он так часто произносит это слово и ведет себя так
мягко и покладисто, будто вновь собирается искать ее расположения.
- Уходи, - сказала она так мягко и спокойно, как только могла. -
Твое присутствие разрушет всю сложившуюся здесь жизнь, Доро. Ты
пугаешь моих людей. А теперь послушем его. Пуст сдержит свое слово.
Он пожал плечами и кивнул. - Завтра утром, - сказал он.
И на следующее утро он ушел.
Может быть, через час после его ухода, Элен и Луиза пришли,
держа друг друга за руки, к Энинву, чтобы сообщить ей, что Маргарет
повесилась в бане.


Некоторое время после смерти Маргарет Энинву чувствовала
слабость, которую она никак не могла отогнать от себя. Это было горе.
Потерять двух детей, и почти одного за другим. Так или иначе, но она не
привыкла терять детей, особенно молодых, которые, казалось, и были
рядом с ней всего несколько мгновений. Сколько же она похоронила их?
Во время похорон два маленьких мальчика, которых привел с
собой Доро, увидев как она плачет, подошли к ней, взяли ее за руки и
стояли рядом с ней с серьезным выражением на лицах. Казалось, что они
воспринимают ее как мать, а Луизу как бабушку. Они на удивленье
быстро привыкли, но Энинву частенько думала о том, как долго это
будет продолжаться.
- Отправляйся к морю, - сказала ей Луиза, когда она почти
перестала есть и стала чересчур апатичной. - Море вернет тебя к жизни.
Я уже видела это. Иди и побудь некоторое время рыбой.
- Со мной все в порядке, - как заведеный автомат отвечала Энинву.
Луиза явно недоверяла ее словам. - С тобой как раз не все в
порядке! Ты поступаешь как ребенок, которым по-видимому хочешь
казаться! Отправляйся отсюда на время. Отдохни, и дай всем нам
отдохнуть от тебя.
Эти слова вывели Энинву из апатии. - Отдохнуть от меня?
- Те из нас, которые чувствуют твою боль так же как ты сама,
нуждаются в отдыхе от тебя.
Энинву чуть прикрыла глаза. Ее разум находился где-то еще, но
только не с ней. Разумеется, что люди, получающие удобства от ее
стремления защитить их, люди, которые разделяют свою радость вместе
с ее радостью, будут точно так же страдать от боли, когда страдает она.
- Я отправлюсь, - сказала она Луизе.
Старуха улыбнулась. - Так будет только лучше для тебя.
Энинву послала приглашение одной из своих белых дочерей
навестить ее вместе с мужем и детьми. У них не было ни нужды, ни
желания управлять плантацией, и они сами очень хорошо знали это. Вот
почему Энинву доверяла им свое хозяйство на некоторое время. Они как
нельзя лучше подходили для этой роли, так как ничего не переделали бы
здесь на свой манер. У них были свои собственные странности.
Женщина, которую звали Лиа, была почти точной копией Денис, своей
матери. Она воспринимала дома, предметы мебели, камни, деревья,
человеческое тело и получала от всего этого своеобразные впечатдения, а
кроме того, она видела призраков событий, которые произошли в
прошлом. Энинву предупредила ее, что ей следовало держаться
подальше от бани. Передний фасад дома, где погиб Стивен, и так был
слишком тяжел для нее. Она очень быстро выяснила, где она не должна
ходить, до чего не должна дотрагиваться, если не хочет увидеть своего
брата залезающим на перила и прыгающим вниз головой.
Ее муж, Кейн, обладал достаточной чувствительностью, чтобы
время от времени заглядывать в мысли своей жены, и вполне
определенно знал, что она не сумасшедшая, или во всяком случае не
более сумасшедшая, чем он сам. Он был квартерон, сыном мулатки и
белого. Его отец заботился о нем, выучил его, но, к несчастью, умер, так
и не успев освободить его. Кейн остался в руках жены его отца. Затем он
сбежал, перед носом работорговца, покинул Техас и оказался в
Луизиане, где совершенно спокойно мог использовать все, чему научил
его отец, чтобы быть похожим на молодого белого, с хорошим
происхождением. Он ничего не рассказывал о своем прошлом до тех пор,
пока не начал понимать, какой странной была семья его жены, однако до
конца так этого и не понял. Но он любил Лиа. С ней он мог быть самим
собой, нисколько не беспокоясь за нее. С ней ему было очень удобно. И
чтобы это удобство сохранить, он принимал ее без дальнейших поисков
и открытий. Он мог в любое время бывать и даже жить на плантации,
которая управлялась сама по себе без его надзора, и получать
удовольствие от компании, которую там собрала Энинву из людей,
плохо приспособленных к окружаеющей обстановке. Там он чувствовал
себя как дома.
- А что с вашим путешествием к морю? - спросил он Энинву. Он
хорошо ладил с ней, пока она носила облик Веррика. Иначе она
заставляла его нервничать. Он не мог смириться мыслью, что отец его
жены может стать женщиной, да фактически был рожден женщиной. Для
него Энинву носила облик пожилого худощавого Веррика.
- Да, мне нужно уехать отсюда на некоторое время, - сказала она.
- И куда же вы отправляетесь на этот раз?
- Хочу отыскать ближайшую стаю дельфинов. Она улыбнулась
ему. Сама мысль о новом путешествии к морю сделала ее способной
даже на улыбку. Вынужденная скрываться в течение долгих лет, она
принимала не только облик большой черной собаки или птицы, но она
часто оставляла дом, чтобы поплавать на свободе как дельфин. Она
сделала это первый раз чтобы ускользнуть от Доро, затем, чтобы
раздобыть золото и купить землю, и, наконец, чтобы получить
удовольствие. Свобода, которую она обретала в море уменьшала
тревоги, давала ей время собраться с мыслями, освободиться от
замешательства и развеять скуку. Она частенько интересовалась тем, а
что делает Доро, когда его охватывает скука? Убивает?
- И вы будете лететь, чтобы добраться до этой воды? - спросил
Кейн.
- Лететь и бежать. Иногда лететь даже безопасней, чем бежать.
- Господи! - пробормотал он. - Думаю, что мне остается только
завидовать вам.
Она продолжала есть, пока он говорил. Эта еда была вероятнее
всего последней приготовленной в домашних условиях пищей на долгое
время. Рис и тушеное мясо, разваристый батат, пшеничный хлеб,
крепкий кофе, вино и фрукты. Ее дети считали, что она ест как бедная
неимущая женщина, но она не обращала на них внимания. Она была
удовлетворена. Теперь она вновь взглянула на Кейна своими бело-
голубыми мужскими глазами.
- Если ты не будешь бояться, - сказала она, - то после возвращения
я попробую поделиться с тобой этим опытом.
Он покачал головой. - Я не могу управлять собой. Стивен обычно
был способен делиться многим со мной...мы работали с ним вместе, но я
...в одиночку... Он пожал плечами.
Наступила неприятная тишина, и тут Энинву поднялась из-за
стола. - Я покидаю вас прямо сейчас, - резко сказала она. Затем
поднялась в свою спальню, разделась, открыла дверь на верхнюю
галерею, преобразилась в птицу и улетела.


Прошло больше месяца, когда она вернулась назад в облике орла,
который был явно больше всех известных орлов. Она была полна
свежестью моря и воздуха и ужасно голодной, потому что в своем
стремлении быстрее увидеть родной дом, она не делала частых
остановок для охоты.
Прежде всего, она сделала круг, чтобы убедиться, что на
плантации нет посетителей: незнакомцы могли не удержаться и
подстрелить ее. За время этого путешествия она была подстрелена три
раза, и с нее было достаточно.
Когда же она убедилась, что кругом не было никакой опасности,
она опустилась на заросшее травой открытое пространство,
отгороженное домом от остальных построек и бараков, где жили ее
люди. Двое маленьких детей увидели ее и побежали на кухню. Через
несколько секунд они вернулись назад и притащили с собой за обе руки
Риту.
Рита подошла к Энинву, взглянула на нее и сказала без тени
сомнения в голосе: - Я полагаю, ты проголодалась.
Энинву лишь захлопала крыльями.
Рита рассмеялась. - Ты сделала красивую ручную птицу.
Интересно, как бы ты смотрелась на общем обеденном столе.
Рита всегда отличалась несколко странным чувством юмора.
Энинву еще раз нетерпеливо хлопнула крыльями, и Рита отправилась на
кухню. Оттуда она принесла двух кроликов, уже разделанных для
готовки. Энинву вцепилась в них когтями и начала рвать своим клювом,
благодарная Рите за то, что та не успела зажарить их. Пока она ела, из
дома вышел чернокожий человек, и рядом с ним была Элен. Человек был
незнаком ей. Скорее, это какой-нибудь из освободившихся местных, или
даже из беглых рабов. Энинву всегда делала все, что могла для беглых
рабов: или кормила их, или давала одежду, отправляя их в путь более
подготовленными для выживания, или же, в тех редких случаях, когда ей
казалось, что человек годился для ее дома, покупала его.
