула на Томаса.
- Мы все здесь колдуны, - сказала она. - Все люди Доро. Почему бы
он вдруг заметил нас, если бы мы были обычными людьми? Она пожала
плечами. - Он хочет получить от нас ребенка, потому что он тоже будет
необычным.
Он промолчал. Все, что он делал, это подозрительно смотрел на
нее, выказывая свое отвращение.
- Я уже видела, что ты можешь делать, - продолжала она. - Ты
продолжаешь высказывать мои мысли, узнавая то, чего знать не должен.
Я же покажу тебе то, что я умею делать.
- Я не хочу...
- Если ты увидишь это, ты будешь более реально смотреть на
подобные вещи. Ведь не такая это трудная вещь, просто понаблюдать.
Уверяю тебя, что ничего ужасного в этом зрелище не будет, потому что
большая превращений происходит внутри меня. В процессе разговора
она начала раздеваться. В этом не было необходимости. Ведь она могла
лишь поводя плечами выскользнуть из одежды в процессе превращения,
и сбросить ее как змеиную кожу, но она хотела проедлать все очень
медленно перед этим человеком. Она не рассчитывала на то, что ее
нагота возбудит его. Он видел ее в таком виде еще прошлой ночью, но
просто отвернулся и пошел спать. Она подозревала, что он был
импотент. Она даже сделала свое тело молодым и красивым, в надежде
на то, что сможет заполучить его семя и быстро освободиться, но
прошлая ночь показала, что ей придется проделать здесь гораздо
большую работу, чем она рассчитывала. А если мужчина был импотент,
то все что она делала, было недостаточно. И что после этого будет
делать Доро?
Она изменялась очень медленно, принимая формы леопарда и
стараясь держаться все время между Томасом и дверью. Между Томасом
и ружьем. Эта предусмотрительность была весьма мудрой, потому что
когда она закончила превращение и, вытянув небольшое, но сильное
кошачье тело, поскребла когтями земляной пол, оставляя на нем
заметные следы, он бросился за своим ружьем.
Когти были убраны внутрь мягких лап. Энинву ударом отогнала
его в сторону. Он вскрикнул и в страхе отскочил от нее. Судя по его позе,
когда он, с округлившимися от страха глазами, приложил руки к горлу,
будто пытаясь таким образом защитить его, было ясно, что он ожидает
ее нападения. Он явно приготовился к смерти. Вместо этого, она
медленно приблизилась к нему, расслабив свое тело. Что-то мурлыкая,
она потерлась головой о его колено. Она взглянула на него снизу вверх и
заметила, что руки, поднятые для защиты, опустились вниз. Она терлась
мехом об его ногу и продолжала урчать. Наконец, почти против
желания, его рука опустилась на ее голову и для начала погладила ее.
Когда же она позволила ему почесать ее шею, которая, разумеется, не
чесалась, и он пробормотал что-то вроде: - Мой Бог! Она бросилась в
сторону, схватила кусок оленины и принесла ему.
- Я не хочу это! - сказал он.
Тогда она начала рычать. Он сделал шаг назад, но в результате
уперся в неровную поверхность бревенчатой стены. Когда же Энинву
продолжила преследование, то все пути ему были отрезаны. Она
пыталась вложить мясо в его руку, но он все время прятал ее. Наконец,
стоя около мяса, она издала громкое хриплое рычанье. Томас в испуге
опустился на пол, не сводя с нее глаз. Она же вложила мясо в его руку и
зарычала в очередной раз.
Он схватил мясо и начал есть, а ей стало любопытно, сколько
времени прошло до этого, может первого, его обеда? Ведь если бы он
хотел убить себя, то зачем он шел к этому таким долгим ужасным путем,
позволяя себе заживо сгнить? О, сегодня она вымоет его и примется за
лечение. Если он действительно хочет умереть, пусть повесится и
покончит с этим раз и навсегда.
Когда он справился с олениной, она вновь стала женщиной и
медленно оделась, пока он наблюдал за ней.
- Я мог видеть это, - прошептал он после долгой паузы. - Я мог
видеть как твое тело меняется изнутри. Как меняется все... Он покачал
головой, как бы подчеркивая непостижимость увиденного, а затем
спросил: - А ты можешь стать белой?
Вопрос заставил ее вздрогнуть. Неужели он так озабочен цветом ее
кожи? Обычно люди Доро не обращали внимания на это. Большинство
из них имели смешанное происхождение, так что им не приходилось
издеваться над кем-то по этому поводу. Разумеется, Энинву не знала
предков этого человека, но она была уверена, что он нетакой уж белый,
как воображает об этом. Внешность индейца проявляется в нем
достаточно заметно.
- Мне еще никогда не приходилось превращаться в белую
женщину, - сказала она. - В Витли меня знают все. Кого я буду там
обманывать, и зачем мне пытаться делать это?
- Я не верю тебе, - сказал он. - Если ты можешь стать белой, значит
ты должна!
- Но почему?
Он не сводил с нее враждебного взгляда.
- Мне и так не плохо, - сказала она наконец. - Если же мне
придется в один прекрасный день стать белой, чтобы выжить, нучто ж, я
стану белой. Если мне придется стать леопардом, чтобы охотиться и
убивать, я стану леопардом. Если мне понадобится быстро
передвигаться из конца в конец земли, я стану большой птицей. Если мне
будет необходимо пересечь море, я стану рыбой. Она слегка улыбнулась.
- Возможно, дельфином.
- Можешь ты стать белой для меня? - спросил он. Его
враждебность исчезла, как только она заговорила. Казалось, что он
поверил ей. А возможно, он просто воспринял ее мысли. Но если так, то
он смог "расслышать" их достаточно отчетливо.
- Я думаю, что тебе каким-то образом придется перетерпеть то,
что моя кожа черного цвета, - сказала она, проявляя на этот раз
собственную враждебность. - Ведь именно так я выгляжу, и никогда
никто еще не сказал мне, что я безобразна!
Он только вхдохнул. - Нет, ты не безобразна. Ни с какого
расстояния. Просто дело в том.... Он сделал паузу и облизал губы. -
Просто дело в том, что я подумал, что ты сможешь стать похожей на
мою жену....хоть немного.
- У тебя есть жена?
Он потер чешушуюся язву на своей руке. Энинву смогла разглядеть
ее сквозь дыру в рукаве, и вид у руки был такой, что о заживании не
могло быть и речи. Кожа вокруг язвы была красной и опухшей.
