свои возможности.
Исаак слышал скрытую угрозу и с беспокойством взглянул в лицо
Доро. - Ты и на самом деле считаешь, что должен был сделать это? - тихо
спросил он. - Я твой сын, я не отношусь к дикому племени, я не болен, но
я едва пережил тот переходный кризис. Я никогда не мог ненавидеть
тебя, никогда не мог от тебя сбежать, независимо от того, что ты сделал,
а ведь я один из тех немногих твоих детей, кто мог бы совершить
успешный побег. Ты думал, что я не знал этого? Я здесь, потому что я
хочу так. С этими словами он протянул руку Доро. Некоторое время
Доро смотрел на него, затем протяжно вздохнул, а затем быстро, но
осторожно взял его огромную мозолистую ладонь в свою.
Некоторое время они сидели молча в наступившей тишине, пока
Доро не встал, чтобы подложить новое полено в огонь. Исаак же вновь
мысленно вернулся к Энинву и подумал, что все его слова о самом себе
были справедливы и для нее. Она могла стать еще одним среди тех
немногих, кто мог сбежать от Доро, используя для этого свой обычный
прием: изменить облик и путешествовать где угодно... Возможно, что это
была одна из тех вещей, которая беспокоила Доро. Хотя это вряд ли бы
случилось.
Доро разрешал ей бывать где угодно и делать все, что она хотела.
В те периоды, когда он чувствовал себя особенно одиноким, когда люди
умирали, оставляя его, он должен был видеть ее. Она была лекарем, в
столь широком смысле, который, как порой казалось, Доро вряд ли мог
понять. Возможно, это понимал отец Нвеке, и вот сейчас, переживая
свою собственную боль, это, без всякого сомненья, понимала Нвеке. По
иронии судьбы, Энинву, как частенько казалось, не понимала этого и
сама. Она думала, что больные и слабые приходят к ней только за ее
лекарствами и за ее знаниями. Внутри себя она имела еще кое-что, о чем
даже и не подозревала.
- Нвеке будет еще лучшим лекарем, чем смогла стать Энинву, -
сказал Доро, как бы отвечая на мысли Исаака. - Я не думаю, что ее
способности к чтению мыслей, могут покалечить ее.
- Позволь Нвеке быть тем, кем она сможет, - сказал Исаак, и в
голосе его послышалась слабость. - Если она будет так хороша, как тебе
кажется, то тогда у тебя будет две очень ценных женщины. И ты будешь
распроклятым дураком, если потеряешь хоть одну из них.
Нвеке начала снова кричать, издавая ужасающие хриплые звуки.
- О, Боже, - прошептал Исаак.
- Она скоро лишиться голоса, если будет так кричать, - заметил
Доро. А затем, с обычной бесцеремонностью добавил: - А у тебя еще не
осталось такого печенья?
Исаак знал его очень хорошо, чтобы удивляться. Он встал, чтобы
взять тарелку, на которой лежала горка фруктового печенья, которое
Энинву испекла по-датскому рецепту незадолго до этого. Ведь очень
редко чужая боль могла обеспокоить Доро. И если бы оказалось, что
девушка находится на грани смерти, он был бы озабочен только тем, что
теряет хорошее семя. Но если бы она была лишь близка к агонии, то для
него это было бы просто безразлично. Исаак сделал усилие, чтобы вновь
перевести разговор на Энинву.
- Доро? Он заговорил так тихо, что это единственное слово почти
заглушили крики девушки. Но Доро все-таки повернулся на его голос.
Он выдержал взгляд Исаака, не проявив при этом ни достаточного
интереса, ни сострадания. Он просто обернулся и посмотрел на него.
Исаак видел много раз, как кошки смотрят на людей. Сейчас ему
напомнил об этом ответный взгляд Доро. Возможно, это было
действительно так. Все чаще м чаще в глазах Доро проскальзывало что-
то нечеловеческое. Когда Энинву впадала в ярость, она говорила Доро,
что он всего лишь человек, претендующий быть богом. Но на самом деле
она знала гораздо лучше. Ни один человек не мог запугать ее, и Доро,
который хоть и потерпел неудачу с ней, приучил и ее бояться его. И он
же приучил Исаака бояться за него.
- Чего ты лишишься, - сказал Доро, - если позволишь Энинву
жить?
- Я устал от нее. Вот и все. С меня хватит. Я просто устал от нее. В
его голосе звучала усталость, и обычная естественная человеческая
слабость, смешанная с раздражением и тщетностью затраченных усилий.
- Тогда отпусти ее. Отошли ее прочь и разреши ей жить так, как
она этого хочет.
Доро нахмурился. Он выглядел таким встревоженным, каким
Исаак еще никогда не видел его. Почти с уверенностью можно было
считать, что это хороший признак. - Подумай об этом, - продолжил он. -
В конце концов, ведь у тебя есть время, чтобы приручить ее, а тем
временем ты можешь взять кого-нибудь еще, может быть не из такого
дикого племени. Ведь и она, рано или поздно, тоже почувствует
одиночество. Она будет вынуждена перемениться по отношению к тебе, а
не выказывать раздражения.
Но он больше ничего не ответил Исааку на эти слова. Было бы
ошибкой стремиться получить какие-то обещания от Доро. Исаак усвоил
это очень давно. Лучше всего было почти подвести его к соглашению, а
затем оставить одного. Временами это срабатывало. Иногда, действуя
подобным образом, Исааку удавалось спасать человеческие жизни. Но
иногда он проигрывал.
Так они и сидели вместе, Доро, продолжавший жевать печенье, и
Исаак, прислушивающийся к звукам боли, доносившимся из спальни,
пока эти звуки не прекратились, и голос Нвеке не затих. Прошло
несколько часов. Исаак приготовил кофе.
- Ты должен поспать, - сказал ему Доро. - Можешь лечь в одной из
детских кроватей. - Когда ты проснешься, все уже будет позади.
Исаак лишь слабо покачал головой. - Как могу я уснуть, так и не
узнав ничего?
- Хорошо, тогда не спиА по крайней мере, приляг. Выглядишь ты
ужасно. Доро взял Исаака за плечо и повел в одну из детских спален. В
комнате было темно и холодно, но Доро развел огонь и зажег
единственную свечу.
- Хочешь, я буду ждать здесь вместе с тобой? - спросил он.
- Да, - с благодарностью ответил Исаак. Доро принес себе стул.
В этот момент крики возобновились, и на какое-то время это
привело Исаака в замешательство. Голос девушки уже давно стал похожь
на хрипящий шепот, и за исключением дребезга от случайных движений
кровати да хриплого дыхания двух женщин, в доме не раздавалось ни
звука. И вот опять эти крики.
Исаак неожиданно поднялся и спустил ноги на пол.
- В чем дело? - спросил Доро.
Но Исаак едва расслышал его. Неожиданно он вскочил на ноги и
бросился в другую спальню. Доро пытался остановить его, но Исаак
оттолкнул удерживавшие его руки. - Разве ты не слышишь? - закричал
он. - Это не Нвеке. Это Энинву.


Доро показалось, что кризис в состоянии Нвеке миновал. Время
было самым подходящим, раннее утро, несколько часов до рассвета.
Девушка выдержала обычные в таких случаях десять-двенадцать часов
агонии. Теперь она должна была затихнуть на некоторое время, не
кричать и не ворочаться так, чтобы сотрясать постель. Конечно, это не
означает, что она не могла вообще как-то двигаться. На самом же деле,
самые последние часы этого перехода, были самыми опасными. В такие
моменты люди очень часто теряли контроль над собственным телом, и
воспринимали не только мысли, но и движения посторонних людей. В
такое время было просто необходимым присутствие кого-нибудь
сильного и бесстрашного человека, способного создать необходимый
уют, такого, как Энинву. Энинву была в этом смысле само совершенство,
потому что она не могла причинить никакого вреда, по крайней мере,
намеренного.
Люди Доро рассказывали ему, что это было время больших
страданий. Это было время, когда сумасшедствие от восприятия чьих-то
посторонних мыслей казалось бесконечным, и тогда, в отчаянии и
безрассудстве, они были готовы сделать что угодно, чтобы остановить
боль. Но, однако, это было и время, когда они начинали чувствовать
какой-то труднодостижимый, но все же путь к управлению этим
безумием, с помощью которого они могли отгородиться от него. Это
был путь к обретению покоя.
Но вместо покоя, из комнаты Нвеке раздавались новые крики, и
Исаак, словно мальчишка бросился к дверям спальни, крича на ходу о
том, что это были уже не крики Нвеке, а крики Энинву.
И Исаак оказался прав. Но что же тогда случилось там? Неужели
Энинву не смогла удержать девушку от смерти, не смотря на все свои
способности? Или это было что-то еще, какая-то незнакомая беда с
переходом, поджидавшая их на этот раз? Что могло заставить столь
твердую и уверенную в себе Энинву так кричать?
- Ох, Боже мой, - закричал Исаак, когда вбежал в спальню. - Что
ты сделала? Боже мой!