Это был невысокий, ростом с Энинву, ладно скроенный черный.
Она подняла голову и с интересом посмотрела на него. Если бы он имел
разум, соответствующий его телу, она все равно купила бы его, если бы
даже он и не пригодился на плантации. Ведь так много времени прошло
с тех пор, как у нее был муж. Случайные любовники перестали
удовлетворять ее уже некоторое время.
Она вернулась к своему занятию и продолжала сосредоточенно
рвать кроликов, в то время как ее дочь и незнакомец наблюдали за ней.
Когда же она закончила, то вытерла свой клюв о траву, бросила
последний взгляд на красивого незнакомца, и тяжело полетела вокруг
дома к верхней галерее, где была ее спальня. Там она некоторое время
дремала, перевариваривая пищу, что было особенно приятно для ее тела.
В конце концов, она вновь стала сама собой, маленькой,
чернокожей молодой женщиной. Кейн очень не любил это, но сейчас это
не имело значения. Незнакомцу это должно было очень понравиться.
Она надела одно из самых лучших своих платьев, добавив к этому
наряду несколько красивых дорогих камней, которые украсили
блестящую шапку ее новых волос, и спустилась вниз.
Ужин почти уже закончился без нее. Ее люди никогда не
дожидались ее, если знали, что она находится в облике того или иного
животного. Они прекрасно знали ее привычки не спешить с
превращениями. И теперь несколько ее взрослых детей, Кейн и Лиа, а с
ними и чернокожий незнакомец, сидели за столом, щелкали орехи, ели
изюм, пили вино и вели негромкую беседу. Они освободили для нее
место, прервав разговор для приветствий и приглашений. Один из
сыновей подал ей стакан и наполнил его ее любимой мадерой. Она
сделала из него лишь один приятный глоток, как незнакомец сказал: -
Море делает тебя только лучше. Ты правильно сделала, что отправилась
туда.
Ее плечи слегка опустились, хотя она старалась не показывать
вида. Это мог быть только Доро.
Он поймал ее взгляд и улыбнулся. Она поняла, что он заметил
охватившее ее замешательство, граничащее с разочарованием, и, что не
оставляло никаких сомнений, он заранее спланировал его. Она
умудрилась не обратить внимания на него, оглядела стол, чтобы еще раз
убедиться, кто из ее людей присутствует здесь. - А где Луиза? - спросила
она. Старая женщина очень часто ужинала вместе с ее семьей: покормив
приемных детей, она приходила сюда, как она сама говорила, чтобы
поучиться взрослым разговорам.
Но сейчас, при упоминании ее имени, все затихли. Сидевший
ближе всех к Энинву ее сын, Джулиен, тихо сказал: - Она умерла, мама.
Энинву повернулась, чтобы взглянуть на него, желто-коричневого
и мало привлекательного с виду, за исключением его глаз, таких же
чистых как и ее собственные. Несколько лет назад, когда понравившаяся
ему женщина наотрез отказалась иметь с ним дело, он отправился к
Луизе, чтобы поведать ей о своей печали и найти у нее утешение. Луиза
рассказала об этом Энинву, и та была очень удивлена, обнаружив, что не
чувствует никакой обиды к старой женщине за то, что ее сын рассказал о
своих переживаниях постороннему человеку. Благодаря своей чуткости,
Луиза перестала считаться чужой в первый же день своего появления на
плантации.
- Как она умерла? - спросила наконец Энинву.
- Во сне, - сказал Джулиен. - Она легла спать, а на следующее утро
дети не смогли разбудить ее.
- Это случилось две недели назад, - сказала Лиа. - Мы пригласили
священника, зная о том, что она хотела этого, и устроили ей пышные
похороны. Лиа замолкла, будто от нерешительности. - Она...она не
испытала никакой боли. Я даже прилегла на ее постель, чтобы убедиться
в этом, и знаю, что она ушла так легко, словно....
Энинву поднялась и вышла из-за стола. Она ушла из комнаты,
чтобы на минуту забыть о тех умерших, кого она любила, и о любимых
ею живых, чья быстро наступающая старость напоминала ей, что и они
лишь временно находятся около нее. Лиа было всего лишь тридцать
пять, а как много седых прядей можно было увидеть в ее невьющихся
черных волосах.
Энинву прошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Закрытая
дверь в ее доме была не менее уважаема, чем и сама хозяйка. Там она
села за свой стол и опустила голову. Луизе было семьдесят.... семьдесят
восемь лет. Это был срок ее жизни. Как глупо горевать по поводу этой
старой женщины, которая прожила на свете такую долгую, для обычного
человека, жизнь.
Энинву выпрямилась и покачала головой. Столько, сколько она
могла помнить, она всегда наблюдала одно и то же: как вырастали и
умирали ее родственники и друзья. Так почему же сейчас это так ударило
ее, будто случилось что-то новое? Стивен, Маргарет, Луиза... Затем
будут и другие. Всегда будут другие, они всегда будут неожиданно
появляться, а затем так же неожиданно уходить. Оставаться будет только
лишь она.
И будто в опровержение ее мыслей дверь открылась и в комнату
вошел Доро.
Она с раздражением взглянула в его сторону. Каждый живущий в
этом доме уважал как сам факт, ее закрытую дверь, но Доро...он вообще
не уважал ничего.
- Чего ты хочешь? - спросила она.
- Ничего. Он пододвинул кресло поближе к ее столу и уселся в
него.
- Так что, на этот раз ты больше не привел детей для воспитания? -
с горечью спросила она. - И никаких малоподходящих пар для моих
детей у тебя тоже нет? Ничего нет?
- Я привел беременную женщину с двумя детьми, а в банке Нью-
Орленана я открыл счет для их содержания. Хотя к тебе я пришел не для
того, чтобы обсуждать эти дела.
Энинву отвернулась от него, даже не интересуясь, зачем именно он
пришел к ней на этот раз. Она хотела только одного, чтобы он оставил
ее.
- Видишь, люди продолжают умирать, - сказал он.
- Тебя это не должно беспокоить.
- Но, тем не менее, это беспокоит. Когда умирают мои дети, самые
лучшие из моих детей.
- И что же ты делаешь?
- Стараюсь перенести это. Что же остается делать, как не
переносить? Когда-нибудь, мы будем иметь других, которые не умрут.
- Ты еще продолжаешь жить этой мечтой?
- А что я могу поделать, Энинву, если я сам сотворил ее?
Она промолчала. - Я тоже привыкла верить в нее, - сказала она. -
Когда ты забрал меня с моей родины, от моих людей, я верила в нее.
Почти пятьдесят лет я заставляла себя поверить в нее.
Возможно...возможно, что временами, я все еще в нее верю.
- Но ты никогда не вела себя так, будто верила в это.
- Я верила! Я позволяла тебе проделывать со мной все, что ты
делал со мной и с другими, и оставалась с тобой до тех пор, пока ты не
решил убить меня.
Он лишь глубоко вздохнул. - Это решение было ошибкой, - сказал
он. - Я принял его исходя из своей привычки считать, что ты была всего
лишь еще одной женщиной из дикого племени, не поддающейся
никакому управлению, и единственной заботой для которой было
получить свою долю детей. Многовековая привычка в таком случае
подсказывала мне, что от такой женщины следует осовободиться.
- А каковы же твои взгляды сейчас? - спросила она.
- Сечас они изменились, если ты хочешь знать. Он взглянул на нее,
затем перевел взгляд куда-то в сторону. - Я хочу, чтобы ты жила столько,
сколько можешь прожить. Ты даже не знаешь, как мне пришлось
бороться с самим собой, чтобы прийти к этому.
Ее почти не интересовала его борьба.
- Я пытался из всех сил заставить себя разделаться с тобой, - сказал
он. - Это было бы гораздо проще, чем заставить тебя измениться.
Она лишь пожала плечами.
Он поднялся со своего места и, взяв ее за руки, попытался
заставить встать. Она встала, безвольно, почти без сопротивления,
отчетливо осознавая, что если она позволит ему вести себя подобным
образом, то вскоре они оба окажутся на софе. Он хотел ее, и его не
заботило, что она только что пережила потерю друга, и ей хотелось
побыть одной.
- Тебе нравится это тело? - спросил он. - Это мой подарок тебе.
Она поинтересовалась, кому же это пришлось умереть, чтобы он
мог вручить ей вот такой "подарок".
- Энинву! Он очень мягко и осторожно встряхнул ее, так что она
взглянула на него. Теперь ей не нужно было поднимать свои глаза вверх.
- Ты по-прежнему все та же маленькая лесная дикарка, норовящая
забраться на поручни корабля и уплыть назад, в Африку, - сказал он. -
Ты все еще хочешь того, чего нельзя получить. Эта старая женщина
умерла.
И вновь она только пожала плечами.
- Они все умирают, все, кроме меня, - продолжил он. - Благодаря
мне ты не была одинокой на этом корабле. И поэтому, благодаря мне, ты
никогда не будешь одинокой.
Наконец, он отвел ее к софе, раздел ее и они занялись любовью. Ей
показалось, что она слегка потеряла рассудок. Его настойчивость
расслабила ее, и когда все закончилось, она незаметно уснула.