- У меня была жена, - сказал он. - Большая и красивая девушка с
золотистыми волосами. Я подумал, что будет совсем неплохо если мы не
будем жить в городе и иметь около себя соседей. Она не имела никакого
отношения к людям Доро, но тем не менее, он заставил меня жениться на
ней. Он дал мне денег, достаточно, чтобы я смог купить землю и начать
разводить табак. Поначалу я думал, что все будет прекрасно.
- А она знала, что ты мог читать ее мысли?
Он с презрением взглянул на нее. - Разве бы она вышла за меня
замуж, если бы знала? Да вышел ли бы кто-нибудь вообще?
- Возможно, что кто-нибудь из людей Доро. Возможно кто-то,
имевший такой же талант.
- Ты даже не понимаешь, о чем говоришь, - с горечью заметил он.
Его тон заставил ее задуматься и вспомнить о том, что
большинство самых ужасных людей Доро, были вот такими же, как
Томас, хотя, возможно, и не обладали такой, как у него,
чувствительностью. Жизнь в городах казалось не беспокоила их. Но они
слишком много пили, ругались и вздорили, измывались над своими
детьми, или случайно убивали друг друга, прежде, чем Доро мог забрать
их. И Томас был, вероятно, прав, женившись на самой обыкновенной
женщине.
- И почему же твоя жена сбежала? - спросила Энинву.
- А как тебе кажется! Я не смог удержаться, от того, чтобы не
проникать в ее мысли, так же, как в твои, а может быть и больше. Я изо
всех сил старался, чтобы она этого не узнала, но....некоторые вещи
приходили ко мне так явно и так отчетливо....Я отвечал на вопрос,
полагая, что она произносила его вслух, в то время, как она молчала....а
она не понимала этого, и....
- И она испугалась.
- Господи, да, да. Через некоторое время она была уже охвачена
ужасом. Она ушла в дом своих родителей, и не пожелала даже видеть
меня, когда я пришел за ней. Я не имел намерений в чем-то обвинять ее.
А после этого...были только женщины, которых приводил Доро, так же,
как он привел тебя.
- Но мы не такие уж и плохие женщины, во всяком случае, я.
- И ты, не задумываясь, сбежишь от меня!
- Интересно, что бы ты мог чувствовать по отношению у женщине,
грязной, покрытой язвами и болячками?
Он заморгал, а затем оглядел себя. - И я подозреваю, что ты
привыкла к лучшему!
- Разумеется! Позволь мне помочь тебе, и тебе станет лучше. Ты не
должен был так вести себя со своей женой.
- Но ты - не она!
- Конечно, нет. Она не смогла помочь тебе, а я смогу.
- Я не просил тебя...
- Послушай! Она сбежала от тебя, потому что ты принадлежишь
Доро. Ты колдун, и она была напугана этим до отвращения. Я же не
боюсь этого, и я не испытываю от этого отвращения.
- А у тебя и нет права на это, - угрюмо пробормотал он. - Ты очень
способная колдунья, гораздо способней меня. Мне еще до сих пор не
верится, что я видел все твои проделки.
- Если мои мысли были открыты для тебя хотя бы некоторое
время, то ты должен верить тому, что я делаю и тому, что я говорю. Я
ничего не врала тебе. Я на самом деле прожила на свете почти три с
половиной сотни лет. Я целитель. Я видела и проказу и чрезмерное
развитие у людей, которое вызывает смерть, и детей, родившихся с
ввалившимися лицами, и многое другое. Ты же слишком далек от
подобной, не поддающейся исправлению категории людей, которых я
встречала.
Он хмуро взглянул не нее, намеренно не скрывая своего
недовольства, словно пытался прочесть ее мысли. Наконец, как ей
показалось, он бросил это занятие. Он вздохнул и только пожал
плечами. - А могла ли ты помочь кому-нибудь из тех, других?
- Иногда мне удавалось помочь. Временами я могу приостановить
чрезмерный рост, или открыть слепые глаза, или вылечить язвы, которые
не проходят сами...
- Но ведь ты не можешь освободить человека от посторонних
голосов или видений, ведь так?
- Ты имеешь в виду мысли, которые ты воспринимаешь от других
людей?
- Да, и то, что я "вижу". Временами я не могу отличить реальность
от видений.
Она лишь печально покачала головой. - Мне хотелось бы быть в
состоянии делать это. Я видела многих других, страдающих так же, как и
ты. Я нечто лучшее, чем то, что твои люди называют словом "врач".
Гораздо лучше. Но не настолько, как мне самой хотелось бы быть. Мне
кажется, что я столь же несовершенна, как и ты.
- Все дети Доро несовершенны, это всего лишь божки на глиняных
ногах.
Энинву поняла намек. Она прочитала Библию, священную книгу,
почитаемую на ее новой родине, в надежде расширить свое понимание
окружающих ее людей. В Витли Исаак говорил всем, что она становится
христианкой, и некоторые из них отнюдь не принимали его слова за
шутку.
- Но я не отношусь к его детям, - сказала она Томасу, - я родилась
не от него. - Я скорее то, что он называет диким племенем. Но это не
имеет решающего значения. Ведь я тоже несовершенна.
Он посмотрел на нее, затем вновь уставился в пол. - Ну, хорошо. Я
тоже не до такой степени несовершенен, как ты думаешь. Он старался
говорить очень тихо. - Я не импотент.
- Хорошо. Если бы ты был им, и Доро узнал бы об этом....то он
решил бы, что ты больше не нужен ему.
Ее слова едва ли не поразили его. Он подскочил на месте,
посмотрел на нее таким взглядом, что она была готова в страхе бежать
без оглядки, а затем сказал: - Какое тебе до этого дело! Как ты можешь
думать еще и о том, что случиться со мной? Как ты можешь позволять
Доро скрещивать тебя как проклятую корову, со мной! Ты не похожа на
других.
- Ты сам сравнивал меня с собакой. Черная сука, вот что ты
говорил.
Даже сквозь покрывавшую его грязь она смогла заметить, как он
покраснел. - Мне очень жаль, извини, - сказал он через несколько секунд.
- Ну, хорошо. я едва не ударила тебя, когда ты сказал это, а ведь я
очень сильна.
- Я не сомневаюсь в этом.
- Меня беспокоит то, что Доро сделает со мной. Он знает об этом.
Я сказала ему.
- Обычные люди не делают этого.
- Да. Вот поэтому я здесь. Многие вещи не могут быть
правильными для меня, лишь только потому, что он так считает. Он не
является моим богом. Он привел меня к тебе в качестве наказания за мое
кощунство. Она слегка улыбнулась. - Но он не понимает одного, что я
предпочту лечь с тобой, чем с ним.