Доро вбежал вслед за ним в спальню, и остановился около двери,
оглядывая комнату. Энинву лежала на полу, изо рта и носа у нее текла
кровь, глаза ее были закрыты, и она не издвала ни звука. Она казалась
едва живой.
На кровати сидела Нвеке, наполовину скрытая пуховой периной.
Она пристально смотрела вниз на Энинву. На какой-то момент Исаак
остановился около Энинву и слегка тряхнул ее, будто пытаясь разбудить,
но у нее лишь безвольно дернулась голова.
Он взглянул вверх и увидел сквозь складки перины лицо Нвеке. И
прежде чем Доро смог сообразить, что он собирается сделать, Исаак
схватил девушку и сильно ударил ее по лицу.
- Прекрати! Прекрати это немедленно! - закричал он. - Остановись!
Ведь она твоя мать!
Нвеке закрыла лицо рукой, она выглядела испуганной и
неосознающей происходящего. Доро показалось, что до того, как Исаак
ее ударил, ее лицо вообще ничего не выражало. Она смотрела на Энинву,
окровавленную и лежащую на полу, так как она могла бы смотреть на
лежащий камень. Она смотрела, но наверняка не видела ничего, не
видела именно сейчас. Возможно, что она ощутила боль от удара
Исаака. Возможно, она слышала, как он закричал, хотя Доро очень
сомневался в том, что она могла воспринять слова. Все, что сейчас
достигало ее, были лишь боль, шум и замешательство. И она получила в
избытке от этой троицы.
В следующий момент ее маленькое приятное, но совершенно
пустое лицо, так исказилось, что Исаак вскрикнул. Это случалось и
раньше. Доро видел, как это бывало. Некоторые люди переносили
переходный кризис вполне внешне спокойно, их тело не подвергалось
никаким воздействиям, а страдал только мозг. Постепенно они
приобретали силу и возможность управлять ей, но при этом они теряли
все, что делает эту силу значительной и полезной. Почему Доро не мог
понять таких простых вещей? А что если вред, нанесенный Исааку уже
нельзя было устранить? И что если теперь, он потерял их обоих, и
Исаака и Нвеке?
Доро перешагнул через Энинву, обошел Исаака, который теперь
скорчился на полу, и подошел к девушке.
Он схватил ее и ударил, точно так же как Исаак. - ~Хватит!~ -
сказал он, не пытаясь перейти на крик. Если только его голос дойдет до
нее, она будет жить. Если же нет, ей придется умереть. Боги, сделайте так
чтобы она услышала его. Дайте ей возможность войтив в разум, если он
еще остался у нее.
Она отшатнулась от Доро, как испуганное животное. Что бы она
ни сделала, причинив боль Исааку и, возможно, убив, Энинву, она не
смогла бы проделать то же самое с Доро. Его голос в известной степени
достиг ее.
Она попыталась прыгнуть и на половину сползла с кровати, в
попытках оторваться от него, и приземлилась на Исаака. Энинву
находилась чуть дальше от него, словно она пыталась спастись от Нвеке,
когда та до этого напала на нее. К тому же Энинву была без сознания.
Она возможно и не почувствовала бы, если бы девушка свалилась на нее.
Но Исаак чувствоал это, и мгновенно отреагировал на эту новую боль.
Он схватил Нвеке и сбросил ее со своего пронизанного болью тела.
Он подбросил ее вверх со всей той силой, которая так много раз
помогала ему проводить сквозь шторм корабли. Но он уже не
соображал, что делает, как видимо не соображала этого и она. Он так и
не увидел, как ее тело буквально вдавилось в потолок, разрываясь на
части, не видел как ее голова врезалась в одну и балок, треснула и
остатки ее рухнли вниз в виде ужасающего кровавого дождя и града из
костей и кусков мозга.
Ее тело упало прямо на Доро, переломанное и напоминающее
старую ветошь. Каким-то образом он поймал его, и удерживал, не давая
ему вновь свалиться на Исаака. Итак, девушка была потеряна. С такими
ранами она не могла выжить, даже будучи вдвое лучшим лекарем, чем,
как надеялся Доро, она могла бы быть. Он быстро положил тело на
кровать и подошел к Исааку, чтобы убедиться, был ли он потерян для
него. Позже, возможно позже, он прочувствует все случившееся.
Возможно, что он даже покинет Витли на несколько лет.
Лицо Исаака было бледным, с отвратительным серым оттенком.
Сейчас он был очень тих и спокоен, хотя и не потерял до конца сознания.
Доро слышал как он задыхался, стараясь восстановить дыхание. По его
словам у него было больное сердце. Могла ли Нвеке каким-то образом
усугубить эту болезнь? А почему нет? Кто больше всех способен
вызывать болезнь, если не тот, кто призван ее лечить?
В отчаянии Доро вернулся к Энинву. Какой-то момент он
соредоточил на ней все свое внимание и понял, что она все еще жива. Он
мог чувствовать это. Она воспринималась как добыча, а не как
бесполезный труп. Доро тронул было ее руку, но потом отпустил,
потому что она показалась ему мягкой и неживой. Тогда он дотронулся
до ее лица, склонился чтобы приблизиться к ее уху. - Ты можешь
слышать меня, Энинву?
Казалось, она никак не реагирует на его слова.
- Энинву, Исаак нуждается в тебе. Он может умереть, если ты не
поможешь ему.
Ее глаза открылись. Она смртрела вверх, на него, может быть
секунду-другую, возможно стараясь воспринять всю безнадежность,
которую отражало его лицо. - Я лежу на ковре? - наконец прошептала
она.
Он нахмурился, задумавшись над тем, что если и она тронулась
рассудком. Но для Исаака она была единственной надеждой. - Да, -
сказал он.
- Тогда используй его, чтобы подтащить меня поближе к нему. Так
близко, как ты сможешь. Только не трогай меня. Она глубоко вздохнула.
- Пожалуйста, не трогай меня.
Он поднялся на ноги и подвинул ее вместе с ковром поближе к
Исааку.
- Она сошла с ума, - прошептала Энинву. - Каким-то образом ее
рассудок надломился.
- Я знаю это, - сказал Доро.
- А затем она попыталась разорвать меня на части изнутри. Будто
рвала и резала изнутри сердце, легкие, вены, желудок.... Она была такой
же как я, как Исаак, как....может быть, и как Томас. Она проникала в мое
сознание, заглядывала внутрь моего тела. Она должна была быть
способной на это.
Да, Нвеке была всем, на что так надеялся Доро, и даже гораздо
большим. Но вот она умерла. - Помоги Исааку, Энинву!
- Пойди и принеси мне еды, - сказала она. - Там еще осталось
немного тушеного мяса?
- Ты сможешь добраться до Исаака?
- Да. Иди же!
Пытаясь поверить ей, Доро вышел из комнаты.


Так или иначе, но каким-то образом Энинву удалось чуть-чуть
залечить себя, так что внутренние кровотечения прекратились
настолько, что она смогла двигаться, не опасаясь их возобновления.
Повреждений было очень много, а восстановить их следовало очень
быстро. Когда она меняла свой облик, ей приходилось перестраивать
органы, которые уже существовали и создавать новые, в то время как
старые поддерживали ее существование. В большинстве случаев, меняя
облик, она все-таки оставалась наполовину человеком еще долгое время,
даже сменив внешние формы. Нвеке же имела все, чтобы расстроить ее
органы один за другим. И если бы девушка начала работать над ее
мозгом, то Энинву была уверена, что умрет раньше, чем сможет хоть
как-то помочь себе. Даже сейчас нужно было проделать огромную
работу по восстановлению их и постараться избежать при этом тяжелых
осложнений. Даже не добравшись до ее мозга, Нвеке едва не убила ее.
И как она могла сейчас приспособить себя, чтобы помочь Исааку?
Но она должна сделать это. Она поняла в самый первый год их
совместной жизни, что ошибалась в нем. Он был самым хорошим мужем.
Вместе с ним, объединяя свои усилия, они построили вот этот дом. Люди
приходили посмотреть на них и посмотреть ~за~ ними, так что никакие
случайные иноземцы не могли увидеть того колдовства, которое
совершалось при этой стройке. Ее сила просто восхищала Исаака, но
никогда не мешала ему. Она же всегда и полностью доверяла его силе.
Она видела как он тащил огромные деревья из леса и очищал их от коры.
Она видела как он убивал волков, даже не касаясь их. Однажды она
видела как в драке он убил человека, пьяного дурака, который выпил
слишком много и выбрал в качестве объекта оскорбления Исаака. Этот
дурак был вооружен, а Исаак был безоружен. Исаак никогда не носил с
собой оружия. В этом не было необходимости. Этот человек умер так же,
как и волк: в одно мгновенье, его голова разлетелась на куски, как будто
его ударили дубиной. Потом Исаак переживал об этом убийстве.