Прошло не так много времени, как он разбудил ее. Солнечный свет
и длинные тени подсказали ей, что это был все еще вечер. И ей стало
интересно, почему он все еще не покинул ее. Он получил то, что хотел, и
намеренно или нет, но он дал ей умиротворение. Оно будет длиться еще
некоторое время, если только сейчас он оставит ее.
Энинву взглянула на него полуодетого, все еще без рубашки
сидевшего рядом с ней. Они скорее всего просто не уместились бы на
этой софе, если бы он, как обычно, носил достаточно крупное тело. И
почему то она в очередной раз подумала об истинном хозяине его
прекрасного необычного нового тела, но удержалась от вопросов. Ей не
хотелось услышать, что это был один из ее потомков.
Он молча ласкал ее еще некоторое время, и она подумала, что он
хочет возобновить их занятия. Вздохнув, она решила, что это не имеет
большого значения. Сейчас ей многое казалось бессмысленным.
- Я собираюсь попробовать кое-что с тобой, - сказал он. - Я уже
много лет собирался проделать это. Еще до твоего побега я думал, что
однажды я сделаю это. И вот сейчас....сейчас все изменилось, но я все-
таки хочу попытаться, хоть до какой-то степени.
- До степени чего? - слабо спросила она. - О чем ты говоришь?
- Я не могу объяснить этого, - сказал он. - Но....Взгляни на меня,
Энинву. Только взгляни!
Она повернулась на бок и посмотрела на него.
- Я не причиню тебе вреда, - сказал он. - Все, что ты видишь и
слышишь поможет тебе понять, что я абсолютно честен с тобой. Я не
причиню тебе зла. Ты будешь в опасности лишь только в том случае,
если не послушаешься меня. Мое теперешнее тело сильное, молодое и
совсем новое для меня. Я прекрасно управляю им. Только слушайся
меня, и ты будешь в безопасности.
Она вновь легла на спину. - Скажи мне, что ты хочешь, Доро. Что
еще теперь я должна сделать для тебя?
К ее удивлению он улыбнулся и поцеловал ее. - Только лежи
спокойно и доверяй мне. Поверь, что я не причиню тебе зла.
Она поверила ему, хотя в этот самый момент она едва заботилась о
происходящем. Какая ирония заключалась в том, что именно сейчас он
начал проявлять заботу о ней, начал видеть в ней не только лишь
очередное животное, предназначенное для разведения породы. Она
кивнула и почувствовала на себе его руки.
Неожиданно она оказалась в темноте, и продолжала падать и
падать сквозь эту темноту к отдаленному свету. Она ощущала как она
корчится и задыхается в поисках какой-нибудь поддержки. Она
вскрикнула от непроизвольного ужаса и не смогла услышать
собственного голоса. Но в одно мгновенье темнота вокруг нее исчезла.
Она вновь была на софе, а рядом с ней тяжело дышал Доро. На его
груди были кровавые следы от ее ногтей, а он массировал рукой свое
горло, как будто оно было повреждено. Она была чем-то обеспокоена, не
смотря на свое состояние. - Доро, я повредила твое горло?
Он сделал глубокий неровный вдох. - Не так сильно. Я был готов к
твоей реакции, или по крайней мере думал, что был готов.
- Что такое ты сделал? Это было похоже на сон, после которого
дети с криком просыпаются.
- Измени свои руки, - сказал он.
- Что?
- Слушайся меня. Сделай когти на своих руках.
Недоумевая, она сформировала мощные когти леопарда.
- Это хорошо, - сказал Доро. - Мне даже не удалось ослабить тебя.
Мое управление достаточно устойчиво, как я и ожидал. А теперь убери
все эти изменения. Он чуть дотрнулся пальцами до своего горла. - Мне
бы не хотелось, если бы ты продолжила это теми когтями.
И опять она подчинилась. Она вела себя как одна из ее дочерей,
без всяких вопросов делала непонятные ей вещи, лишь только потому,
что он командовал ей. Вот эта мысль заставила ее задать вопрос.
- Доро, а что, собственно, мы делаем?
- Разве ты не видишь, - сказал он, - что это...это самое, что ты
ощутила, не причинило тебе так или иначе никакого вреда?
- Но что же это?
- Подожди, Энинву. Поверь мне. Все, что я смогу, я объясню
позже, обещаю тебе. А теперь, расслабься. Я собираюсь повторить это
вновь.
- Нет!
- Это не причинит тебе вреда. Все будет так, словно ты висишь в
воздухе, и Исаак управляет этим. Ведь он никогда не причинял тебе
никакого вреда. И я не причиню тоже. Он начал вновь ласкать ее,
видимо пытаясь успокоить, и так продолжал. Во всяком случае, она
никак не пострадала. - Успокойся, - прошептал он. - Позволь мне сделать
это, Энинву.
- И это будет....доставлять тебе какое-то удовлетворение, как будто
мы занимаемся любовью?
- Даже больше.
- Ну, хорошо. Ей было интересно, на что же такое она согласилась.
Это не имело ничего общего с тем, что она ощущала, когда Исаак
подбрасывал ее в воздух и ловил, пользуясь своими удивительными
способностями. Это же напоминало ночной кошмар, в котором она
осуществляла бесконечное и беспомощное падение. Но это ей только
казалось. Здесь не было ничего реального. Она не упала, и даже ничего
не повредила. Наконец-то Доро захотел от нее чего-то такого, что не
причиняло никому никакого вреда. Возможно, если она даст это ему, и
при этом выживет, она сравняется с ним по силе и сможет лучше
защищать своих людей от него, что позволит им спокойно прожить их
короткие жизни.
- Только не сопротивляйся мне на этот раз, - сказал он. - Я не могу
сравниться с тобой в физической силе. И ты прекрасно знаешь это.
Теперь ты знаешь, что тебе следует ожидать, и ты должна быть
спокойной и дать этому произойти. Верь мне.
Она неподвижно лежала, наблюдая за ним, и ждала. - Хорошо, -
повторила она. Тогда он приблизился к ней, обнял ее рукой, так что ее
голова лежала на ней как на подушке.
- Мне нравится ощущать близость, - сказал он, ничего не объясняя
этой фразой. - Это никогда не бывает так хорошо, без необходимой
близости.
Она взглянула на него и лишь устроилась поудобней, чтобы оба их
тела касались друг друга по всей их длине.
- Сейчас, - тихо сказал он.
И вновь появилась темнота и ощущение падения. Но уже через
мгновенье это стало напоминать ей медленное паренье. Только паренье.
Теперь она не боялась. Она чувствовала тепло, покой, и у нее не было
ощущения одиночества. Вряд ли это можно было воспринять как
одиночество. Впереди нее был виден свет, но кроме этого, не было
ничего и никого.
Она медленно плыла к этому свету, наблюдая, как он рос по мере
ее приближения. На первый взгляд это была отдаленная звезда, слабая и
мерцающая. Скорее всего, это была утренняя звезда, сопровождавшая ее
на пустом небе.
Постепенно, свет превратился в солнечный, заполнив небо таким
ярким светом, что она едва не ослепла. Но она не ослепла и не испытала
каких либо других нудобств. Она чувствовала Доро рядом с собой, хотя
она больше уже не осознавал ни его тела, ни своего собственного,
лежавшего на софе. Это была новая форма осознания, которая не имела
слов, которые могли бы описать ее. Это было хорошо и приятно. Он все
время был с нею. И вот если бы его не было, то тогда она была бы по
настоящему одинока. Что он такое сказал перед тем, как она
расслабилась и погрузилась в легкий сон? Что благодаря ему, она
никогда не будет одинокой. В тот момент эти слова никак не тронули ее,
но зато они успокоили ее сейчас.
Солнечный свет обволакивал ее, и темнота отступила. Сейчас, на
самом деле она чувствовала, что ослепла. Вокруг не было ничего, кроме
слепящего яркого света. Но по-прежнму, она не ощущала неудобства. И
рядом с ней был Доро, касающийся ее так, как никто не касался ее
раньше. Это было похоже на то, как он касался бы ее души, растворяя ее
внутри себя, и распространяя ощущения от этих прикосновений во все
части ее тела. Она начала ощущать его голод по отношению к себе,
голод в буквальном смысле, но вместо страха в ней возникала необычная
симпатия к нему. Но она чувствовала не только его голод, но и его
сдержанность, и его одиночество. Ощущение одиночества рождало некое
чувство родства между ними. Ведь столько времени он был одинок. И
одинок так безнадежно. Ее собственное одиночество и ее собственная
долгая жизнь казались незначительными перед этим. Рядом с ним она
была как ребенок. Но ребенок, или нет, он нуждался в ее присутствии. Он
нуждался в ней, как еще ни разу не нуждался в ком-то еще. Она
подвинулась, чтобы коснуться его, поддержать его, облегчить это его
долгое-долгое одиночество. Или ей только казалось, что она смогла
сделать это.