Томас молчал так долго, что ей пришлось тронуть его за руку.
Он взглянул на нее и улыбнулся, на этот раз стараясь не
показывать гнилые зубы. Она еще не видела, чтобы он так улыбался. -
Но будь осторожна, - сказал он. - Доро никогда не должен узнать, как
глубоко ты его ненавидишь.
- Он знает это уже много лет.
- И ты все еще жива? Ты должна быть очень ценной для него.
- Должна, - с горечью согласилась она.
Он вздохнул. - Я и сам должен был бы ненавидеть его. Но, так или
иначе, я не могу. Однако...Мне кажется, я рад, что у тебя получается это.
Я никогда раньше не встречал таких людей. Он вновь замолчал, видимо
от нерешительности, и поднял на нее свои черные как ночь глаза,
встретившись с ее взглядом. - Только будь осторожна.
Она кивнула, подумав о том, что он чем-то напомнил ей Исаака.
Исаак тоже всегда проявлял заботу о ней. Затем Томас встал и
направился к двери.
- Куда ты? - спросила она.
- К ручью, который протекает сзади дома, хочу умыться. И вновь
последовала попытка улыбнуться. - Ты и на самом деле думаешь, что
можешь справиться с этими язвами? Многие из них у меня уже очень
давно.
- Я могу вылечить их. Конечно, они могут появиться вновь, если
ты не будешь следить за чистотой и не престанешь столько пить. Тебе
нужно побольше есть!
- Я не знаю, то ли ты здесь для того, чтобы зачать ребенка, то ли
для того чтобы превратить в ребенка меня, - прбормотал он, закрывая за
собой дверь.
Энинву вышла из избы и сделал веник из свежих веток. Она смела
и вымела все, что можно было вымести из избы, а затем вымыла все, что
можно было вымыть. Она не знала, что можно было бы сделать с
паразитами. Блохи сами по себе, были ужасны. Если бы дело касалось ее,
то она наверняка сожгла бы эту избу и построила новую. Но Томас,
видимо, не будет долго оставаться здесь.
Она мыла, чистила, чистила, чистила, а вид этой ужасной
маленькой избы все еще не удовлетворял ее. Здесь не было ни чистых
одеял, не было и чистой одежды для Томаса. Так или иначе, но он явился
опять все в тех же грязных лохмотьях, под котоыми виднелась
исцарапанная бледная и влажная кожа. Казалось, что он испытывал
явное смущенье, когда Энинву принялась срывать с него эти лохмотья.
- Не валяй дурака, - сказала она ему. - Когда я начну заниматься
этими болячками, у тебя не останется время ни для стыда, ни для чего-то
еще. У него стала заметна эрекция. Сухопарый и болезненный на вид, он
все же, как и говорил, не был импотентом.
- Хорошо, - пробормотала Энинву, приятно удивленная. - Тогда
сначала получи свои удовольствия, а затем уже болезненные ощущения.
Его неуклюжие пальцы начали было перебирать складки ее
одежды, но тут же неожиданно остановились. - ~Нет!~ - сказал он, хотя
боль пришла к нему прежде всего. - Нет. Он повернулся к ней спиной.
- Но....почему? Энинву опустила руку на его плечо. - Ведь ты
хочешь, значит все в порядке. Для чего же еще я нахожусь здесь?
Он заговорил сквозь сжатые губы, словно каждое слово причиняло
ему страдания. - Неужели ты все еще так усердна в своих намерениях
сбежать от меня, что не хочешь задержаться здесь еще ненадолго?
- Ах, вот оно что... Она погладила его плечо, чувствуя отчетливо
проступающие кости, на которых почти не чувствовалось мышц, кроме
обтягивающей их кожи. - Все женщины забирали твое семя и покидали
тебя как можно быстрее.
Он промолчал.
Она подошла еще ближе к нему. Он был ниже, чем Исаак, ниже
чем все те мужские тела, в которых Доро являлся к ней. Ей казалось
немного странным смотреть в глаза мужчины, не поднимая вверх
головы. - Так будет и со мной, - сказала она. - У меня есть муж, у меня
есть дети. А также.... Доро прекрасно знает, как быстро я могу зачать. Я
всегда делаю это очень быстро с ним. Я должна получить твое семя и
уйти, но я не оставлю тебя сегодня.
Он некоторое время не отрываясь смотрел на нее, его черные глаза
были очень внимательны, будто он хотел вновь взять под контроль свои
способности и проникнуть в ее мысли, именно сейчас, когда он так хотел
этого. Она поймала себя на том, что ее ребенок, и его ребенок тоже,
будет иметь вот такие же глаза. Это было пожалуй единственное в его
облике, что не требовало мытья или леченья, чтобы можно было
разглядеть их красоту. Они были удивительными, если учесть, как много
он пил.
Он схватил ее так неожиданно, будто ему только сейчас пришло в
голову, что он может сделать это, и некоторое время держал в объятиях,
прежде чем они направились к его развалившейся кровати.


Доро пришел позже, спустя несколько часов. Он принес муку,
сахар, кофе, крупу, соль, яйца, сушеный горох, свежие фрукты и овощи,
одеяла, полотно и, как бы между делом, завел себе новое тело. Он купил
или украл у кого-то небольшую грубо сделанную тележку, на которой и
довез все это.
- Спасибо, - сказала Энинву, не скрывая своего замешательства,
стараясь показать ему, что ее благодарность была искренней. Сейчас
было большой редкостью для него, чтобы он делал все, о чем она
просила. Ей было интересно, почему он так беспокоился именно в это
время. Наверняка он не планировал этого днем раньше.
Затем она увидела, что он смотрит на Томаса. Мытье сделало
большие видимые перемены в его наружности, кроме того, Энинву
побрила его, срезала лишнюю часть волос и аккуратно расчесала
остальные. Но в нем были и другие, более неуловимые перемены. Томас
улыбался, с удовольствием помог перенести все принесенное в избу,
вместо того, чтобы апатично стоять и бормотать что-то под нос, когда
Энинву проходила бы мимо него с полными руками.
- А теперь, - сказал он, позабыв от счастья, что Доро не сводит с
него глаз. - Теперь мы посмотрим, как ты умеешь готовить, Женщина-
Солнце.
~Что за глупое имя~, - с отчаянием подумала она про себя.