Все это видела Энинву, но ничто из этого не заставляло ее бояться
своего мужа так, как она боялась Доро. Иногда Исаак подбрасывал ее
вверх, и она или кричала, или смеялась, или ругала его, в зависимости от
обстоятельств, но она никогда не боялась его. И она никогда не
презирала его. - У него гораздо больше рассудка, чем у человека в два-
три раза старше него, - сказала она Доро, когда Исаак был еще молод, а
между ней и Доро были еще чуть лучшие отношения. В определенном
смысле Исаак был намного разумнее Доро. И Исаак понимал даже
лучше чем она, что ему придется разделить ее, по крайней мере, с Доро.
А так же и то, что и она должна разделить его с женщинами, которых
Доро приводил к нему. Ее заставляли привыкнуть к этому, но она
ненавидела это. Она чувствовала ненависть, как только слышала голос
Доро, предупреждающий ее о том, что она должна дать ему очередного
ребенка. Исаак воспринимал каждого ее ребенка как своего
собственного. Он принимал ее без горечи или злости, когда она
возвращалась к нему из постели Доро. И каким-то непонятным образом
он помогал ей переносить даже такие случаи, когда Доро стремился
сломать ее или переделать на свой лад, когда ее молчаливое послушание
начинало раздражать его. Странно, но хотя она не могла простить Доро
даже самых малых вещей, она не чувствовала никакой обиды, если что-
то ему прощал Исаак. Долговое обязательство между ним и Доро было
столь же крепким, словно Исаак и действительно был его сыном от
каждого носимого им тела. Если бы Исакк не любил Доро, и если бы эта
любовь не была взаимной, хотя и на особый манер, так как привык
понимать ее Доро, то только тогда Доро можно было бы считать
абсолютно бесчеловечным созданьем.
Ей не хотелось думать, какой была бы ее жизнь без Исаака, вернее
как бы она смогла вынести Доро без него. Она всегда хотела быть
независимой от других, от мужа или от детей. Но все люди были
временными на этой земле, она умирали. Умирали все, кроме Доро.
Почему, ~почему~ не могло быть так, чтобы Исаак жил и жил, а умер
именно Доро?
Она поцеловала Исаака. За долгую жизнь она много раз целовала
его так. Ведь между ними было нечто большее, чем любовь. Внутри себя
она производила лекарство для него. Она изучала очень тщательно все
обстоятельства его жизни, она даже старила свои органы, чтобы
выяснить сам эффект старения. Это была очень опасная работа. Любая
ошибка могла убить ее прежде, чем она она смогла бы понять ее и
исправить. Она внимательно прислушивалась к тому, как описывал
Исаак ту боль, которая преследовала его и все, что сопровождало ее,
включая тяжесть в груди, головокружение, сердцебиения,
распространение боли в область плеча и руки.
Когда он первый раз ощутил боль, а это было лет двадцать назад,
то подумал, что умирает. Вот тогда первый раз она вызвала эту боль в
своем теле, и была напугана так же как и он. Это было ужасно, но она
жила так, как жил Исаак, и в конце концов пришла к пониманию того
как старение организма может привести к порче крови и сужению
сосудов.
И что же нужно было делать, чтобы бороться с этим? Как можно
было восстановить кровообращение в стареющем организме?
Разумеется, она могла восстановить свое собственное. Поскольку
вызванная ей самой боль не убила ее, и поскольку она поняла, что
необходимо сделать, чтобы восстановить порядок, она могла просто
начать осторожно восстанавливать поврежденные сосуды, а затем
растворять твердеющие ткани, становясь физиологичсеки молодой
женщиной, какой она была в годы после своего переходного возраста.
Но Исаак не пострадал во время переходного возраста. Наоборот, он
получил возможность обрести талант, который, правда, не смог
продлить его жизнь. Если бы только она могла дать ему хоть часть своей
силы....
Но это были лишь бессмысленные мечты. Если уж она не могла
вылечить организм от старения, то она по крайней мере должна
попытаться предотвратить дальнейшие ухудшения. Он не должен есть
так много, а некоторую пищу не доложен есть вообще. Он не должен
курить и заниматься тяжелой работой, несмотря на свою силу и
возможности. И то и другое все равно требуют своей платы. Он не
должен больше проводить корабли сквозь шторм. Ему больше
подходили легкие задачи, да и то до тех пор, пока они не начинали
вызывать боль. Она очень твердо сказала Доро, что если он не хочет
убить Исаака, то он должен найти более молодого человека, чтобы
тянуть его баржи.
Сделав это, Энинву потратила множество тяжелейших
наполненных болью часов, чтобы отыскать или сделать лекарство,
которое могло бы облегчить Исааку боль, когда она появлялась. В конце
концов она так извела себя, что даже сам Исаак попросил ее
остановиться. Но она не остановилась. Она несколько раз едва не
отравила себя, пробуя различные растения или вещества, полученные из
животных, которых она никогда не использовала раньше, определяя
ежеминутно собственную реакцию на них. Она перепроверила и хорошо
известные ей средства, и обнаружила при этом, что такая простая вещь
как чеснок, может быть полезен, но не до конца. Она продолжала
работать, создавая лекарства, которые позже могли пригодиться другим.
Для Исаака же, она совершенно случайно сделала потенциально опасное
лекарство, которое должно было расширять кровеносные сосуды,
которые он постепенно терял, уменьшая тем самым нагрузку на его
ослабленное сердце и снижая тем самым боль. Когда боль появлялась
вновь, она вновь давала ему лекарство. Боль проходила, и он был
изумлен. Он взял ее с собой в Нью-Йорк-Сити и позволил выбрать
чудесную ткань. Затем он повел ее к модельеру, чернокожей, но
свободной женщине, которая рассматривала ее с нескрываемым
любопытством. Энинву объяснила женщине, что она хотела иметь, но
как только она сделала паузу в словах, женщина заговорила сама.
- Ты происходишь из людей Онитша, - сказала она на родном
языке Энинву и улыбнулась, глядя на удивленную Энинву. - У тебя все
хорошо?
Так Энинву встретилась с женщиной со своей родины, которая,
может быть, была ее родственница. Это был еще один подарок, который
ей сделал Исаак. Так у нее появился новый друг. Он был очень хорошим,
ее Исаак. И сейчас он не должен умереть и оставить ее одну.
Но на этот раз лекарство, которое всегда помогало, оказалось
бессильным. Исаак не подавал никаких признаков, что его боль
проходит.
Он был пепельного цвета, покрытый потом и задыхающийся.
Когда она попыталась поднять его голову, он открыл глаза. Она не знала
что делать. Ей хотелось не смотреть на него, но она не могла. В своих
поисках она нашла условия, при которых сердце могло очень легко
отказать, а это очень совпадало с теми условиями, которые он уже имел.
Она едва не убила себя, изучая их. Она была так тщательна в своих
попытках сохранить Исааку жизнь, и вот теперь, каким-то непонятным
образом, бедная Нвеке уничтожила всю ее работу.
- А что Нвеке? - прошептал Исаак, как будто прочитал ее мысли.
- Не знаю, - сказала Энинву. Она огляделась вокруг, остановила
взгляд на пуховом матрсе, который был взбит легкими волнами. - Она
спит.
- Хорошо, - задыхаясь сказал он. - А я подумал, что нечаянно
причинил ей вред. Значит я видел это во сне...
Он умирал! Нвеке убила его. В своем безумии она убила его, а он
беспокоился, что мог причинить ей боль! Энинву покачала головой как
бы в ответ на свои безнадежные мысли. Что она может сделать? Ведь с ее
широкими знаниями, должна же она найти хоть что-то...
Он попытался дотронуться до ее руки. - Тебе приходилось терять и
других мужей, - сказал он.
Она начала кричать.
- Энинву, я стар. Моя жизнь была долгой и заполнена
многочисленными заботами обычного человека. К тому же эта жизнь
имеет и обычный распорядок. Его лицо исказилось от боли. Это было
похоже на то, как если бы боль пронзила ее собственную грудь.
- Приляг рядом со мной, - сказал он. - Вот здесь, около меня.
Она выполнила его просьбу, продолжая тихо всхлипывать.
- Ты даже не знаешь, как я люблю тебя, - сказал он.
Кое-как ей удалось справиться с голосом. - С тобой я чувствовала
себя так, словно у меня никогда не было другого мужа.
- Ты должна жить, - сказал он. - И ты должна заключить мир с
Доро.
От этой мысли ей стало плохо. Она промолчала.
Сделав очередное усилие, он заговорил на ее родном языке. -
Теперь он должен стать твоим мужем. Склони свою голову, Энинву.
Живи!
Больше он не сказал ничего. Были только длинные приступы боли,
прежде чем он впал в беспамятство, а затем встретился со смертью.



10.

Энинву покачиваясь встала на ноги, когда в комнате появился
Доро с полным подносом в руках. Теперь она стояла около кровати, не
сводя глаз с останков Нвеке. Она казалось не слышала, как Доро
поставил поднос на маленький столик около нее. Он было открыл рот,
чтобы спросить почему она не ухаживает за Исааком, но в тот самый
момент, когда он подумал об Исааке, его подсознание подсказало ему,
что Исаак умер.