Она не знала, что делал он, так же как не знала, что же на самом
деле делал она, но это было поразительно хорошо. Это было слияние,
которое длилось и длилось, единенье, которым, как ей казалось, она
управляла сама. Но только до тех пор пока она не расслабилась в
приятном утомлении, и начала понимать, что теряет контроль над
собой. Казалось, что его сдержанность постепенно отступает. Того
единенья, которым они только что так наслаждались, было уже
недостаточным для него. Он казалось впитывал ее, забирал в себя,
стараясь сделать своей частью. Он был как огромный свет, как огонь,
который втягивал ее. Теперь он убивал ее, мало-помалу, переваривая ее
часть за частью.
Не смотря на все его разговоры, он уничтожил ее. Не смотря на
всю испытанную ими радость, он не смог отказаться от убийства. Не
смотря на то новое более высокое предназначение, которое он пытался
возложить на нее, размножение и убийство оставались по-прежнему
единственным, что имело для него хоть какое-то значение.
Хорошо, значит так тому и быть. Так и быть. Она так устала.



14.

Очень осторожно и внимательно Доро освободился от столь
близкого слияния с Энинву. Это оказалось гораздо легче, чем он думал,
остановиться почти в середине того, что могло стать напряженно
переживаемым удовлетворением от убийства. Но он никогда не
собирался убивать. Он собирался зайти с ней дальше, возможно гораздо
дальше того, чем то, что он делал с наиболее сильными из своих детей.
Вместе с ними он переходил потенциально смертельный барьер, чтобы
постараться понять пределы их возможностей, понять, может ли на
самом деле их сила каким-то образом угрожать ему. Он делал это вскоре
после достижения ими переходного возраста, так что он считал их
физически истощенными и эмоционально слабыми, и к тому же слишком
равнодушными к своим только что сформировавшимся способностям,
чтобы начать понимать, как можно противостоять ему, если они только
были способны на это. Ему были нужны союзники, а не противники.
Но ему не было нужды проверять Энинву. Он знал, что она не
могла угрожать ему, как знал и то, что всегда мог убить ее, пока она
находилась в человеческом облике. И в этом он никогда не сомневался.
Она не относилась к тем, кто может читать мысли и управлять
сознанием, что он считал потенциально опасным. Он немедленно
уничтожал всякого, кто только показывал потенциальную возможность
читать или управлять его мыслями. Энинву могла почти полностью
управлять любой частью собственного податливого тела, но ее рассудок
был таким же открытым и таким же беззащитным, как и у любого
обычного человека, что означало, что она в конце концов имела
неприятности от людей, которых он приводил к ней. Они постепенно
внедрялись в ее большую "семью", и вызывали там разногласия. Он
предупреждал ее об этом. В конце концов, она должна была получить
около себя и внуков и правнуков, которые были скорее похожи на Лейла
и Джозефа, чем на благовоспитанных слабо чувствительных людей,
которых она собирала вокруг себя. Но это был уже другой вопрос. Он
мог подумать об этом и позже. Сейчас самым важным было то, что она
приходила в себя, причем полностью и без затруднений. С ней не должно
ничего случиться. Никакой гнев или глупость с ее или с его стороны не
должны побудить его вновь подумать об ее убийстве. Она была
чрезвычайно ценной для него, по слишком многим причинам.
Она медленно пробуждалась, открывая глаза и оглядываясь по
сторонам. В библиотеке было темно, если не считать света от огня,
который он развел в камине, и от единственной лампы, которая стояла
на столе у не в головах. Он лежал близко от нее, согреваясь ее
собственным теплом. Он хотел, чтобы она была еще ближе к нему.
- Доро? - прошептала она.
Он поцеловал ее в щеку и расслабился. С ней было все в порядке.
Она была слишком опечалена своим горем, так что он был уверен, что
ему удастся сделать это без всякого вреда для нее. Он был уверен, что на
этот раз она не будет сопротивляться и не позволит ему ни повредить ей,
ни убить ее.
- Я только что умирала, - сказала она.
- Но ведь не умерла.
- Я умирала. Ты был...
Он прикрыл ее рот своей рукой, но разрешил ей отодвинуть ее,
когда увидел, что она будет вести себя спокойно. - Должен же был я
познать тебя хоть раз именно таким образом, - сказал он. - Я должен был
прикоснуться к тебе именно вот так.
- Зачем?
- Чтобы быть как можно ближе к тебе.
Она некоторое время молчала, никак не реагируя на его ответ. В
конце концов она положила голову ему на грудь и так отдыхала. Он не
мог припомнить случая, когда она делала это, подчиняясь собственным
чувствам. Он обнял ее сверху своими руками, все еще припоминая тот,
самый совершенный способ достижения взаимной близости, который
они только что пережили. И ему до сих пор было интересно знать, как
это он сумел остановиться.
- Это тот самый путь, который является самым легким для всех
остальных? - спросила она.
Он испытывал нерешительность, не желая врать ей, но и не желая
вообще заводить разговор о своих убийствах. - Страх только ухудшает
для них все дело, - сказал он. - А они всегда боятся этого. К тому же...у
меня нет никаких причин проявлять по отношению к ним какую либо
мягкость.
- Ты причиняешь им боль?
- Нет. Ведь я чувствую то же самое, что и они, поэтому я и знаю.
Они не чувствуют большей боли, чем чувствовала ты.
- Это было...хорошо, - сказала она с интересом. - По крайней мере
до тех пор, пока я не подумала, что ты можешь убить меня.
Он только крепче обнял ее и прижал свое лицо к ее волосам.
- Мы должны подняться наверх, - сказала она.
- Да, скоро.
- Что я должна делать? - спросила она. - Я сопротивлялась тебе все
эти годы. Мои причины, по которым я это делала, по-прежнему
существуют. Так что же мне делать?
- То, что хотел Исаак. То, что хочешь ты. Присоединяйся ко мне.
Чего хорошего в сопротивлении? Особенно сейчас.
- Сейчас.... Она была спокойна, возможно все еще ощущая их
быстрый контакт. Он надеялся, что так оно и было. По крайней мере, он
сам это чувствовал. Ему было интересно, что бы сказала она, если бы он
подтвердил ей, что раньше еще ни один человек не радовался такой
близости с ним. Никто, почти за четыре тысячи лет. Его люди находили
подобную близость с ним ужасающей. Те, кто мог читать мысли или
управлять сознанием, и кто выживал после такого контакта, очень
быстро понимали, что они не в состоянии ни читать, ни контролировать
его мысли без того, чтобы не поплатиться за это своей жизнью. Они
научились обращать внимание на те неясные предостережения, которые
они чувствовали от него, вскоре после того, как заканчивался их
переходный возраст. Случайно он изредка находил мужчину или
женщину, которые были рады повторить этот контакт с ним. Они
относительно легко выносили то, что он проделывал с ними, хотя их
почти зловещая длительная выносливость не удовлетворяла его. Но вот
Энинву разделяла с ним его радость, и даже временами проявляла
инициативу, что только усиливало его наслаждение. Он взглянул на нее с
интересом и восторгом. Она оглянулась.
- Ничего не выходит, - сказала она, - кроме того, что теперь я
должна бороться с собой, точно так же как с тобой.
- Ты говоришь глупости, - сказал он.
Она повернулась и поцеловала его. - Пусть сейчас это будет
глупость, - сказала она. - Считай это глупостью на данный момент. Она
взглянула на него, едва освещенного тусклым светом. - Так ты не хочешь
идти наверх?
- Нет.
- Тогда мы останемся здесь. Мои дети будут шептаться обо мне.
- Тебя это как-то беспокоит?
- А вот сейчас глупости говоришь ты, - сказала она, посмеиваясь. -
Беспокоит ли это меня! А чей это дом? Я делаю здесь, что мне нравится!
Она накрыла их обоих широкой частью своего платья, погасила свет и
устроилась спать в его объятиях.


Дети Энинву действительно шептались о ней и о Доро. Они были
весьма легкомысленны, или наоборот, как думал Доро, слишком
рассчетливы, но так или иначе, он слышал их голоса. Но через некоторое
время они прекратили разговор. Возможно, что Энинву что-то сказала
им. На этот раз его это не смущало. Он знал, что больше он не пугал их,
поскольку они считали его одним из любовников Энинву. Сколько
времени прошло с тех пор, когда он был просто чьим-то любовником?
Он не мог припомнить. Он и на этот раз пришел, чтобы позаботиться о
своем деле и посетить одно из своих ближайших поселений.
- Приходи в этом теле ко мне столько раз, сколько ты сможешь, -
как бывало говорила ему Энинву. - Ведь не может же быть второго, столь
же совершенного как это.