Почему он назвал ее именно так? Должно быть он прочитал это в ее
мыслях. А она не сказала ему, что это имя дал ей Доро.
А Доро между тем улыбался. - Никогда не думал, что ты можешь
делать это так хорошо, - сказал он ей. - Я бы и раньше отправлял к тебе
всех своих больных.
- Я же лекарь, - сказала она. Однако его улыбка вызывала у нее
опасения за безопасность Томаса. Это была улыбка в полный оскал
зубов и не содержала никакого юмора. - Я уже зачала, - сказала она, хотя
и не собиралась говорить ему этого еще несколько дней, а может быть, и
недель. Несмотря на это, совершенно неожиданно, она решила увести его
от Томаса. Она знала Доро. За все эти годы она узнала его очень хорошо.
Он приводил ее к человеку, про которого знал, что тот обязательно
оттолкнет ее, и тем самым хотел показать ей, как хорошо ей было до
этого. Но вместо этого, она тут же начинала помогать этому человеку,
лечила его, ухаживала за ним, так что в конце концов он вообще не
отталкивал никого. И становилось совершенно очевидно, что ее
невозможно наказать таким образом.
- Уже, - умехнулся Доро, слегка удивленный. - Тогда мы можем
уходить?
- Да.
Он взглянул в сторону избы, где был Томас.
Энинву обошла вокруг тележки и схватила Доро за руки. Сейчас
на нем было тело круглолицего моложавого белого мужчины. - Зачем ты
принес все эти вещи? - требовательно спросила она.
- Ты же хотела их, - ответил он вполне резонно.
- Для него, чтобы он мог выздороветь.
- А теперь ты хочешь покинуть его, прежде чем выздоровление
произойдет.
Томас вышел из избы и увидел их, стоящими рядом. - Что-то не
так? - спросил он. Позже Энинву сообразила, что вероятнее всего это был
эмоциальный всплеск ее мыслей, который насторожил его. Ах, если бы
только он мог читать мысли самого Доро.
- Энинву хочет отправиться домой, - достаточно вежливо сказал
Доро.
Томас взглянул на нее с недоверием и болью. - Энинву....?
Она не знала, что делать, вернее не знала, что может заставить
Доро почувствовать, что он достаточно унизил ее. Что может
остановить его сейчас от запланированного убийства?
Она взглянула на Доро. - Я уйду вместе с тобой сегодня, -
прошептала она. - Пожалуйста, я уйду с тобой прямо сейчас.
- Однако, этого не достаточно, - сказал Доро.
Она покачала головой, упрашивая с безнадежностью в голосе: -
Доро, что еще ты хочешь от меня? Скажи мне, и я сделаю это.
Томас приблизился к ним, не спуская глаз с Энинву, его состояние
находилось где-то между гневом и болью. Энинву хотела крикнуть ему,
чтобы он не приближался к ним.
- Я хочу, чтобы ты запомнила, - сказал ей Доро. - Ты пришла к
мысли, что я не смогу тронуть тебя. Но думать так, слишком глупый и
опасный путь.
Она только на половину продвинулась в леченье. Она вынесла
брань и оскорбления со стороны Томаса. Она выдержала часть ночи
около его грязного тела. В конце концов, она сумела добраться до него и
начать лечить. Ведь не только язвы и болячки на его теле были
предметом ее внимания. Еще ни разу Доро не забирал от нее больного в
начале леченья, ни разу! Как она не подумала, что он может сделать
нечто подобное. Это было равносильно тому, как если бы он угрожал
одному из ее детей. Да, разумеется, он угрожал ее детям. Он угрожал
всему, что было дорого ей. По-видимому, он еще не закончил с ней, и
только поэтому еще не убил. Но с тех пор, как она ясно дала понять, что
не любит его и подчиняется только его силе, он почувствовал некоторую
необходимость напомнить ей об этой силе. И если он не смог сделать
это, отдавая ее в руки человека-дьявола, потому что этот человек тут же
перестает быть дьяволом, то тогда он может забрать у нее этого человека
именно сейчас, когда ее интерес к нему стал наиболее сильным. А кроме
того, возможно Доро догадался, что она сказала Томасу о том, что
скорее разделит постель с ним, чем с Доро. Для человека, приученного к
обожанию, такая догадка могла быть страшным ударом. Но что могла
она сделать?
- Доро, - продолжала упрашивать она, - этого вполне достаточно.
Я все поняла. И я была неправа. Я буду помнить об этом и вести себя
гораздо лучше.
Теперь она сжимала обе его руки, склоняя свою голову перед
гладким молодым лицом. Внутри же себя, она пронзительно кричала от
ярости, страха и отвращения. А снаружи ее лицо было таким же гладким
и спокойным, как и его.
Но из-за упрямства, голода или от желания причинить ей боль, он
не мог остановиться. Он повернулся к Томасу. И в этот момент Томас
понял.
Он отскочил назад, и его недоверие вновь отчетливо проступило
во всем его облике. - Почему? - сказал он. - Что я сделал?
- Ничего! - неожиданно закричала Энинву, и ее руки, лежавшие на
руках Доро мгновенно сжались так, что Доро не мог разжать их никаким
обычным путем. - Ты ничего не сделал, Томас, кроме как служил ему всю
свою жизнь. Сейчас он не думает ни о чем, как отнять у тебя жизнь в
надежде досадить мне. Беги!
Мгновенье Томас стоял словно застывший.
- Беги! - изо всех сил кричала Энинву. Доро начал изо всех сил
бороться с ней, без всякого сомнения, это был рефлекс страха. Он
хорошо знал, что не сможет освободиться из ее рук или превзойти ее в
физической силе в одиночку. И он не должен использовать свое обычное
оружие. Он все еще не закончил с ней. Ведь теперь она носила
потенциально ценного ребенка.
Томас побежал прямо к лесной чаще.
- Я убью ее, - закричал Доро. - Твоя жизнь, или ее.
Томас остановился, оглянулся назад.
- Он лжет, - почти с восторгом сказала Энинву. - Беги, Томас. Он
говорит заведомую ложь!
Доро пытался ударить ее, но она подставила ему ножку, и когда он
упал, то она перехватила его руки своими таким образом, что при любом
движении он причинял себе страшную боль. Очень страшную боль.
- Я буду подчиняться, - прошипела она прямо в его ухо. - Я буду
делать все, что угодно!
- Отпусти меня, - сказал он, - или ты не будешь жить, даже
подчинившись. Сейчас я говорю правду, Энинву. Поднимайся.
На этот раз в его голосе до ужасающего ясно звучала смерть.