Его подсознание никогда не подводило его. В последние годы он
смог предупредить множество случаев, когда людей могли похоронить
заживо. Однако сейчас он опустился на колени рядом с Исааком и
прикоснулся к его шее, чтобы ощутить его пульс. Разумеется, его не
было.
Энинву повернулась и мрачно взглянула на него. Она была
молодой. Сейчас, ее вновь восстановленное тело приняло прежние
молодые формы. Она походила скорее на девушку, оплакивающую
своего деда, чем на женщину, погруженную в траур по мужу и дочери.
- Он так и не узнал, - прошептала она. - Он думал, что это лишь
только во сне он мог повредить ее.
Доро взглянул вверх, где на потолке остались кровавые следы от
тела Нвеке. Энинву проследила за его взглядом, затем быстро отвела его
вниз. - Он обезумел от боли, - сказал Доро. - Затем, совершенно
случайно, она еще раз задела его. Этого было больше чем достаточно.
- Эти ужасные случаи следуют один за другим. Она покачала
головой. - Все рушится.
Странно, но она подошла к подносу с едой, взяла его и
отправилась на кухню, где присела и начала есть. Доро последовал за
ней, с любопытством наблюдая. Поврежденья, которые причинила ей
Нвеке, возможно были еще сильнее, чем ему казалось, раз она начала
есть с такой жадностью, вгрызаясь в пищу как изголодавшаяся женщина,
в то время как тела тех, кого она больше всех любила, лежали
холодными в соседней комнате.
Через некоторое время она сказала: - Доро, их следует похоронить.
Она съела еще сладкое печенье, остававшееся на тарелке, которую
Исаак поставил на стол для Доро. Доро тоже чувствовал голод, но не
мог заставить себя притронуться к еде. Особенно, к этому печенью. Он
понимал, что это не та пища, которая требовалась ему.
Он лишь недавно сменил свое теперешнее тело. Это было хорошее
сильное тело, взятое в одном из его поселений в Пенсильвании. Обычно
оно могло бы прослужить ему несколько месяцев. Он мог бы
использовать его, чтобы произвести первого ребенка от Нвеке. Это было
бы хорошим сочетанием. В его поселенцах из Пенсильвании всегда была
стабильность и твердая сила. Они все были хорошей породой. Но,
возможно, стресс, физический или эмоциональный, сделал свое дело, и
заставил его почувствовать голод, когда он вовсе не ожидал этого,
рассчитывая еще долгое время не производить очередного превращения.
Он ~не собирался~ делать замену. Его тело должно было бы оставаться
с ним немного дольше. Но так или иначе, он чувствовал голод и
неудобства, пока не совершит замены. Но у него не было никаких
причин, которые вынуждали бы его терпеть эти неудобства. Исаак умер.
Доро взглянул на Энинву.
- Мы должны похоронить их, - повторила она.
Доро кивнул. Он позволит ей совершить этот ритуал. Она была
очень добра к Исааку. Затем, после этого...
- Он сказал, что мы должны заключить мир, - продолжила она.
- Кто?
- Исаак. Это были его последние слова, о том, что мы должны
заключить мир между собой.
Доро пожал плечами. - Мы заключим его.
Больше она не сказала ничего. Все приготовления для похорон
были сделаны, и были извещены многочисленные женатые дети. Не
имело значения, были это дети Исаака или Доро, все равно они выросли,
воспринимая Исаака как собственного отца. И было еще несколько
приемных детей, которых воспитывала Энинву, поскольку их родители
или умерли, либо были неспособны к воспитанию. Кроме них было еще
много народа. Все в этом городе знали и любили Исаака. И теперь
каждый приходил, чтобы отдать ему последнее уважение.
Но в самый день похорон Энинву было невозможно отыскать. Что
касается охотничьего чутья Доро, то это означало попытку побега.


Некоторое время она летала большой птицей. Затем, далеко в
море, она устало опустилась на воду и приняла знакомую удлиненную
форму дельфина. Она подплыла поближе к тому месту, где она увидела
стаю резвящихся дельфинов, которые периодически выпрыгивали из
воды. Они приняли ее в свою компанию, и она стала одним из них. Она
должна научиться жить в их мире, потому что сейчас для нее не было
более чуждого мира, чем тот, который она только что покинула. И
возможно, если она научится способу их общения, она найдет
достаточно благородными или достаточно невинными, чтобы говорить
ложь или плести заговоры об убийстве над еще не остывшими трупами
собственных детей.
Но тут же она спохватилась, задумавшись над тем, а как долго
сможет она выдержать разлуку с родственниками, с друзьями, с любым
человеческим существом вообще. Как долго ей придется прятаться в
море, пока Доро не прекратит свою охоту за ней, или пока он не отыщет
ее. Она припомнила свой неожиданный испуг, когда Доро забрал ее от ее
людей. Она припомнила и то одиночество, которое облегчили ей и Доро,
и Исаак и два ее теперь уже умерших внука. Так как же она останется
одна среди дельфинов? Как же это случилось, что она выбрала такую
ужасную жизнь, по сравнению с которой жизнь под водой казалась столь
драгоценной?
Доро заставил ее изменить свой облик. Она подчинялась,
подчинялась и подчинялась ему, чтобы удержать его от попыток убить
ее, несмотря на то, что она еще много лет назад перестала верить тому,
что сказал ей Исаак по поводу того, что ее долгожительство дает ей
право выйти замуж за Доро, и что только она хоть как-то может
остановить его от превращения в животное. Он уже и так был почти как
животное. Но она выработала привычку подчиняться. В своей любви к
Исааку и к детям, и в своем страхе перед смертью, особенно перед такой,
носителем которой был Доро, она уступала ему снова и снова. Привычки
было очень трудно уничтожить. Привычку жить, привычку
бояться....даже привычку любить.
Хорошо, хорошо. Ее дети теперь были взрослые мужчины и
женщины, они были способны позаботиться сами о себе. Она должна
расстаться с ними. Нет более лучших ощущений, чем быть окруженной
своими людьми, детьми, внуками и правнуками. Она не могла получать
столь быстрого удовлетворения, как Доро, постоянно перемещаясь с
места на место. Ее образ жизни требовал создания вокруг себя нечто
такого, что напоминало бы собственное племя, чтобы она могла
оставаться внутри него бесконечно долго.
Интересно, а можно ли создать нечто подобное среди дельфинов?
Может Доро предоставить ей время, чтобы она могла попытаться
сделать это? Ведь она совершила то, что считается самым великим
грехом среди его людей: она сбежала от него. И не имело значения, что
она сделала это для спасения собственной жизни, потому что видела, как
он намеревается убить ее. После всех ее уступок, он все-таки не отказался
от мысли об убийстве. Он был убежден, что это его право, вырезать
своих людей по собственному выбору. Великое множество его людей
верили этому, и потому не убегали, когда он приходил за ними. они
были напуганы, но он был их божеством. И бежать от него было
бесполезно. Он неизменно ловил беглеца и убивал его, или, что
случалось очень редко, приводил его домой живым, и карал его там, как
доказательство того, что любой побег бесполезен. К тому же, многие
беглецы были еретиками. Они верили, что если он был их богом, то у
него было право делать с ними все, что он хотел. "Иаковы", вот как
мысленно называла их она. Подобно библейскому Иакову, они делали
самое лучшее, что позволяла им их ситуация. Они не могли сбежать от
Доро, поэтому они подыскали подходящую добродетель, чтобы
подчиняться ему.
Энинву находила свою добродетель в том, чтобы не иметь дела с
ним. Он никогда не был ее богом, и если она должна сбежать на
столетие, ни разу не остановившись, чтобы создать окружение из
собственных людей, приносящих ей радость и удовлетворение, она все
равно сделает это. Он не получит ее жизнь. И люди в Витли увидят, что
он отнюдь не всесилен. Он никогда не придет к ним в ее обличье.
Возможно, что другие заметят его ошибку, и поймут, что он вовсе не бог.
Возможно, что они тоже убегут, и сколько же он сможет охотиться за
ними? Определенно, что многим удастся сбежать и устроить свою жизнь
в мире, где существуют лишь обычные страхи обычных человеческих
существ. Смогут бежать самые сильные, такие как Исаак, возможно, что
даже несколько ее детей...
Она выбросила из своей памяти то обстоятельство, что Исаак
никогда не хотел бежать. Исаак был Исааком, он стоял чуть поодаль от
всех остальных людей, и его не следует осуждать. Он был самым лучшим
из всех ее мужей, а она даже не смогла пристутсвовать на его похоронах.
Думая о нем и тоскуя по нему, она захотела вновь стать птицей, чтобы
найти какое-нибудь место с твердой землей, может быть какой-нибудь
скалистый остров, где она могла бы оплакивать своего мужа и дочь, не
опасаясь за свою собственную жизнь. Где она могла бы предаться
воспоминаниям и мыслям, и где она была бы совсем одна. Ей было
необходимо побыть одной, прежде чем она может стать подходящей для
общения с другими созданьями.