А он как бывало смеялся и ничего не обещал ей. Кто знал, в какую
неприятность мог он попасть, и с каким сумасшедшим встретиться,
какого глупого и упрямого политика, бизнесмена, плататора или еще
какого-нибудь дурака ему придется заменить? К тому же, носить черное
тело в стране, где черные были обязаны постоянно доказывать, что
имеют права хотя бы на ограниченную свободу, являлось огромным
препятствием. Он путешествовал с одним из своих взрослых белых
сыновей по имени Френк Уинстон, чья весьма респектабельная
старинная семья в Вирджинии принадлежала Доро с тех пор, когда
около ста тридцати пяти лет назад, он привез ее из Англии. Этот человек
мог стать как человеком из общества, аристократом, так и наивным и
безыскусственным простаком, выбирая на свой вкус из того, что
предлагал ему Доро. Его сын не имел природных странностей, чтобы
быть хорошим материалом для размножения. Он был просто хорошим
актером и способным лжецом, пожалуй одним из лучших, каких только
Доро доводилось встречать. Люди верили в то, что он говорил им, даже
тогда, когда его слова теряли границы разумного, как, например, он
говорил, что Доро является африканским принцем, по ошибке
проданным в рабство, но теперь освобожденным для возвращения на
родину, и обещавшим Богу, что непременно вернется к своему
языческому народу.
Несмотря на некоторое удивление и замешательство, Доро, тем не
менее исправно играл свою роль с такой смесью высокомерия и
покорности, что рабовладельцы поначалу находились где-то между
гневом и замешательством, но потом все-таки принимали это за правду.
Доро не походил ни на одного негра, которого им приходилось
встречать до сих пор.
Позже Доро предупредил Френка, чтобы тот переходил к более
современным приемам лжи, хотя и понимал, что тот был готов
рассмеяться, выслушав его.
Он чувствовал гораздо болльшую непринужденность, чем много
лет назад, непринужденность до такой степени, что был готов смеяться
над самим собой, и его сын только развлекался, путешествуя вместе с
ним. Такой способ передвижения вполне оправдывал свою цель:
подарить Энинву немного счастья. Он знал, что медовый месяц,
возникший в их отношениях, прекратится, когда он будет вынужден
заменить это тело, которое так нравилось ей. Конечно, она не отвернется
от него совсем, он был уверен в этом, но их отношения должны будут
измениться. Они будут обычной случайной парой, так, как это было в
Витли, но только, может быть, лишь с большей глубиной чувств. Сейчас
она будет с радостью принимать его, чье бы тело он не носил. У нее
будут свои мужчины, и, если она сделает подходящий выбор, женщины:
мужья, жены, любовники. Он не мог завидовать им. Потому что будут
годы, множества лет, когда он вообще не будет видеть ее. Женщина,
такая как она, не может быть одинокой. Но для него всегда найдется
место рядом с ней, когда он вернется. Благодаря ей, он больше не был
одинок. Благодаря ей его жизнь неожиданно стала лучше, чем она была
до этого многие века и даже тысячелетия. Это напоминало то, как будто
она была первой из той расы людей, которых он стремился создать, если
исключить тот факт, что не он создал ее, и он не был даже в состоянии
воссоздать ее. С этой точки зрения, она была как его невыполненное
обещание. Но когда-нибудь....


Женщина по имени Сьюзен, которую привел с собой Доро, родила
ребенка через месяц после того, как Айе родила ребенка Стивена. Оба
были мальчики, крепкие и здоровые, и обещали со временем стать
красивыми детьми. Айе приняла своего сына с любовью и
благодарностью, что не в малой степени изумило Энинву. Когда Энинву
приняла ребенка, то все, что Айе могла думать сквозь собственную боль,
так это только то, что ребенок Стивена должен жить и чувствовать себя
хорошо. Эти роды не были легкими, но женщина явно не думала о себе.
С ребенком все было в полном порядке.
Но Айе не могла кормить его. У нее не было молока. Энинву очень
легко смогла получить молоко и в течение дня несколько раз навещала
Айе и кормила ребенка. На ночь она забирала его с собой.
- Я очень рада, что ты смогла сделать это, - сказала ей Айе. - Я
думала, что мне будет очень трудно разделить его с кем-нибудь еще. И
предубеждения, которые были у Энинву по поводу этой женщины, очень
быстро рассеялись.
Так же как и ее предубеждения по поводу Доро, хотя это пугало и
беспокоило ее. Теперь она уже не могла смотрть на него с отвращением,
которое она однажды испытала, хотя он по-прежнему продолжал делать
отвратительные вещи. Он просто-напросто очень долго не делал их. И
как она и предсказывала, ей пришлось сражаться с самой собой. Но она
не показала ему ни единого признака этой войны. В то время, когда он
носил то чудесное небольшое тело, которое было как подарок для нее,
это доставляло ей радость, которая возвращалась и к нему. В это
короткое время, она могла отказаться от мысли, что он делает, когда
оставляет ее. Она могла относиться к нему, как к особому любовнику,
которым, как оказалось, он мог быть.
- Что же ты собираешься теперь делать? - спросил ее Доро, когда
он вернулся домой после короткого путешествия и застал ее за
кормлением ребенка. - Выставить меня?
Они были одни в ее верхней гостиной, так что она взглянула на
него с насмешливым раздражением. - Должна ли я сделать это? Да, я
думаю, что должна. Убирайся.
Он улыбнулся, не веря ей ни на минуту, не смотря на ее старания
убедить его в своем решении. Он наблюдал за ее занятием.
- Ты будешь отцом вот такого же существа месяцев через семь, -
сказала она.
- Так ты сейчас беременна?
- Да. Я очень хотела ребенка от именно от этого твоего тела. И так
боялась, что ты быстро избавишься от него.
- Конечно, избавлюсь, - согласился он. - Должен буду избавиться.
Но это ознчает, что тебе придется кормить двух детей. Это не будет
слишком тяжело?
- Я вполне могу справиться с этим. Почему ты решил, что я не
смогу?
- Нет. Он опять улыбнулся. - Только чтобы у меня было побольше
таких как ты и Айе. Эта Сьюзен...
- Я нашла дом для ее ребенка, - сказала Энинву. - Там нельзя будет
воспитывать взрослых детей, но для маленьких там будут очень
любящие родители. Да и Сьзен, здоровая и крепкая. Она хорошо может
работать в поле.
- Я привел ее сюда не для того, чтобы она работала в поле. Я
думал, что жизнь среди твоих людей поможет ей: успокоит ее и сделает
ее чуточку более полезной.
- Это вполне возможно. Она повернулась и взяла его за руку. -
Здесь, если люди приживаются и становятся подходящими для наших
условий, я даю им такую работу, которую они предпочитают. Это
помогает им обрести равновесие. Сьюзен предпочитает работать в поле,
чем заниматься домашними делами. Она хочет иметь столько детей,
сколько ты пожелаешь, но уход за ними и их воспитание, все это лежит за
пределами ее возможностей. Мне кажется, что она слишком
чувствительна к их мыслям. Каким-то образом их мысли причиняют ей
вред. Но несмотря на это, она очень хорошая женщина, Доро.
Доро покачал головой, как будто стараясь освободить свои мысли
от забот от Сьюзен. Он внимательно смотрел на маленького ребенка еще
несколько секунд, а затем взглянул на Энинву, встретившись с ее
глазами. - Дай мне немного молока, - тихо попросил он.
От удивления, она отпрянула назад. Он никогда еще не просил ее
ни о чем подобном, и к тому же это далеко не первый ребенок, которого
она кормила при нем. Но сейчас между ними было много нового, что
скрашивало их отношения. - У меня был мужчина, который использовал
его, - сказала она.
- Ты была против?
- Нет.
Он выжидательно взглянул на нее.
- Иди сюда, - тихо сказала она.


На следующий день, после того как Энинву дала ему молока, Доро
проснулся, ощущая заметную дрожь. Он тут же понял, что счастливое
время, когда он пребывал в этом компактном удобном теле, которое он
преподнес ей в качестве подарка, кончилось. У этого тела было совсем
немного странностей, которыми он мог бы дорожить. Ребенок Энинву от
этого тела мог быть очень красивым, но было очень много шансов, что
он будет самым обыкновенным.
Теперь это тело отслужило. Если он задержится в нем еще на
некоторое время, то он будет опасен для людей, окружавших его. Самое
простое возбуждение или боль, которые он в обычном состоянии едва ли
и заметил, теперь могли вызвать его перемещение. И кто-нибудь, чья
жизнь была очень важной для него, может умереть.
Он тут же взглянул на Энинву, все еще спящую рядом с ним, и
вздохнул. Что она сказала в такую ночь несколько месяцев назад? Что на
самом деле ничего не изменилось. Наконец-то они стали принимать друг
дргуа, как это есть на самом деле. И теперь они будут держаться друг за
друга, спасаясь от одиночества. Но во всем остальном она была права.
Ничего не изменилось. Она не хотела, чтобы он находился рядом с ней
некоторое время, после того, как он менял тело. Она все еще
отказывалась понять, что убивал ли он из-за нужды, случайно или по
выбору, он все равно должен был убивать. У него не было иного пути, и
он не мог избежать этого. Обычный человек, возможно, и мог бы
уморить себя голодом до смерти, но Доро не мог. Тогда уж ему было
лучше совершить заранее спланированное убийство, чем довести себя до
того, что он убьет без разбору кого попало. Сколько времени, длиной не
в одну человеческую жизнь пройдет еще, прежде чем Энинву поймет это?