Именно так звучал его голос, когда он на самом деле был готов к
убийству: голос становился абсолютно бесцветным и незнакомым, и
Энинву почувствовала, кто был перед ней. Это был дух, смертоносный
голодный демон, скрученный огбанджи, готовый выскользнуть из своего
молодого мужского тела, чтобы оказаться в ее. Она старалась сжимать
его еще сильнее.
Но теперь здесь появился Томас. - Отпусти его, Энинву, - сказал
он. Она вскинула голову, чтобы взглянуть на него. Она рисковала всем
на свете, чтобы дать ему возможность бежать, по крайней мере
возможность, а он вернулся назад.
Он пытался оторвать ее от Доро. - Отпусти его, еще раз говорю
тебе. Ведь он пройдет через тебя, и заберет меня двумя секундами позже.
Ведь еще никто здесь не пытался приводить его в замешательство
подобным образом.
Энинву огляделась по сторонам и решила, что он был прав. Когда
Доро совершал переход из тела в тело, он всегда брал ближайшее к себе.
Вот почему он иногда дотрагивался до людей. Он обычно делал это в
толпе, когда прикосновение помогало выбрать ему именно того, кого он
наметил. Если он решил сделать перемещение, а ближайшее тело
находилось за сотни миль от него, он все равно должен был взять его.
Расстояние не играло роли. Если он хотел пройти через Энинву, то после
он мог добраться и до Томаса.
- У меня ничего нет, - продолжал тем временем тот. - Вот эта изба
и есть все мое будущее: здесь я останусь, состарюсь, сопьюсь и сойду с
ума. Я не являю собой ничего, за что можно было бы умереть, Женщина-
Солнце, даже если твоя смерть и может спасти меня.
С гораздо меньшей силой, чем обладал Доро в своем теперешнем
теле, Томас поднял ее на ноги, освобождая Доро. Затем он оттолкнул ее,
так что она оказалась за ним, а сам теперь стоял ближайшим к Доро.
Доро медленно поднялся с земли, не сводя с них глаз, как будто
хотел подтолкнуть их на смелый побег, или, наоборот, вызвать в них
страх, чтобы это был побег отчаяния и безнадежности. Но в любом
случае ничто человеческое не глядело на них из его глаз.
Глядя на него, Энинву думала о том, что так или иначе, а ей
придется умереть. Они оба, и она, и Томас, должны умереть.
- Я был предан и верен тебе, - сказал ему Томас, словно обращался
к разумному человеку.
Теперь глаза Доро остановились на нем.
- Я доказал тебе свою верность, - повторил Томас. - Я никогда
даже не пытался ослушаться тебя. Он медленно покачал головой. - Я
любил тебя, не смотря на то, что прекрасно знал, что этот день должен
прийти. Он вытянул вперед правую руку, чтобы сохранить равновесие. -
Отпусти ее домой к мужу и детям, - сказал он.
Не говоря ни слова, Доро схватил его руку. От этого
прикосновения гладкое молодое тело, которое он носил, ослабело и
рухнуло на землю, а тело Томаса, худое и сплошь покрытое язвами, чуть
распрямилось. Энинву смотрела на него широко открытыми глазами,
полными ужаса. В одно мгновенье, глаза человека, который казалось
был ей другом, превратились в глаза демона. Убьет ли он теперь и ее?
Ведь Доро ничего не обещал. Он даже не произнес ни единого доброго
слова своему почитателю.
- Закопай это, - слова слетели с губ тела Томаса. Он указал в
сторону своего бывшего тела.
Она начала кричать. Стыд и облегчение заставили ее отвернуться в
сторону. Он собирался продлить ее жизнь, за которую заплатил Томас.
В следующий момент рука, бывшая рука Томаса, опустилась на ее
плечо и повернула ее в сторону лежавшего на земле тела. Как она
ненавидела собственные слезы. Отчего она была такой слабой? Вот
Томас оказался сильным. Он прожил не больше тридцати пяти лет, но
все-таки смог найти в себе силы, чтобы противостоять Доро и спасти ее.
Она прожила в несколько раз больше этого срока, а только лишь
плакала и съеживалась. Вот что Доро сделал из нее, и он еще не
понимал, за что она так ненавидела его.
Он подошел, чтобы понаблюдать за ней, и каким-то чудом она
удержалась, чтобы не съежиться от страха. Сейчас, в теле Томаса, он
казался выше, чем был сам Томас.
- Мне нечем копать, - прошептала она, хотя не намеревалась
говорить так тихо.
- Копай руками! - сказал он.
В избе она нашла лопату и тесло, с помощью которого, скорее
всего, Томас обтесывал бревна для своей избы. Теперь, с помощью этих
инструментов, она могла справиться с землей. Пока она копала могилу,
Доро стоял, наблюдая за ней. Он не попытался помочь ей, ни проронил
ни слова и ни разу не отвернулся. К тому времени, когда она закончила
рыть яму, неровную и скорее продолговатую, чем прямоугольную, но
большую и достаточно глубуокую, она почувствовала, что дрожит. Эта
работа утомила ее гораздо сильнее, чем должна была бы. Эту тяжелую
работу она сделала очень быстро. Даже мужчина, раза в полтора больше
ее, не справился бы так скоро, или, возможно, все-таки справился, если
бы Доро наблюдал за ним.
О чем же Доро думал? Собирался ли он убить и ее, в конце концов?
Закопает ли он тело Томаса вместе с этим безымянным телом, и уйдет
отсюда одетым в ее?
Она подошла к молодому телу, уложила его поровнее и завернула
в полотно, которое привез с собой Доро. Затем, кое-как, она опустила
его в могилу. У нее было искушение поросить Доро о помощи, но
единственный взгляд на его лицо заставил ее отказаться от этой мысли.
Он не стал бы помогать. Он задался целью наказать ее. Она вздрогнула
от этой мысли. Она не видела его за убийством с тех пор, как покинула
родину. Разумеется, все эти годы он убивал, и часто. Но он делал это в
одиночку. Он появлялся в Витли в одном теле, а уезжал оттуда в другом.