Но вот несколько дельфинов приблизились к ней, непонятно
болтая о чем-то, и в какой-то момент она подумала, что они могут
напасть на нее. Но они только потерлись об ее бока, как бы предлагая
познакомиться. Она поплавала с ними, и никто из них не пытался ее
обидеть. Вместе с ними же она и поела, хватая проплывающую рядом
рыбу, с таким же аппетитом, как будто она ела самое вкусное блюдо в
Витли или у себя на родине. Сейчас она была дельфином. И если Доро не
будет искать ее как половину для равноправного брака, то он найдет в
ней равноправного противника. Ему не удастся в очередной раз загнать
ее в рабство. И она никогда не станет очередной его добычей.



Книга 3
Ханаан
1840

11.

В приходе Эволи, в штате Луизина, уже много лет жил старик, о
котором Доро узнал от его соседей. У старика были замужние дочери, но
не было сыновей. Его жена давно умерла, и он жил один на своей
плантации, в окружении своих рабов, некоторые из которых, как
предполагалось, могли быть его же детьми. Он придерживался
собственных правил, и никогда не был особенно общительным, даже при
жизни жены.
Его имя было Веррик, Эдвард Веррик. За последнюю сотню лет
это был третий человек, к которому, как обнаружил Доро, его тянуло
ощущение того, что он приближается к Энинву.
Энинву.
Он многие годы даже не произносил вслух этого имени. Теперь в
штате Нью-Йорк уже не осталось в живых никого, кто мог бы помнить
ее. Все ее дети умерли. Внуки, которые родились еще до ее побега,
умерли тоже. Многих из них забрали войны: война за независимость, и
эта дурацкая война 1812 года. Во время первой погибло очень много его
людей, другие спаслись бегством в Канаде, поскольку оказывались
слишком замкнутыми и аполитичными для той и другой стороны.
Английские солдаты считали их повстанцами, а колонисты считали их
приверженцами Тори. Многие растеряли все свое состояние при бегстве
в Канаду, где спустя несколько месяцев их и нашел Доро. Теперь он
организовал в Канаде новое поселение, и перестроил поселение в Витли.
Кроме того, сейчас у него были поселения в Бразилии, Мексике, в
Кентукки, а так же поселения, разбросанные еще разных местах двух
обширных континентов. Большинство его лучших людей жили в Новом
Свете, где были все условия для роста и развития их силы, то есть были
условия, при которых они могли сохранить свою, полученную по
наследству необычность.
Но ни одно из этих начинаний не могло скомпенсировать потерь,
полученных от разрушения Витли и от потерь 1812 года, когда он
лишился нескольких своих лучших людей в штате Мериленд. Эти люди
были потомками тех, кого он потерял еще в то время, когда нашел
Энинву. Он с усердием старался восстановить эту породу, и вновь сумел
развести их. Они давали ему надежду на успех. Но вдруг, совершенно
неожиданно, самые многообещающие из них умерли. Ему требовалась
новая порода, новая кровь, чтобы в третий раз попытаться восстановить
эти потери, еще раз вывести подобных людей. Но это было связано с
опасностью, так как люди, которые показали себя наиболее
спососбными в этом отношении, были белыми. Негодование и ненависть
возникли с обеих сторон, и Доро был вынужден публично убить пару
самых отъявленных и опасных смутьянов, чтобы вернуть остальных к
обычной привычке повиноваться. Но при этом самые ценные особи были
потеряны. Опасность заключалась в том, что поселения находились
среди белых, которые не вполне понимали, кто именно находится среди
них...
Вот так было потеряно драгоценное время. Были годы, когда он
вообще не вспоминал про Энинву. Разумеется, он должен был бы или
убить ее, или подчинить себе. Иногда он прощал людей, которые сбегали
от него, людей которые были достаточно сильными, чтобы
продержаться впереди него несколько дней, и таким образом делали его
охоту просто восхитительной. Но он прощал их только потому, что
будучи раз пойманными, они подчинялись ему. Не то чтобы они
упрашивали его сохранить им жизнь, нет, большинство этого не делало.
Они просто прекращали бороться с ним. В конце концов они приходили
к пониманию превосходства его силы. Сначала они выказывали к нему
хорошее отношение, а затем, осознав все, отдавали целиком и себя. Затем
следовали слова о прощенье, и уже будучи прощенными, они выказывали
в отношении его преданность, граничащую, порой, с сыновней любовью.
И так же, как своим детям, он дарил им их собственные жизни.
Бывали в его жизни моменты, когда ему казалось, что он мог бы
пощадить и Энинву. Бывали и моменты, когда, к его собственному
удивлению, ему казалось, что он просто потерял ее, и хочет увидеть
вновь. Но чаще всего он вспоминал о ней, когда занимался
скрещиванием ее американских и африканских потомков. Он постоянно
старался создать более устойчивую, более управляемую Нвеке, и у него
даже намечался некоторый успех: он имел людей, которые могли
воспринимать и в некоторой степени управлять внутренней работой не
только своего собственного тела, но и других людей. Но их способности
в этом плане были очень ненадежны. Они столь же часто впадали в
агонию, как и находились в рассудке. Столь же часто, как лечили, они же
и убивали. Они могли делать то, что обычная медицина называла
чудесами, или, так же легко и так же случайно, творили ткое, что даже
большинство самых жестоких рабовладельцев называло зверством. К
тому же, они жили очень не долго. Часто они делали смертельные
ошибки в отношении собственного тела, и не могли во-время исправить
их. Иногда же родственники их умерших пациентов просто-напросто
убивали их. Лучшие же их представители нередко совершали
самоубийства, зачастую после допущенных ошибок. Они нуждались в
управлении со стороны Энинву. Даже теперь, если бы он только мог,
Доро был бы рад скрестить ее с некоторыми из них, позволить ей дать
жизнь высшим человеческим существам, вместо тех животных, которых
она могла плодить за многие годы обретенной свободы. Но было
слишком поздно думать об этом. Она была испорчена свободой, которой
она узнала слишком много. Как и всякое дикое племя, она была
испорчена за долго до того, как он встретил ее.
И наконец, теперь он пришел к решению завершить это
незаконченное убийство и собрать несколько ее новых потомков.
Он отыскал ее дом, вернее, ее плантацию, следя за ней, пока она
была в человеческом облике. Это было нелегким делом. Она продолжала
изменять облик, даже если и не чувствовала преследования. Иногда по
несколько дней у него не было никаких ощущений об ее пристуствии где-
то рядом. Затем она становилась человеком, и тогда он мог чувствовать,
что она и не исчезала далеко. Приближаясь к ней, он постоянно
опасался, что она может превратиться в птицу или рыбу, и исчезнет на
многие годы. Но она оставалась в человеческом облике, ведя его через
всю страну, по Миссипи, в штат Луизиана, в приход Эвели, а затем
дальше и дальше, через хвойные леса и хлопковые поля.
Когда он добрался до дома, где, как подсказывало его охотничье
чутье, могла находиться Энинву, он некоторое время продолжал сидеть в
седле, не слезая со своей лошади, разглядывая его издалека. Это был
большой белый сельский дом, с излишне высокими колоннами, и
крыльцом, расходившимся к верхней и нижней галереям. Дом был
прочный, но было видно, что он долго простоял, как и вся окружавшая
его усадьба. Можно было разглядеть и бараки для рабов, расположенные
на удалении от дома, почти скрывающиеся в лесу. Там же был виден и
амбар, и кухня и другие постройки, назначение которых Доро не мог
определить с этого расстояния. Но он мог видеть там нескольких
черных: играющих детей, мужчину, обтесывающего бревно, женщину,
которая собирала что-то в огороде рядом с кухней, другую женщину,
возившуюся с котлом, где стиралась грязная одежда, которую она
периодически переворачивала палкой. Мальчик, с руками, которые были
не длиннее его предплечий, сновал то там, то тут, собирая мусор
слабыми тонкими руками. Доро очень долго приглядывался к этому,
последнему попавшемуся ему на глаза рабу. Не могла ли быть эта
деформация рук результатом какого-то замысла Энинву по разведению
породы?
Не осознавая, почему он делает это, Доро тронул коня. Он
собирался схватить Энинву, как только найдет ее, застать ее врасплох,
все еще в человеческом облике, когда она максимально уязвима для него.
Но вместо этого, он поехал в сторону, чтобы найти ночлег где-нибудь по
соседству с Энинву, у кого-нибудь из ее бедных соседей. Ближайшими к
ней оказалась семья, где был муж, жена, четверо детей и несколько тысяч
блох. Доро провел там самую несчастную бессонную ночь, но за ужином
и за завтраком он был приятно обрадован тем, что нашел в этой семье
самый лучший источник информации об их богатом соседе. Именно от
этой пары Доро узнал о замужних дочерях, о внебрачных детях -рабах, и
совершенно недоброседском поведении мистера Веррика, что само по
себе являлось великим грехом в глазах этих людей. Он узнал и об
умершей жене, и о частых поездках мистера Веррика неизвестно куда, и о
самом странном, что было в этом поместье: его часто посещало
существо, которое местные жители называли оборотнем. Оно
представляло всего лишь большую черную собаку, но один из членов
этой семьи, живущий теперь далеко от этих мест, клялся, что эта собака
бродила по этой усадьбе еще в пору его детства. Были и слухи о том, что
она разоружила нескольких взрослых мужчин и заставила их спасаться
бегством. Были и слухи о том, что в эту собаку стреляли несколько раз,
почти в упор, но никогда не смогли свалить с ног. Никогда. Пули
проходили сквозь нее, словно сквозь дым.