Она проснулась. - Ты уже встаешь? - спросила она.
- Да. Но тебе вставать еще рано, рассвет даже не наступил.
- Так ты уходишь? Ведь ты только что вернулся.
Он поцеловал ее. - Возможно, что я опять вернусь через несколько
дней. Он хотел увидеть ее реакцию. Он хотел убедиться, что ничего не
изменилось, или наоборот, в надежде, что они оба были неправы, и что
она чуть-чуть подросла.
- Останься еще немного, - прошептала она.
Да, она знала.
- Я не могу, - сказал он.
Некоторое время она молчала, потом вздохнула. - Ты уже спал,
когда я кормила ребенка, но у меня еще осталось молоко, если ты
хочешь.
Он тут же наклонид голову к ее груди. Вероятнее всего, этого уже
больше никогда не будет. Во всяком случае не так скоро. Ее молоко было
очень питательное и хорошее, и было таким же приятным, как и то
время, проведенное с ней. Теперь же, они должны будут начать старую
войну. Она приласкала его голову, и он вздохнул.
После этого он вышел и забрал Сьюзен. Она была как раз таким
объектом для убийства, в котором он нуждался: очень чувствительным,
таким же сладким и приятным для его разума, как молоко Энинву для
его бывшего тела.
Он разбудил Френка, и они вдвоем оттащили это тело на старое
кладбище, где обычно хоронили рабов. Доро не хотел, чтобы кто-нибудь
из людей обнаружил его и сообщил ей. Она узнает о случившемся и без
этого.
К тому времени, как он и Френк закончили, несколько рабочих с
мотыгами прошли в сторону хлопковых полей.
- И как долго ты собираешься носить это тело? - спросил его
Френк, оглядывая высокую и коренастую фигуру Сьюзен.
- Не очень. Я уже получил от него, все что мне нужно, - сказал
Доро. - Хотя это и хорошее тело. Оно может оставаться год, а может
быть и два.
- Но ведь это не сулит ничего хорошего для Энинву.
- Все могло бы быть по другому, если бы это было тело еще кого-
то, а уж никак не Сьюзен. Ведь в конце концов, Энинву временами имеет
и жен. Но все дело в том, что она знала Сьюзен, и даже любила ее. Если
бы не такой непредвиденный случай, то я не стал бы заставлять людей
переживать подобные чувства.
- Представить только, ты и Энинву, - пробормотал Френк. -
Меняете пол, меняете цвет кожи, размножаетесь, как...
- Закрой свой рот, - сказал Доро с явным беспокойством, - не то я
скажу тебе некоторые вещи о твоей собственной семье, которые ты не
захочешь и слушать.
Вздрогнув, Френк замолчал. Он всегда очень переживал по поводу
своих предков, по поводу своей старинной семьи из Вирджинии. По
каким-то дурацким причинам, она имела для него большое значение.
Доро буквально поймал себя на том, что собирается полностью
разрушить любые иллюзии, которые этот человек все еще строил по
поводу своей голубой крови, и, как следствие этого, по поводу своей
беспорочно белой кожи. Но у Доро не было никаких причин делать
нечто подобное, никаких причин, за исключением, может быть, того, что
лучшие времена, о которых он еще помнил, близились к концу, и он не
был уверен, что последует за ними.
Дае недели спустя, когда он вновь вернулся к Энинву, он уже был
один. Он отослал Френка домой, к его семье, и взял себе более
подходящее тело худого белого мужчины с каштановыми волосами. Это
было вполне хорошее сильное тело, но Доро знал, что лучше, чтобы
Энинву оценила его.
Она не проронила ни слова, когда увидела его. Она не спорила и не
ругала его, и вообще не казалась враждебной к нему. Но с другой
стороны, она была едва-едва приветлива.
- Ведь ты забрал Сьюзен, не так ли? - сказала она, и это были ее
единственные слова. Когда он подтвердил ее догадку, она повернулась и
ушла. Он подумал, если бы она не была беременна, то она отправилась
бы к морю, а его оставила бы со своими не слишком уважительными
детьми. Она знала, что теперь он не причинит им зла.
Однако, беременность заставляла ее оставаться в обычном
человеческом облике и удерживала ее дома. Она берегла будущего
ребенка. Ведь приняв облик какого-либо животного, она наверняка
убила бы его. Она говорила ему об этом во время одной из
беременностей от Исаака, и он посчитал это за слабость. Он не
сомневался, что она может прервать любую беременность без всякой
помощи и без всякой опасности для себя. Ведь она могла делать со своим
телом все, что хотела. Но она не прервала бы беременность. Раз ребенок
был уже внутри нее, он должен быть рожден. На протяжении всех лет,
пока он знал ее, она была чрезвычайно заботлива со своими детьми и до
и после их рождения. Доро решил остаться с ней на время этого периода
вынужденной слабости. Раз уж она относительно спокойно восприняла
два его самых недавних превращения, то он не думал, что у него вновь
будут неприятности с ней.
Но у него ушло множество долгих дней, лишенных каких бы то ни
было отношений, прежде чем он понял, что был неправ. В конце концов,
именно младшая дочь Энинву, Элен, помогла ему понять это.
Временами казалось, что девочка значительно моложе своих двенадцати
лет. Она играла с обычными детьми в их обычные игры, возилась с ними
и плакала от обычных ушибов. Но в другие моменты она напоминала
взрослую женщину, скрытую за этой детской внешностью. Да, она была
в высшей степени дочерью своей матери.
- Она не хочет разговаривать со мной, - сказал этот ребенок,
обращаясь к Доро. - Она знает, что мне известно, что она собирается
сделать. Она подошла и села рядом с ним в прохладной тени дуба.
Некоторое время они молча наблюдали, как Энинву полола свой огород,
засеянный целебными травами. В этот огород посторонним вход был
запрещен. Туда не пускали ни других огородников, ни детей, обычно
помогающих выпалывать сорняки, потому что как для тех, так и для
других большинство растущих там трав они посчитали бы сорными.
Однако сейчас, Доро смотрел не на огород, а на Элен.
- Что ты хочешь сказать? - спросил он ее. - Что она собирается
делать?
Она взглянула на него сверху вниз, и у него не было никаких
сомнений, что их этих глаз на него смотрела женщина. - Она сказала, что
сюда собираются приехать Кейн и Лиа. Они будут жить здесь. И еще она
сказала, что после того, как родится ребенок, она уйдет отсюда.
- К морю?
- Нет, Доро. Не к морю. В один прекрасный день она должна будет
выйти из моря. Тогда ты вновь отыщешь ее, и она будет должна вновь
наблюдать за тем, как ты убиваешь и ее друзей, и своих собственных.
- О чем ты говоришь? Он схватил ее руками, едва сдерживая себя
ото того, чтобы хорошенько встряхнуть ее.
Она уставилась на него, раздраженная, полная ненависти.
Неожиданно она наклонила голову и укусила его руку, так сильно, как
могла сделать это своими маленьким острыми зубами.
Боль заставила Доро выпустить ее. Она даже и не подозревала, как
было опасно для нее причинять ему такую неожиданную боль. Если бы
она сделал это до того, как он убил Сьюзен, он мог забрать бы ее
совершенно без всякого труда. Но сейчас, получив совсем недавно
надлежащую пищу, он был более управляемым. Он лишь придерживал
свою окровавленную руку и только смотрел, как убегала девочка.
Затем он медленно встал и пошел в сторону Энинву. Она только
что выдернула несколько пышно разросшихся с желтыми корнями диких
растений. Он ожидал, что она выбросит их, но вместо этого она отрезала
ботву от корней, счистила грязь со стеблей и положила их в свою
корзину, которая обычно служила ей для сбора целебных трав.
- Что это такое? - спросил он.
- Лекарство, или яд, если люди не будут знать, что делать с ними.
- А что ты собираешься делать с ними?
- Превращу их в порошок, смешаю их с другими травами, положу в
кипяток, а потом дам детям, которые страдают глистами.
Доро только покачал головой. - А я думал, что ты помогаешь им
более простым способом, производя лекарства внутри собственного
тела.
- Это тоже будет хорошо действоать. Я собираюсь научить делать
это нескольких женщин.
- Зачем?
- Чтобы они могли лечить себя и свою семью и быть
независимыми от того, что они считают моим колдовством.
Он наклонился, и запрокинул ее голову, чтобы видеть ее лицо. - И
почему же это они не должны зависеть от твоего колдовства? Ведь твои
лекарства гораздо эффективнее любых трав.
Она только пожала плечами. - Они должны учиться помогать себе
сами.
Он взял в руки корзину, потянул Энинву, чтобы сдвинуть ее с
места. - Идем в дом и поговорим.
- Нам не о чем говорить.
- Так или иначе, идем. Ты смешишь меня. Он обнял ее рукой и
повел ее назад к дому.