Но он никогда не устраивал такую замену при свидетелях. К тому же, он
уезжал очень быстро, сразу после того, как происходила замена. Если же
он предполагал оставаться в городе еще некоторое время, то оставался,
одеваясь в тело незнакомца. Он не позволял своим людям забывать, кто
он был, но его напоминания были очень осторожными и скорее
походили на намеки. А если бы они таковыми не были, раздумывала
Энинву, пока она закапывала могилу, если бы Доро выставлял свою силу
напоказ перед другими, как он сделал это сейчас перед ней, то тогда даже
его самые преданные обожатели разбежались бы от него. Его способ
убивать мог ужаснуть любого. Она взглянула на него и увидела худое
лицо Томаса, которое она только что побрила своей собственной рукой,
которое совсем недавно было тронуто чуть напряженной слабой
улыбкой. Она отвернулась и задрожала.
Так или иначе, но она засыпала могилу, пытаясь про себя читать
молитву над этим безымянным телом, как это принято у белых людей.
Ту же молитву она предназначала и для Томаса. Но в присутствии Доро,
наблюдавшего за ней, ее разум отказывался работать. Ослабевшая,
опустошенная и сипуганная стояла она над этой могилой.
- А теперь ты могла бы сделать что-нибудь и вот с этими язвами, -
сказал Доро. - Я предполагаю использовать это тело некоторое время.
А это означало, что она будет жить, пока. Он сказал ей об этом.
Она встретила его взгляд. - Я уже начала заниматься ими. Они болят?
- Не сильно.
- Я ввела в них лекарство.
- Они пройдут?
- Да, если ты будешь соблюдать чистоту и хорошо питаться и....не
будешь столько пить, сколько пил он.
Доро рассмеялся. - Позаботься о них еще, - сказал он. - Я хочу,
чтобы они прошли как можно скорее.
- Но сейчас в них уже есть лекарство. Ему нужно время для работы.
Ей не хотелось прикасаться к нему, даже для леченья. Она не
намеревалась притрагиваться и к Томасу, она просто испытывала к нему
расположение, несмотря на его жалкий вид. Если бы не эти его
неуправляемые способности, он был бы неплохим человеком. В самом
конце он именно таким и оказался. Она с большим желанием
похоронила бы его тело, когда Доро оставит его, но она не хотела
притрагиваться к нему, пока Доро его носит. Возможно, что Доро знал и
об этом.
- Я сказал тебе, чтобы ты занялась язвами! - приказал он. - Что я
должен сделать в следующий раз, чтобы заставить тебя подчиняться?
Она отвела его в избу, раздела его и вновь занялась леченьем
больного сухопарого тела. Когда она закончила, он велел ей раздеться и
лечь рядом ним. Она уже не плакала, потому что ей казалось, что это
было бы ему очень приятно. К тому же, после всего произошедшего,
может быть первый раз за сотню лет, она почувствовала неуправляемую
слабость.



9.

Нвеке начала кричать. Доро спокойно прислушивался, осознавая
тот факт, что теперь он был невластен над судьбой девушки. Теперь ему
не оставалось ничего делать, как только ждать, напоминая самому себе
слова, которые сказала ему Энинву. Она еще ни разу не теряла никого
при последствиях переходного возраста. Она не стала бы, вероятнее
всего, порочить это заявление смертью одного из собственных детей.
И к тому же, Нвеке была достаточно сильная. Сильными были все
дети Энинву. А это было очень важно. Весь собственный опыт, который
имел Доро по поводу переходного возраста, учил его, что это очень
важно. Он позволил своим мыслям перелететь ко времени собственного
переходного возраста, а потом вернуться назад, к Нвеке. Он мог
вспомнить свой переходный период достаточно ясно. За ним следовали
годы, которые стерлись в его памяти, но детские годы и сам переход,
которым они завершились, были все еще свежи в его памяти.
Он был болезненным и чахлым ребенком, последним из
двенадцати детей у его матери, и единственным, который выжил, как раз
в соответствии с именем, которым Энинву как-то назвала его:Огбанджи.
Говорили, что его браться и сестры были крепкими и на вид здоровыми
детьми, но они все умерли. Он был костлявый, тощий и очень странный,
и, казалось, что только его родители считают правильным, что он
остался в живых. Люди шептались на его счет и говорили, что он нечто
большее, чем просто ребенок, он - дух. Они шептались о том, что он не
сын своего отца. Мать же как могла защищала его, пока он был очень
маленький, а его отец, если он действительно был его отцом, признавал
его и был рад считать своим сыном.
Его родители старались делать для него только хорошее. И тот и
другой искренне, почти безумно любили и берегли его после смерти
одиннадцати детей. Другие же люди избегали его при первой же
возможности. Это были рослые величественные люди, которых позже
стали называть нубийцами. И им скоро стало ясно, что Доро никогда не
стал бы ни высоким, ни величественным. В конце концов стало ясно, чем
он обладал. Он слышал голоса. Он падал на землю, корчась в
конвульсиях. Некоторые из окружающих, опасаясь, что он может
напустить на них дьяволов, хотели его убить, но каким-то образом его
родителям удалось его защитить. Даже тогда, он не знал, как именно. Но
было очень немного вещей, которых они не сделали бы, чтобы спасти
его.
Ему было тринадцать лет, когда он свалился в агонии,
захватившей его в переходном возрасте. Теперь-то он знал, что это было
слишком рано для его возраста. На примере своих колдунов он еще ни
разу не видел, чтобы перемены наступали так рано. Он никогда не жил
сам, но как никто другой он до сих пор управлял собственным
размножением, словно он вообще никогда и не умирал. Умерло его тело,
и в самый первый раз он преобразился в живое человеческое тело,
ближайшее к нему. Это было тело его матери, на коленях у которой в
этот момент отдыхала его голова.
Он обнаружил, что смотрит вниз, на самого себя, на собственное
тело, и ничего не мог понять. Тогда он закричал. С испугу он попытался
убежать, но его отец остановил его, задержал, начал расспрашивать о
том, что случилось. Он не мог ничего сказать. Он смотрел вниз, видел
свое, теперь уже женское тело, и его охватила паника. Не соображая, что
делает, он преобразился вновь, на этот раз в своего отца.
В своей, когда-то очень тихой деревне на берегу Нила, среди своих
людей, он убивал, убивал и убивал. Пока однажды их враги, причем
совершенно ненамеренно, освободили их от этого. Египетские конники
завхатили его в плен, напав на деревню. В тот момент он носил тело
молодой девушки, одной из своих двоюродных сестер. Возможно, что
при этом он убил и нескольких египтян. Он надеялся, что так оно и
было. Его люди жили без всяких контактов с египтянами на протяжении
почти двухсот лет, пока Египет был охвачен феодальным хаосом. Зато
теперь Египет был далекой желанной страной, богатой минералами и
рабами. Доро наедялся, что ему удалось убить достаточное число их
людей. Но он никогда не узнает этого. Его память остановилась на
момент появления египтян, и в ней образовался провал, длину которого
позднее он определил как пятьдесят лет, после чего он вновь пришел в
себя, и обнаружил, что был брошен в египетскую тюрьму, обладал
телами нескольких пожилых чужеземцев, обнаружил, что был не более и
не менее чем мужчиной, и открыл для себя, что может иметь и делать
все, что угодно.