Этого было вполне достаточно для Доро. Вот сколько лет Энинву
могла проводить время вне дома, в виде большой собаки. Сколько
времени понадобилось ей, чтобы понять, что он не мог найти ее, пока
она была животным? Самое главное то, что может произойти теперь,
когда она может обнаружить его и, исчезнуть, приняв облик животного.
Он должен убить ее сразу! Возможно, что ему придется вновь
использовать заложников, если он сможет благодаря своему чутью
отыскать среди ее рабов тех, кто является подходящей для него добычей.
Возможно, он сможет вернуть ее назад, угрожая им. Они должны быть
опреленно лучшими из ее детей.
На следующее утро Доро направил своего черного коня прямо по
дорожке, ведущей к усадьбе Энинву. Как только он подъехал к нему, то
из ворот вышел уже взрослый мальчик, чтобы забрать его лошадь. Это
был тот самый мальчик, у которого были деформированы руки.
- Твой хозяин дома? - спросил его Доро.
- Да, сэр, - тихо ответил тот.
Доро опустил руку на его плечо. - Оставь лошадь здесь, с ней
ничего не случится. Лучше проведи меня к своему хозяину. Он не ожидал
от самого себя, что примет именно такое решение, но этот мальчик был
абсолютным совершенством с точки зрения того, что требовалось Доро.
Несмотря на его физический недостаток, он был его желанной добычей.
Вне всяких сомнений, что Энинву очень дорожила им, своим самым
любимым сыном.
Мальчик без всякого страха взглянул на Доро, затем направился к
дому. Доро продолжал держать его за плечо, хотя и без того было ясно,
что он не смог бы так легко убежать от него. На этот раз Доро носил
тело невысокого худощавого француза, мальчик же был хорошо сложен
и мускулист, несмотря на невысокий рост. Все дети Энинву были, как
правило, невысокого роста.
- А что случилось с твоими руками? - спросил Доро.
Мальчик взглянул сначала на него, затем на короткие руки. -
Случайность, масса, - сказал он тихо. - Я пытался вывести лошадей из
загоревшейся конюшни. И прежде, чем я смог вывести их, горящая балка
упала на меня. Доро не понравился местный диалект рабов, на котором
говорил этот мальчик, потому что звучал он несколько фальшиво.
- Но... Доро нахмурился, глядя на тонкие детские руки, на
сравнительно крупном теле, напоминавшем скорее тело молодого
мужчины. Никакой случай не может вызвать именно такой деформации.
- Я хочу сказать, разве ты родился с такими руками?
- Нет, сэр. Я родился с двумя нормальными длинными, как у вас,
руками.
- Так почему же теперь у тебя такие деформированные руки! - с
раздражением заключил Доро.
- Всему причиной была эта горящая балка, масса. Старые руки
переломились и обгорели. Эти же выросли заново. Еще пара недель, и
они будут вполне достаточной длины.
Доро рывком повернул мальчика к себе лицом, а тот лишь
улыбнулся. Некоторое время Доро соображал, уж не был ли тот
сумасшедшим, так же поврежденным умом, как и телом. Но казалось,
что мальчик был очень умный, и просто смеялся над ним.
- И ты всегда рассказываешь людям, что можешь делать такие
вещи, я имею в виду, отращивание рук?
Мальчик покачал головой, распрямляясь настолько, что мог
смотреть на уровне глаз Доро. В его взгляде не было ничего от раба, и
когда он заговорил вновь, он отказался от малейшей попытки говорить
так, словно он был раб.
- Я никогда раньше не говорил об этом посторонним, - сказал он. -
Но вам я сказал об этом потому, что если я расскажу вам все, что я умею
делать, и что я единственный, кто вообще может делать это, то у меня
будет хороший повод пережить этот день.
Не было смысла спрашивать, кто научил его этому. Каким-то
образом Энинву выследила его. - И сколько же тебе лет? - спросил он
мальчика.
- Девятнадцать.
- А когда у тебя закончился переходный возраст?
- В семнадцать.
- И что же ты умеешь делать?
- Я могу лечить себя. Я, конечно слабее, чем она, и к тому же, я не
умею изменять свой облик.
- Почему?
- Этого я не знаю. Могу предположить потому, что мой отец не
умел этого.
- А что мог делать он?
- Я никогда его не знал. Он умер. Но она говорила мне, что он мог
слышать чужие мысли.
- А ты можешь?
- Временами.
Доро лишь покачал головой. Энинву приблизилась так близко к
успеху, который должен был получить он, и на таком сыром материале. -
Отведи меня к ней! - сказал он.
- Она здесь, - сказал мальчик.
Вздрогнув, Доро огляделся вокруг себя, отыскивая глазами
Энинву, которая по его предположениям, поскольку он не чувствовал ее,
должна быть в облике животного. Возможно, что это она и стояла шагах
в десяти сзади него, рядом с пожелтевшим молодым сосновым деревом.
Она была огромной с заостренной мордой черной собакой, которая
неподвижно, словно статуя, наблюдая за ним. Он нетерпеливо
заговорил, обращаясь к ней.
- Я не могу толком поговорить с тобой, пока ты выглядишь
подобным образом!
Тогда она начала изменяться. Это заняло некоторое время, потому
что она не спешила, но и он не возражал против задержки. Он ждал
слишком долго, и несколько минут теперь не имели значения.
Наконец, в человеческом обличье, вновь превратившись в
женщину, она, как была нагая, прошла миом него на крыльцо. Именно в
этот момент он и намеревался убить ее. И если бы она приняла какой-то
другой облик, стала бы какой-то естественной для своего положения
бесцветной личностью, она должна была бы умереть. Но она стала
именно такой, какой была почти полтора столетия назад, женщиной, с
которой он разделил глинобитное ложе за сотни миль отсюда, за много
человеческих жизней тому нащад. Он протянул свою руку в ее сторону.
Но она будто не видела ее. Он мог взять ее без всяких трудностей, в
любой момент. Но он опустил руку, прежде, чем смог дотронуться до ее
мягкого темного плеча. Он хмуро взглянул на нее, раздраженный на
самого себя.
- Проходи в дом, Доро, - сказала она.
Ее голос был все тот же самый, молодой и тихий. Он последовал за
ней, чувствуя странное замешательство, во-время сообразив, что
причиной тому был ее молодой бдительный сын, который и вернул его к
реальности.
Он взглянул на ее сына, оборванного, босого, покрытого пылью.
Казалось что этот мальчик должен бы выпадать из общей обстановки
этого красивого дома, но так или иначе, он не выпадал.
- Проходите в гостиную, - сказал он, увлекая Доро своей детской
рукой. - Пусть она оденется. Сейчас она вернется сюда.
Доро и не сомневался в том, что она вернется. Очевидно, мальчик
понимал свою роль, как заложника.
Доро уселся на драпированное холстом кресло, а мальчик уселся
на софу. Между ними находился маленький деревянный столик и камин
из черного резного камня. На полу лежал большой восточный ковер, а в
комнате были расставлены еще несколько столов и стульев. Прислуга в
простом чистом голубого цвета платье и белом фартуке, принесла
бренди и взглянула на мальчика, будто осмеливаясь, предложить ему
выпить. Улыбнувшись, он отказался.
Служанка должно быть тоже может быть хорошей добычей.
Интересно, это дочь? - А что может делать она? - спросил Доро, когда
она вышла.
- Ничего, кроме как иметь детей, - сказал мальчик.
- У нее уже закончился переходный возраст?
- Нет. Скорее всего что ее это минует. Во всяком случае, если
судить по ее возрасту.
Тогда перед ним был чисто латентный тип. Такие люди могут
передавать свою наследственность своим детям, но не могут сами
пользоваться ей. Ее следовало скрестить с ближайшим из родственников.
Доро заинтересовался, удалось ли Энинву преодолеть свою брезгливость
в отношении этого. Интересно, откуда появился этот мальчик, который
может отращивать руки? Неужели от родственного брака? Может быть
его отец был одним из старших сыновей Энинву?
- А что ты знаешь обо мне? - спросил он мальчика.
- Что вы, это вы. Он пожал плечами. - Иногда она рассказывала о
вас, как вы увезли ее из Африки, как она была вашим рабом в Нью-
Йорке, когда там вообще были рабы.
- Она никогда не была моим рабом.
- Она считает, что была. Хотя и думает, что больше уже не будет.