Он хотел было провести ее в библиотеку, но там уже нашли себе
место несколько детей достаточно юного возраста, которые учились
читать. Они сидели полукругом на ковре, поглядывая на одну из дочерей
Энинву. Доро уже выпроваживал Энинву назад, чтобы не мешать их
занятию, когда смог расслышать голос одного из своих детей от Сьюзен,
читавшему строфу из Библии: "Будь как моим, так и его. Думай не о
высоком, а снизойди до слабых и обездоленных. Не трать мудрость на
собственное тщеславие."
Доро оглянулся. - Звучит так, будто это не самая популярная
цитата из билии для этой части страны, - сказал он.
- Я уже вижу, что они учат не самые популярные места, - ответила
ему Энинву. - Ведь есть и другие места:"Тебе никогда не спастись от
того, хозяина, чей слуга прячется в тебе." Они ведь живут в мире,
который не хочет чтобы они слышали подобные вещи.
- Так ты воспитываешь их в духе христианства?
Она вновь пожала плечами. - Большинство их родителей -
христиане. Они хотят, чтобы их дети научились читать и чтобы они
могли читать Библию. - Между прочим, - она взглянула на него, и
уголки ее рта опустились вниз, - между прочим, ведь это христианская
страна.
Он пропустил мимо ушей ее сарказм и повел ее в гостиную. -
Христиане почитают самоубийство за большой грех, - сказал он.
- Они почитают за грех вообще забирать чью-нибудь жизнь, но тем
не менее убивают и убивают.
- Энинву, почему ты решила умереть? Он никогда не мог подумать,
что произнесет эти слова так спокойно. Что она подумает о нем? Что ему
все равно? Может ли она так подумать?
- Это единственный способ для меня освободиться от тебя, -
ровным голосом ответила она.
Он раздумывал над этим некоторое время. - А мне казалось, если я
останусь сейчас рядом с тобой, то это может помочь тебе стать полезной
для тех....для тех дел, которые ждут меня, - сказал он.
- А ты все еще думаешь, что я мало полезна для них?
- Но ты не принимаешь их. Из-за чего же еще ты хочешь умереть?
- Из-за того, о чем мы уже многократно говорили. Все временно в
этом мире, кроме тебя и меня. Ты - это все, что у меня есть, а возможно, и
все что будет. Она медленно покачала головой. - А ты, это всего лишь
бесстыдство и цинизм.
Он нахмурился, пристально глядя на нее. Она не говорила ничего
подобного с той самой ночи, проведенной ими в библиотеке. Она
вообще никогда не разговаривала подобным образом, столь скучно и
столь прозаически, будто произносила обычную самую простую
фразу:"А ты высокий." И он почувствовал, что не может даже
разгневаться на нее.
- Так значит я должен уйти? - спросил он.
- Нет, оставайся со мной. Сейчас ты нужен мне здесь.
- Даже если я столь циничен.
- Даже так.
Сейчас она было точно такой же, как после смерти Луизы,
непохожей на себя, слишком пассивной и готовой умереть. Конечно,
тогда это были одиночество и печаль, неожиданно навалившиеся на нее.
Сейчас же....а что же все-таки на самом деле было сейчас?
- Это все из-за Сьюзен? - спросил он. - Я не думал, что ты
принимала ее так близко к сердцу.
- Я нет, а вот ты, принимал. Ты сделал ей трех детей.
- Но...
- Тебе не нужно было забирать ее жизнь.
- Я больше не мог никак иначе использовать ее. Для нее это была
единственная возможность быть полезной мне. Детей у нее было уже
достаточно, а заботиться о них она не могла. Так что ты ожидала от
меня по отношению к ней?
Энинву встала и вышла из комнаты.
Позже, он попытался вновь заговорить с ней. Но она уже не
слушала его. Она не собиралась ни спорить с ним, ни осыпать его
проклятьями. Но когда он в очередной раз собрался уходить, она
попросила его остаться. Когда он вечером вошел в ее комнату, она была
до странного гостеприимна. И в тот момент она все еще собиралась
умереть. В этом решении был определенный цинизм. Бессмертная
женщина, которая могла жить рядом с ним не одно тысчелетие, тем не
менее была намерена совершить самоубийство, а он даже не мог понять
настоящей причины этого.
Он впадал все в большее отчаянье по мере того, как увеличивался
срок ее беременности, потому что он не мог ощутить близость ее. Она
признавала, что была нужна ему, что даже любила его, но какая-то часть
ее была закрыта для него, и никакие его слова не могли проникнуть туда.
Наконец, он ушел на несколько недель. Ему очень не нравилось,
как она поступала с ним. Он не мог припомнить такое время, когда его
мысли были так беспорядочно перепутаны, и когда он так безнадежно
хотел получить то, чего получить не мог. Он сделал то, чего Энинву,
видимо, никогда не делала. Он разрешил ей относиться к нему, как к
обыкновенному человеку. Он разрешил ей разбудить в нем чувства,
которые дремали в нем в течение многих лет, превышающих в несколько
раз даже тот срок, который прожила она. Он чувствовал себя так, будто
вся пелена скрывавшая его сущность от ее глаз, упала. Он был поражен
тем, что мог позволить нечто подобное, и тем, что она могла видеть это.
Но даже это, в конце концов, мало заботило его.
Он отправился в Батон Руж, к женщине, которую знал уже
некоторое время. Она теперь была уже замужем, но случайно, ее муж
отбыл в Бостон, и она пригласила Доро к себе. Он оставался с ней
несколько дней, все время находясь на грани желания рассказать ей об
Энинву, но так и не собрался с духом.
Вскоре он взял себе новое тело, которое принадлежало
освободившемуся черному, владевшему несколькими рабами и жестоко
обращавшемуся с ними. И только после, ему стало интересно, почему
все-таки он убил этого человека. Ведь в конце концов, его никак не
касалось то обстоятельство, что этот человек был так груб со своей
собственностью.
Затем он заменил тело этого рабовладельца на тело другого, тоже
свободного, черного, который мог быть почти светлокожим братом для
того человека, который так понравился Энинву: небольой, компактный,
красивый, красно-коричневый. Возможно, что она отвергнет его по той
причине, что он только похож на того, и уж никак не являлся им на
самом деле. А может быть, она отвергнет его как раз по той причине, что
он не похож на того. Кто знает, в какую сторону склонится ее разум. Но
вполне возможно, что она воспримет его, будет разговаривать с ним, и
они чуть-чуть приблизятся друг к другу, прежде, чем она вновь закроет
себя перед ним, как отработавшая машина.
И он отправился к ней.
Ее живот был уже вполне заметным, когда он обнял ее при встрече.
При других обстоятельствах он бы рассмеялся и погладил бы его, думая
о ребенке там, внутри. Сейчас же, он только взглянул на него, отметив
про себя, что она могла родить в любой момент. Как глупо он поступил,
что ушел и оставил ее одну, отказавшись тем самым от любой
возможности провести вместе с ней, может быть, их последние дни.
Она взяла его за руку и повела в дом, в то время как ее сын
Джулиен занялся его лошадью. Он бросил в сторону Доро долгий и
испуганный, полный мольбы взгляд, который Доро не воспринял. Было
ясно, что Джулиен знал.
Оказавшись внутри дома, он встретил точно такие же взгляды со
стороны Лиа и Кейна, за которыми послала Энинву. Никто не произнес
ни слова, кроме обычных приветствий, но весь дом был наполнен
напряжением. Казалось, что это чувствовали все, кроме Энинву. Она же
была захвачена будто лишь одной формальной радостью по поводу
очередного возвращения Доро домой.
Ужин прошел тихо, почти мрачно, и казалось что каждый нашел
для себя неотложные дела, чтобы не задерживаться за столом. Каждый,
исключая Доро. Он уговорил Энинву посидеть с ним за вином, фруктами
и орехами в гораздо меньшей и более прохладной задней гостиной. Для
него не имело никакого значения как выглядела эта комната, а было
важно, что Энинву была рядом с ним.


Ребенок Энинву, совсем крошечный, но здоровый мальчик,
родился недели через две после возвращения Доро, который теперь едва
не заболел от отчаяния. Он все еще не знал, что ему делать со своими
чувствами, и никак не мог припомнить, чтобы когда-нибудь раньше он
испытывал такое же смешение чувств. Временами он ловил себя на том,
что наблюдает за своим поведением как бы со стороны, и с еще большим
смешением заметил, что в этом поведении не было ничего, явно
подтверждавшего сам факт его страданий. Он провел много часов за
разговорами с Энинву, наблюдая за тем как она готовила и смешивала
травы, одновременно инструктировала некоторых своих людей о том как
следует ухаживать за их посевами, отличать их по виду и использовать.
- И что же они будут делать, когда у них окажутся только одни
травы? - спросил он ее.
- Либо жить, либо умирать, уж как смогут, - сказала она. - Все
живое, в конце концов, умирает.