У него ушло много лет на то, чтобы вычислить, хотя бы
приблизительно, сколь долго он не управлял своим сознанием. Еще
больше времени ушло у него на то, чтобы точно определить, где именно
была его родная деревня, и то, что на том месте уже ничего не было. Он
никогда так и не нашел никого из своих родственников, никого из своей
деревни. Он был абсолютно один.
В конце концов, он начал осознавать, что некоторые из его
убийств давали ему больше удовольствий, чем иные. Некоторые тела он
носил дольше других. Наблюдая свои собственные ощущения, он
открыл, что возраст, раса, пол, физическое развитие, и в
исключительных случаях, здоровье, не были решающими, если
оценивать его удовольствие, получаемое от жертв. Он мог, и он брал
любого. Но вот к пониманию того, что давало ему действителное
наслаждение, он пришел, раздумывая о колдовстве, или о потенциальной
возможности его. Он отыскивал родственников по духу, людей, либо
одержимых безумием, либо людей имевших небольшие отклонения от
нормы: эти люди могли слышать голоса, или их могли преследовать
виденья, или же их странность могла появляться как-то иначе. Сам же он
не был подвержен воздействию подобных нарушений, во всяком случае с
тех самых пор, как завершился его переходный возраст. Но он забирал
тех, у кого эти странности оставались. Он научился отыскивать их
безошибочно, как будто следуя за запахом еды. Затем он научился
собирать их вместе, скрещивать их между собой, наблюдать за тем,
насколько они защищены и как следует ухаживать за ними. Они же, в
свою очередь, научились почитать его. И уже в следующем поколении,
они стали полностью принадлежать ему. Он еще не понял этого, но он
это принял как должное. Некоторые из них, совсем немногие, могли
чувствовать его точно так же, как и он их. Их колдовская сила
предупреждала их о его появлении, но, казалось, никогда не могла
подтолкнуть их на сознательный побег. Вместо этого, они приходили к
нему, стараясь друг перед другом завоевать его внимание, любили его
как бога, как родителя, как самца, как друга.
Он научился предпочитать их общество, компании более
нормальных людей. Среди них он выбирал себе приятелей, и
ограничивался убийствами только среди остающихся. Он затратил очень
много времени и труда, прежде чем ему удалось создать людей подобных
Исааку и Аннек, которые были самыми лучшими из его детей. Этих он
любил точно так же, как они любили его. Они относились к нему так,
как не может делать ни один обычный человек, радовались ему, и почти
не боялись его. В некотором роде, это было похоже на то, что он всякий
раз повторял свою историю в каждом новом поколении. Самые лучшие
его дети любили его без всех тех ограничений, которые были
свойственны его родителям. Другие же, подобно большинству людей из
его деревни, смотрели на него через призму собственных суеверий, хотя,
по крайней мере в то время, суеверия были в почете. И в это время он уже
не любил тех, кто служил ему для уталения голода. Он забирал их из
своих многочисленных поселений как созревшие сладкие плоды,
оберегая при этом своих любимцев от всего, с чем он мог справиться,
исключая болезни, войны, а иногда, и опасные последствия их
собственных способностей. Время от времени, и они вынуждали его
убивать их по этой последней причине. Один из этих людей, опьяневший
от собственной силы, начал проявлять свои способности, подвергая
опасности своих людей. Другой просто проявил неповиновение, а
следующий просто сошел с ума. Такое часто случалось.
Эти убийства ему особенно нравились. Несомненно, что на уровне
ощущений, они были наиболее приятными. Но в сознании Доро эти
убийства выглядели скорее как те, которые он совершил совершенно
случайно, со своими родителями. Он никогда не носил эти тела подолгу.
Он совершенно сознательно избегал зеркало, до тех пор, пока не
совершал очередное преображение. В такие моменты он особенно остро
чувствовал абсолютное бесконечное одиночество, тоскуя по смерти,
несущей конец этой мрачной тоске. Что же он такое, на самом деле, если
может иметь все, кроме собственного конца?
Люди подобные Исааку, а вскоре, может быть и Нвеке, не знали, в
какой безопасности они были, даже находясь рядом с ним. А люди,
подобные Энинву, представляющие очень устойчивое дикое племя, не
представляли себе, в какой безопасности они могли бы быть, хотя для
самой Энинву это уже и было поздно. Поздно на многие годы, не смотря
на отношение к ней Исаака. Доро больше не хотел видеть около себя эту
женщину, не хотел видеть ее укоризненного взгляда, ее тихой открытой
ненависти, ее долгого и раздражающего присутствия в его жизни. И коль
скоро она не представляла уже большой ценности для Исаака, она
должна будет умереть.


Исаак, обеспокоенный и испуганный, мерил шагами кухню, не в
силах ничем заглушить звуки рыданий Нвеке. Для него было слишком
трудно удержаться от того, чтобы не подходить к ней. Он знал, что
ничего не мог сделать, и не мог оказать никакой помощи. Люди,
находящиеся в кризисе переходного возраста, не совсем правильно
реагировали на него. Энинву могла и придерживать их, и баловать их,
она могла на время стать их матерью, независимо от того, была она ею
на самом деле, или нет. И в своей боли, они льнули к ней. Если же их
пытался приласкать Исаак, то они чаще всего отталкивали его. Он
никогда не понимал этого. Ведь всегда казалось, что они очень любили
его, как до, так и после переходного возраста.
И Нвеке любила его. Она выросла, называя его отцом, хотя знала,
что он вовсе не отец ей, и никогда не возражала против этого. Она ведь
не была и дочерью Доро, но Исаак очень любил ее и частенько говорил
ей об этом. Он жалел, что не может быть с ней рядом, чтобы уменьшить
ее крики и уменьшить боль. Он тяжело опустился на лавку, не спуская
глаз со спальни.
- С ней будет все хорошо, - сказал Доро из-за стола, где он доедал
сладкое печенье, которое Исаак отыскал для него.
- Да как ты можешь знать это? - возразил ему Исаак.
- У нее очень хорошая кровь, с ней ничего не случится.