В своей спальне Энинву быстро и небрежно оделась в мужскую
одежду, хотя и оставалась в женском облике. Ей хотелось быть самой
собой, когда она встретится с Доро. Но после долгого пребывания
раздетой, в облике этой черной собаки, ей не хотелось сразу одевать
тесные предметы женской одежды. В конце концов, мужская одежда
должна была лишь дополнительно подчеркнуть ее женственность. Никто
не видел ее никогда прежде в таком костюме и вполне мог принять либо
за мужчину, либо за мальчика.
Но неожиданно она с раздражением сбросила одежду на пол, и
остановилась, обхватив голову руками, перед туалетным столиком. Ведь
Доро разорвет Стивена на куски, если она убежит именно сейчас.
Возможно, что он и не убьет его, но вполне может сделать из него раба.
Здесь, в Луизиане, и в других южных штатах есть люди, которые точно
так же как Доро, занимаются разведением людей. Они приводят к
мужчине женщину за женщиной, а когда появляется ребенок, то мужчина
ни за что не отвечает ни перед ними, ни перед этими женщинами. Права
и ответственность относятся к прерогативам хозяев. И Доро будет делать
это с ее сыном, превратив его в нечто большее, чем просто животного-
производителя. Она подумала о сыновьях и детях, которых она и раньше
оставляла в руках Доро. Мало вероятно, что кто-то из них жив сейчас, но
она совсем не сомневалась в том, каким образом он использовал их, пока
они были живы. Она не смогла им помочь. Все что она могла сделать,
это заставить Доро дать ей слово, не причинять им вреда за время, пока
она будет женой Исаака. А за пределами этого срока, она могла
оставаться рядом с ними и вместе с ними умереть, но она не могла им
помочь. И вырастая, как они вырастали в Витли, они не должны
рассчитывать на ее помощь. Доро соблазнял людей. Он заставлял их с
искренним желаньем угождать ему, заставлял их бороться за его
одобрение. И он использовал угрозы, чтобы подчинить их себе, только в
том случае, если не мог соблазнить их.
А когда он не мог запугать их...
Так что же могла она сделать? Она не могла убежать в очередной
раз и оставить ему Стивена и остальных. Но она и не могла больше
помогать им, оставаясь на месте, как она делала это, помогая своим
детям в Витли. Она не могла даже помочь самой себе. Что он сделает с
ней, когда она спустится вниз? Ведь она убежала от него, а таких людей
он всегда убивал. Зачем ему позволять ей одеваться? Только лишь для
того, чтобы у него не было неудобств забирать голое тело?
~Так что же могла она сделать?~
К тому времени, когда Энинву спустилась в гостиную, Доро и
Стивен разговаривали как старые друзья. К ее удивлению, Доро встал.
Раньше, казалось, он всегда избегал подобной учтивости. Она села рядом
со Стивеном на софу, автоматически отметив про себя, что его руки
подрастают очень хорошо. Он так хорошо вел себя, был таким
управляемым в этот ужасный день, когда потерял их.
А теперь возвращайся к своей работе, - тихо сказала она ему.
Он удивленно взглянул на нее.
- Иди, иди, - повторила она. - Теперь я здесь.
Ясно, что все происходящее беспокоило его. Она рассказала ему
очень много о Доро. Ему не хотелось оставлять ее, но в конце концов, он
подчинился.
- Хороший мальчик, - заметил Доро, потягивая бренди.
- Да, - согласилась она.
Он покачал головой. - Что я должен сделать с ним, Энинву? А что
я должен сделать с тобой?
Она промолчала. Разве когда-нибудь имело значение то, что она
говорила ему? Он поступал так, как ему нравилось.
- Ты добилась большего успеха, чем я, - сказал он. - Твой сын, как
кажется, вполне управляем, и очень уверен в себе.
- Я всегда учила его не гнуть голову, - сказала она.
- Я имею в виду его способности.
- Да, и я тоже.
- Кто был его отец?
Она замешкалась. Он должен был спросить об этом, несомненно.
Он должен исследовать всех предков ее детей, так же как родословную
лошади. - Его отца нелегально привезли из Африки, - сказала она. - Он
был хорошим человеком, но...почти во многом походил на Томаса. Он
мог видеть и слышать, и чувствовать слишком много.
- И он выжил во время плавания на кораблях работорговцев?
- Выжила лишь некоторая его часть. Большую часть времени он
напоминал безумца, но был достаточно послушен. Он был как ребенок.
Работорговцы притворялись, что это было якобы из-за того, что он не
знал английского языка, который он не учил лишь потому, что считал
чужим. Они показывали какими были его мускулы и прочие
достоинства...Ты понимаешь, что тогда я выглядела, как белый
мужчина.
- Я понимаю.
Они показали мне его зубы, руки, объяснили, каким хорошим
производителем может он быть. Они вполне могли бы угодить тебе,
Доро. Они думали и рассуждали, почти так же, как и ты.
- Я сомневаюсь в этом, - добродушно заметил он. Он был
удивительно добродушен. Сейчас он находился в первой своей стадии:
он обольщал ее, так же как тогда, когда забирал ее из родного племени.
Не было сомнений по его собственному мнению, что он был чрезмерно
великодушен. Она убежала от него, сделав то, чего еще никто седлать не
мог, ускользнула из его рук больше чем на человеческую жизнь. Однако,
вместо того, чтобы убить ее, он начинает с ней все с самого начала, он
дает ей шанс вновь принять его, будто вообще ничего не случилось. А
это означало, что он хотел оставить ее в живых, если она подчинится
ему.
Ее же собственные чувство облегчения, исходящее из подобной
ситуации, заставило ее вздрогнуть. Она спускалась вниз по ступенькам,
ожидая смерти, готовая принять ее, и здесь он вдруг начинает вновь
искать ее расположения. И она должна ответить....
Нет. Вновь нет. Больше не будет никакого Витли.
А что потом?
- Итак, ты купила раба, который имел именно такие качества,
которые тебя устраивали, - сказал Доро. - Ты не можешь себе
представить, как много раз я делал подобные вещи.
- Я купила его в Новом Орлеане лишь только потому, что когда он
шел мимо меня, закованный в цепи, в загон для рабов, он обратился ко
мне. Он сказал: "Энинву! Разве эта белая кожа может прикрыть и твои
глаза?"
- Так он говорил по-английски?
- Нет. Но это был один из моих людей. Но не потомок, как я
думаю. Он был очень странный. В тот момент, когда он обратился ко
мне, он был вполне нормален. Он просто прочитал мои мысли. Рабы
проходили передо мной, все закованные в цепи, а стояла и думала: "Я
должна достать еще больше затонувшего золота со дна моря, затем
пойти к банкиру и переговорить с ним о покупке еще одного участка
земли, по соседству с моим. Я должна купить несколько медицинских
книг, чтобы прежде всего посмотерть, на что сегодня способны врачи...."
Поэтому я даже не видела рабов, проходивших передо мной. Я даже не
подумала о том, что могу забыть об этом. Я была белым очень долгое
время. Мне нужно было поговорить с кем-то о том, что он сказал мне.
- Итак, ты привела его домой и родила ему сына.
- Я бы родила ему много сыновей. Мне казалось, что его душа
вылечилась после всего того, что они сделали с ним на этом корабле. В
конце жизни, он почти все время был в полном рассудке. Он был
хорошим мужем, но он умер.
- От какой же болезни?
- Я не смола найти ни единой, известной мне. Он увидел своего
сына и сказал лишь одну фразу: "~Ифейнва!~ - что за ребенок". Я стала
называть так Сефена. Это стало как его второе имя. Затем Мгбада умер.
Иногда я бываю совсем негодным лекарем. А временами я не лекарь
вообще.
- Без всяких сомнений, этот человек прожил намного дольше и
лучше, чем если бы он оказался без тебя.
- Он был еще молодым, - сказала она. - И если бы я была таким
лекарем, как мне хочется стать, то он все еще был бы жив.
- А каков лекарь этот мальчик?
- Слабее меня, в некотором смысле. Слабее. Но у него есть
некоторые способности, доставшиеся от отца. Разве ты не
поинтересовался, каким образом он узнал тебя?
- Я подумал, что ты увидела меня и предупредила его.
- Я всего лишь рассказывала ему о тебе. И возможно, что он узнал
твой голос, услышав его звуки в моих собственных мыслях. Я не
спрашиваю его, что он слышит. Но ты ошибаешься, я не видела тебя до
твоего появления и не знала о нем. Да неужели он и на самом деле мог
подумать, что она останется здесь, чтобы ждать встречи с ним, и будет
держать около себя всех своих детей, чтобы он мог использовать их для
своих целей? Неужели он думал, что она так поглупела за эти годы? -
Иногда он может только лишь коснуться человека и определить, что у
него не в порядке, - продолжала она. - И если он говорит, что человек
нездоров, то значит так оно и есть. Но иногда он упускает некоторые
вещи, котрых я бы не упустила.
- Он еще молодой, - сказал Доро.
Она лишь пожала плечами.
- Доживет ли он до старшего возраста, Энинву?