Она нашла женщину, которая должна была ухаживать за ее
ребенком, и дала обстоятельные инструкции испуганной Лиа. Она
считала, что Лиа самая способная из всех ее белых дочерей, и что только
она одна сможет стать достоной ее преемницей. Кейн не хотел этого. Он
был напуган, и даже чувствовал страх, от одной лишь мысли о таких
перспективах. Но, возможно, ему надо было бы стать более похожим на
людей, относившихся к классу его собственного отца. И Доро подумал,
что не стоит беспокоиться об этом. В какой-то момент ему показалось,
что он должен объяснить ему, что если он будет играть свою роль так же
хорошо, как Доро, и если он будет обходить все ловушки,
встречающиеся на пути богатого плантатора, то никому и в голову не
придет, что перед ними не кто нибудь, а самый настоящий плантатор.
Доро рассказал историю о том, как Френк возил его по стране, выдавая
за африканского принца, и они вместе с Кейном посмеялись над ней. До
этих пор в доме не было слышно более громкого смеха, и даже этот
оборвался достаточно резко.
- Ты должен остановить ее, - сказал Кейн, хотя они чуть ли не все
время обсуждали ситуацию с Энинву. - Ты должен сделать это. Ты
только один, кому это под силу.
- Но я даже не представляю, что можно сделать, - вынужденно
признался Доро. Кейн должно быть плохо представлял, как тяжело было
ему признаться в этом.
- Поговори с ней! Ведь хочет же она чего-нибудь? Так дай ей это!
- Я думаю, что она хочет, чтобы я перестал убивать, - сказал Доро.
Кейн заморгал, затем беспомощно покачал головой. Даже он
понимал, что это невозможно.
Лиа вошла в гостную, где он разговаривал с Кейном, и встала
перед Доро, уперев руки в бока. - Я не могу ничего сказать о твоих
чувствах, - сказала она. - Я никогда не была способна понять их, но если
ты вообще чувствуешь хоть что-нибудь по отношению к ней, то иди к
ней прямо сейчас!
- Почему? - спросил Доро.
- Потому что она собирается сделать это. Она, как мне кажется,
вот-вот дойдет до самого края. Я не думаю, что она планирует это на
завтрашнее утро, как Луиза.
Доро встал было, чтобы идти, но Кейн остановил его,
обратившись с вопросом к Лиа.
- Радость моя, так чего же она хочет? Что она на самом деле хочет
от него?
Лиа переводила взгляд с одного на другого, видя, что они оба
ожидают ее ответа. - Я спросила ее об этом сама, - сказала она наконец. -
Она просто сказала об усталости. О смертельной усталости.
Доро подумал о том, что она могла сильно ослабнуть. Но от чего?
От него? Но ведь она же сама попросила его не уходить, хотя он и
собирался это сделать. - От чего же она устала? - спросил он.
Лиа вытянула руки перед собой и вновь посмотрела на них. Она
несколько раз сжала и разжала пальцы, будто стараясь схватить что-то,
но в них попадал только воздух. Так она сделала несколько движений, а
потом, видимо, или увидела, или вспомнила, какие-то картины или
видения, которые могли посетить только ее. В обществе обычных людей,
ее бы при этом просто посчитали сумасшедшей.
- Вот все, что я могу чувствовать, - сказала она. - Это бывает
всякий раз, если я сяду на то место, где она только что сидела, или
больше того, если я потрогаю руками что-то из ее одежды. Это
постоянное стремление к чему-то, стремление ухватить что-то, но всегда
ощутить в руках лишь одну пустоту. Ничего кроме пустоты. Вот видимо
от этого она и устала.
- Может быть это всего лишь ее возраст, - сказал Кейн. - Может
быть, это возраст наконец-то догнал ее.
Лиа только покачала головой. - Я так не думаю. Она не
испытывает никакой боли, и вообще никаких старческих отклонений.
Она лишь просто... Тут Лиа издала звук, напоминающий рыданье,
видимо от ощущения безисходности. - Я не очень способна к быстрому
разрешению подобных загадок, - сказала она. - Многое, что я чувствую,
приходит ко мне в отчетливом виде порой без всякого моего участия.
Моя мать обычно могла распутывать многие едва проступающие
явления и прояснять их как для себя, так и для меня. Я же, однако, не
могу делать этого так хорошо.
Доро не сказал ничего, только продолжал неподвижно стоять,
стараясь ухватить смысл рассказанного.
- Да иди же к ней, будь ты проклят! - закричала Лиа, а затем
добавила, но уже чуть спокойней: - Помоги ей. Ведь она была лекарем
все время, как приехала сюда из Африки. И вот теперь она нуждается в
ком-то, кто мог бы вылечить ее. Кто может сделать это, кроме тебя?
Он оставил их одних и отправился взглянуть на Энинву. Ему
никогда не приходило в голову до сих пор, что ей понадобится его
помощь. Стало быть, все обернулось против него, и теперь он должен
лечить лекаря.
Он нашел ее в спальне, собирающейся лечь в постель. Она тепло
улыбнулась, как только он вошел в комнату, будто была рада видеть его.
- Еще рано, - сказал он.
- Я знаю, но я очень устала.
- Да. Лиа только что сказала мне, что ты....устала.
Она смотрела на него некоторое время, а потом вздохнула. -
Временами я мечтаю только об обычных детях.
- Ты собиралась... этой ночью...
- Я все еще не отказалась от этого.
- ~Нет!~ - Он сделал шаг в ее сторону и схватил ее за плечи, как
будто это движение могло удержать жизнь внутри нее.
Она оттолкнула его с такой силой, какой он не ощущал в ней с
момента смерти Исаака. Его отбросило к стене, которая только и
удержала его от падения.
- Не смей мне больше ничего говорить, - тихо сказала она. - Я
больше не хочу ничего слышать от тебя о том, что мне следует делать.
Тем временем он погружался в знакомые глубины гнева, глядя на
нее и потирая ушибленное о стену плечо. - В чем дело? - прошептал он. -
Скажи мне, что не так?
- Я устала. Она направилась к кровати.
- Тогда попытайся еще раз!
Она не стала накрываться одеялом, а уселась на него, наблюдая за
Доро. Она не произнесла ни слова, только наблюдала. Наконец, сделав
глубокий неровный вдох, он сел в кресло рядом с ее кроватью. Его
трясло. Его сильное совершенно без всяких изъянов новое тело
поминутно вздрагивало, будто он уже успел износить его. Но он должен
остановить ее, должен.
Он взглянул на нее, и ему показалось, что он увидел сострадание в
ее глазах, как будто на какой-то момент она смогла вернуться к нему,
удерживая его не только как своего любовника, но и как одного из своих
детей, чтобы успокоить. Он должен ей разрешить сделать это, он должен
быть рад этому.
Но она не двинулась с места.
- Я уже говорила тебе, - сказала она очень тихо, - что даже когда я
ненавидела тебя, я надеялась, что ты пытаешься что-то сделать. Я
верила, что мы могли бы иметь вокруг себя достаточно много людей,
похожих на нас, и мы не были бы одиноки. У тебя было гораздо меньше
неприятностей со мной, чем могло бы быть, потому что я верила в это. Я
научилась отворачиваться и не замечать того, как ты поступаешь с
людьми. Но, Доро, ведь не могу же я отворачиваться от всего. Ты
убиваешь своих лучших слуг, людей, которые подчиняются тебе, даже
если это оборачивается страданьем для них. Убийство доставляет тебе
слишком большое удовольствие, слишком большое.
- Но я все равно должен совершить его, независимо от того,
приносит оно мне удовольствие или нет, - сказал он. - Ты знаешь, что в
этом моя сущность.
- Ты деградируешь.
- Я...
- Все человеческое в тебе умирает, Доро. Оно уже почти умерло.
Исаак знал, что это произойдет, и он говорил мне об этом. Это было как
раз часть того, что ты говорил мне в ту ночь, когда уговаривал меня
выйти за него. Он сказал как-то, что ты вообще перестанешь чувствовать
что-либо человеческое, как это свойственно всем людям, и он был рад,
что ему не придется дожить до этого дня и увидеть это. А еще он сказал
мне, что я должна жить, чтобы попытаться спасти эти остатки
человеческого в тебе. Но он ошибался. Я не могу спасти их. Все это уже
умерло.
- Нет. Он закрыл глаза, все еще пытаясь унять дрожь. Наконец, он
оставил это занятие и взглянул на нее. Ах, если бы ему только удалось
заставить ее понять и уидеть. - Оно не умерло, Энинву. Я должно быть
подумал так и сам, прежде чем отыскал тебя во второй раз, но это было
не так. Возможно, это умрет во мне, но только если ты покинешь меня.
Он хотел прикоснуться к ней, но в его теперешнем состоянии он не
отважился так рисковать, чтобы не быть отброшенным в очередной раз к
стене. Она сама должна прикоснуться к нему. - Я думаю, что мой сын
был прав, - сказал он. - Какая-то часть меня умирает раз за разом. И чем
же я буду, когда из всех ощущений не останется ничего, кроме голода и
сытости?
- Кто-нибудь отыщет способ, чтобы избавить мир от тебя, - скзала
она бесцветным голосом.
- Но как? Самые лучшие люди, с неимоверным запасом сил
принадлежат мне. Я собирал их, защищал их и размножал на
протяжении почти четырех тясячелетий, в то время как обычные люди
преследовали, травили и жгли любого