- Моя кровь тоже была хорошей, но я едва не умер.
- Но ведь вот, ты, здесь, - весьма убедительно заметил Доро.
Исаак потер ладонью свой лоб. - Я не думаю, что я так же
нервничал бы, если бы она рожала. Она такая же маленькая, как Энинву.
- Даже меньше, - сказал Доро. Он взглянул на Исаака и улыбнулся
словно над какой-то, только ему одному известной шуткой.
- Она будет твоей следующей Энинву, так ведь? - спросил Исаак.
- Да. Выражение лица Доро при этом не изменилось. На нем
блуждала все та же странная улыбка.
- Сейчас она еще ничто, - сказал Исаак. - Она красивая и очень
живая молодая девушка. Но после сегодняшней ночи она может стать
очень сильной. Ты говорил, что она обладает способностями читать
чужие мысли.
- Я верю, что именно такой она и будет.
- Но ведь это убивает. Исаак вновь долго смотрел на дверь
спальни, представляя себе, как его любимая молодая падчерица
превратится в порочное и злобное существо, такое как его давным-давно
погибший сводный брат Лейл, или как его повесившаяся мать. Этот дар
убивает, - повторил он с печалью в голосе. Бедная Нвеке. Ведь даже этот
кризис не будет означать для нее конец внутренней боли. Так чего же он
хотел для нее? Жизни или смерти? И что он должен пожелать для ее
матери?
- Мне нужны люди, которые столь же способны в обмене мыслями,
как ты в передвижении предметов, - сказал Доро. - Например, Аннек.
- А ты думаешь, что она будет такой как Аннек?
- Она перенесет этот кризис и получит возможность управлять
собой.
- Она и Аннек родственники?
- Нет. Тон, которым Доро произнес это, говорил о том, что он не
желал обсуждать предков Нвеке. Тогда Исаак изменил подход.
- Энинву имеет совершенный контроль над всем, что она делает, -
сказал он.
- Да, в границах собственных возможностей. Но она представляет
дикое племя. Я устал от попыток подчинить ее себе.
- Ты? Устал? Нвеке перестала кричать. В комнате стало
неожиданно спокойно и тихо, если не считать этих двух слов,
произнесенных Исааком.
Доро проглотил остатки печенья. - Ты хотел что-то сказать?
- Только то, что было бы очень глупо убивать ее. Это было бы
неоправданной потерей.
Доро лишь взглянул на него, но Исаак сразу узнал этот взгляд,
который разрешал ему сказать то, чего Доро никогда бы не позволил
сказать другому человеку. На протяжении многих лет Исаак своей
преданностью и приносимой пользой заслужил право говорить все, что
он чувствовал, без всяких опасений, но и не без осторожности.
- Я не буду забирать ее от тебя, - тихо сказал Доро.
Исаак кивнул. - Если бы ты сделал это, я бы долго не протянул. Он
потер свою грудь. - С моим сердцем что-то не в порядке. И вот теперь
Энинву делает для него лекарства.
- Твое сердце!
- Да, она заботится о нем. Она говорит, что ей не хочется
оставаться вдовой.
- Я....думал, что она может помочь тебе хоть немного.
- Она уже "немного" помогла мне, лет двадцать назад. А сколько
детей я произвел для тебя за последние двадцать лет?
Доро промолчал. Он наблюдал за Исааком без всякого выражения
на лице.
- Она помогает нам обоим, - сказал Исаак.
- Что ты хочешь? - спросил Доро.
- Чтобы она жила. Исаак сделал паузу, но Доро вновь промолчал. -
Позволь ей жить. Через некоторое время она вновь выйдет замуж. Она
всегда должна быть замужем. А затем ты получишь новых ее детей. И к
тому, она и сама по себе представляет породу. Это нечто такое, чего ты
никогда не видел раньше.
- У меня уже был однажды один лекарь.
- И она жила триста лет? Она дюжинами приносила тебе детей?
Она по желанию могла менять свою внешность?
- Прежде всего это был он. А на все три оставшиеся вопроса я
отвечу отрицательно. Нет.
- Тогда оставь ее. Если она надоедает тебе, не обращай на нее
внимания некоторое время. Оставь ее без внимания на двадцать лет, или
на тридцать. Какая разница насколько, для тебя или для нее? Когда ты
вернешься к ней, она так или иначе, но как-то изменится. Но только,
Доро, не убивай ее. Не делай этой ошибки.
- Я не хочу и не нуждаюсь больше в ее присутствии.
- Но ты неправ. Ты ошибаешься, потому что оставшись одна, она
не умрет и не позволит себя убить. Она не временный человек в этом
мире. А ты никак не можешь согласиться с этим. Когда ты оставишь ее в
живых, а затем вновь вернешься к ней, ты уже никогда не будешь
одиноким.
- Ты не понимаешь, о чем говоришь!
Исаак встал и подошел к столу, чтобы взглянуть на Доро. - Если
уж я не знаю вас двоих, и не понимаю что вам надо, то кто же еще может
это? Она как нельзя лучше подходит тебе: она не так сильна, чтобы тебе
приходилось беспокоиться на ее счет, но достаточно сильна, чтобы
позаботиться о себе и о своих близких. Вы можете не встречаться друг с
другом разом по многу лет, но все равно, до тех пор, пока оба вы будете
живы, одиночество будет не страшно вам.
Доро начал изучать Исаака с растущим интересом, заставляя того
задуматься над тем, правильно ли он смог оценить значение этой
женщины.
- Ты сказал мне, что знаешь, кто был отцом Нвеке, - прервал
молчание Доро.
Исаак кивнул. - Энинву сказала мне. Она была так разгневана и
расстроена, что мне казалось, что она должна была сказать это кому-то.
- И что ты думаешь на этот счет?
- Какое это имеет сейчас значение? - поинтересовался Исаак. - К
чему поднимать это как раз сейчас?
- Ответь мне.
- Ну хорошо. Исаак пожал плечами. - Я уже сказал тебе, что знаю
тебя и знаю ее, и поэтому я не был удивлен тем, что ты сделал. Вы оба
упрямы и мстительны, как иногда случается с людьми. Она держит тебя
в гневе и напряжении многие годы. Ты же пытаешься свести с ней счеты.
Ты это делаешь сейчас, ты это делал и раньше, и в итоге ее гнев только
возрастает. Единственный человек, которого мне жаль, так это Томас.
Доро в недоумении поднял брови. - Но он бежал. Он был на ее
стороне. И, к тому же, он исчерпал