- Я не знаю. Она чуть замешкалась, и перешла на шепот,
высказывая свою сокровенную надежду. - Возможно, что я родила сына,
которого мне не придется хоронить. Она подняла глаза и заметила, что
Доро очень напряженно наблюдает за ней. Во всем его облике
просматривался нарастающий голод, голод, который он постарался как
можно быстрее скрыть.
- А он может управлять чтением чужих мыслей? - спросил он почти
нейтральным голосом.
- Как раз в этом, он полная противоположность отцу. Мгбада не
мог управлять тем, что он слышал, так же как и Томас. Вот почему его
люди продали его в рабство. Для них он был просто колдуном. Стивен
должен делать попытки "слышать" чужие мысли. С момента его
переходного возраста это происходит уже не спонтанно, однако, очень
часто, когда он сам делает такие попытки, то из этого ничего не
выходит. Он говорит, что никогда неизвестно, в какой момент его
охватывает глухота.
- Ну, это еще вполне сносный недостаток, - сказал Доро. - Он
может быть бездеятелен временами, но он никогда не сойдет с ума под
давлением мыслей посторонних людей, которые могут обрушиться на
него.
- Я говорила ему об этом.
Наступила долгая пауза. Что-то надвигалось, и Энинву понимала,
что это касалось Стивена. Ей хотелось спросить, в чем дело, но когда
Доро сказал бы ей, то тогда она была бы вынуждена вступать с ним в
спор. А когда она....а когда она начала бы спорить, то наверняка сделала
бы ошибку, и он убил бы ее.
- Он для меня то же самое, чем был для тебя Исаак, - прошептала
она. Услышит ли он, что было в этих ее словах, ее мольбу о прощении?
Он долго смотрел на нее, будто она сказала что-то непостижимое,
и будто он пытался это понять. Наконец, он улыбнулся, слабо,
невыразительно и натянуто. - Думала ли ты когда-нибудь, Энинву, как
длинна сотня лет для обычного человека, или, скажем, полторы сотни
лет?
Она пожала плечами. Вздор. Он говорил сущий вздор, пока она
ожидала услышать, что именно он собирался сделать с ее сыном!
- Чем кажутся тебе проходящие годы? - спросил он. - Как дни? Как
месяцы? Что ты чувствуешь, когда старые друзья неожиданно стареют,
седеют и разрушаются?
И вновь она пожала плечами. - Люди становятся старыми. Они
смертны.
- Все, - согласился он. - Все, кроме тебя и меня.
- Ты умираешь постоянно, - сказала она.
Он встал и прошелся по комнате, чтобы сесть рядом с ней на софу.
Каким-то образом она удержалась, чтобы не вскочить и не отойти от
него. - Я никогда не умирал, - сказал он.
Она уставилась на один из подсвечников, стоявших сзади него, на
облицовке камина. - Да, - сказала она. - Я хотела сказать, что ты
постоянно убиваешь.
Он же промолчал. Она повернулась к нему лицом и заглянула в его
глаза, на этот раз карие и широко расставленные. У него были глаза,
скорее подходившие для большего по размерам человека, или это был
эффект от несоразмерности его тела. Они создавали фальшивое
выражение мягкости и доброты.
- Ты пришел сюда убивать? - спросила она. - Я должна умереть?
Мои дети должны стать племенными животными? Вот поэтому ты не
можешь оставить меня в покое!
- Почему тебе так хочется остаться одной? - спросил он.
Она прикрыла глаза. - Доро, скажи мне, что должно произойти?
- Возможно, что ничего. А возможно, со временем, я приведу
твоему сыну жену.
- Одну жену? - спросила, не веря своим ушам.
- Одну жену, прямо сюда, как было у тебя и Исаака. Я никогда не
приводил к нему женщин в Витли.
Да, это было так. Время от времени, он забирал Исаака с собой, но
он никогда не приводил женщин к Исааку. Энинву знала, что муж,
которого она любила больше всех на свете, произвел не одну дюжину
детей от других женщин. - И ты не заботился о них? - спросила она
однажды, пытаясь понять происходящее. Она же заботилась о каждом
своем ребенке и каждого любила.
- Я никогда не видел их, - ответил он. - Это его дети. Я произвожу
их под его именем. Он видит, что они есть, и что их матери хорошо
заботятся о них.
- Подумать только! В этот день она была очень огорчена и
разгневана на Доро, который сделал ее беременной, когда ее самому
последнему ребенку от Исаака было еще меньше года, она была
разгневана и за последовавшее за этим убийство высокой красивой
девушки, которую Энинву хорошо знала и любила. Девушка,
понимавшая, что должно случиться с ней, все еще продолжала
относиться к нему, как к любовнику. Это было непристойно.
- Но разве ты когда-нибудь видела, чтобы он пренебрегал нуждами
детей, которых он считал своими? - спросил ее как-то Исаак. - Ты когда-
нибудь видела, чтобы его люди оставались без земли или голодали? Он
всегда заботится о своей собственности.
В тот день, оставив Исаака, она много часов провела в облике
птицы, летала и разглядывала сверху раскинувшуюся внизу пустынную
землю, пытаясь мысленно отыскать среди многочисленных рек, озер, гор
и лесов на этом бесконечном пространстве хоть какой-нибудь уголок,
куда она могла бы сбежать, чтобы обрести умиротворение и ясность.
- Стивену всего девятнадцать лет, - сказала она. - Но он уже
мужчина. Я думаю, что и твои и мои дети растут очень быстро. Он был
мужчиной со времени своего переходного возраста. Но он все-таки еще
молод. Ты превратишь его в животное, если будешь использовать как
Исаака.
- Исааку было всего пятнадцать, когда я привел ему первую
женщину, - сказал Доро.
- Но до пятнадцати лет он был твоим. А Стивен будет для тебя
точно таким же диким племенем, как была я.
Доро согласно кивнул. - Для меня лучше получать их еще до
переходного вораста, или на его грани. А что еще ты можешь дать мне,
Энинву?
Она повернулась и с удивлением взглянула на него. Уж не
предлагает ли он ей сделку? Раньше он никогда не торговался. Он
говорил ей, чего он хочет, и лишь разрешал узнать, что он сделает либо с
ней, либо с ее детьми, если она не подчиниться.
Так что же, торговался он сейчас на самом деле, или лишь играл с
ней? Что могла она потерять, предположив, что он говорит это вполне
серьезно? - Приведи Стивену женщину, - сказала она. - Но только одну
женщину. Когда он будет постарше, воможно, могут появиться и другие.
- Ты воображаешь, что сейчас у него нет ни одной?
- Разумеется, я так не думаю, но этот выбор он делает сам. Я не
заставляю его быть просто производителем. И я не посылаю к нему
женщин.
- А он нравится женщинам?
Она удивилась сама себе, заметив, что слегка улыбается. -
Некоторым. Разумеется, нельзя сказать, что они вполне подходят ему.
Здесь есть одна вдова, которая уделяет ему много внимания. Она знает,
что она делает. Оставаясь один, он со временем найдет себе здесь
хорошую жену, когда ему надоест бегать по округе.
- Возможно, что я бы мог не так утомлять его.
- Я уже сказала тебе, если ты не остановишься, то превратишь его в
животное! - сказала она. - Разве ты не видел мужчин-рабов, которых в
этой стране используют как производителей? Ведь им никогда не
разрешалось узнать, что это такое, быть настоящим мужчиной. Они
лишены возможности заботиться о своих детях. Среди моего народа дети
считаются самым дорогим на свете, они дороже денег, дороже всего. Но
для этих мужчин, развращенных и распущенных своими хозяевами, дети
не значат почти ничего. Они лишь хвастаются ими перед другими
мужчинами. Один считает себя выше другого, потому что у него больше
детей. И при этом оба преувеличивают число женщин, которые этих
детей родили, никогда не делая для них ничего, что должен делать для
них отец, а хозяин, который совершенно равнодушно продает этих
коричневых детей, смеется и говорит при этом:"Вот видишь? Эти
ниггеры, они почти как животные!" Местные рабовладельцы откроют
кому угодно глаза на это, Доро. Так как же я могу пожелать подобной
жизни для собственного сына?
Наступила тишина. Он встал и с интересом прошелся по большой
комнате, разглядывая лампы, вазы и портрет красивой темноволосой
белой женщины с чуть торжественным выражением лица. - Это была
твоя жена? - спросил он.
Ей хотелось встряхнуть его. Она хотела использовать всю свою
силу, чтобы заставить его сказать, что он собирается делать. - Да, -
вместо этого прошептала она.
- И как, понравилось тебе это, быть мужчиной, иметь жену?
- Доро.....!
- Так как же, понравилось? Его нельзя было торопить. Он
наслаждался сам собой.
- Она была хорошей женщиной, и мы были довольны друг другом.
- И она знала, кто ты есть на самом деле?
- Да. Она и сама была несколько необычной. Она видела
призраков.
- Энинву! - едва не с отвращением выкрикнул он, разочарованный
и огорченный.
Она же не обращая внимания на его тон, продолжала смотреть на
картину. - Ей было всего шестнадцать