диктовали свои рапорты. Они рассеянно взяли бокалы и выпили их так, будто там была вода. Потом рядовой с подносом подошел к Джиму.
Джим покачал головой. Рядовой заколебался.
— Сэр, вы должны это выпить, — сказал он, — По указанию врача.
Джим снова покачал головой. Рядовой отошел. Через минуту он вернулся вместе с майором медицинской службы.
— Ну, майор, — сказал тот, протягивая Джиму бокал с подноса, — давайте-ка до дна.
Джим покачал головой, не отрывая ее от спинки кресла.
— Никакого толку, — ответил он. — От этого никакого толку.
Врач поставил бокал на поднос и наклонился к Джиму. Он осторожно большим пальцем придержал нижнее веко правого глаза, а указательным приподнял верхнее. Посмотрев секунду на зрачок, он отпустил руку и повернулся к рядовому.
— Ладно, вы можете идти, — сказал он.
Рядовой унес поднос с бокалами. Врач полез в карман форменного кителя и достал серебряную трубочку с кнопкой на боку. Он закатал Джиму правый рукав, приложил трубочку к руке и нажал на кнопку.
Джим почувствовал что-то вроде прохладных брызг на коже. В нем наконец проснулись эмоции.
— Что вы делаете? — воскликнул он, с трудом поднимаясь на ноги. — Мне нельзя сейчас выбывать! У меня еще два корабля не вернулись, «Прекрасная Дева» и «Ласточка»... — Комната вокруг него начала крениться. — Вы не можете... — Язык у него стал заплетаться, и слов было не различить. Комната качнулась и поплыла: он почувствовал руки врача, не давшие ему упасть. Сознание ускользнуло от него, и ловушка темноты захлопнулась.
Судя по всему, он спал довольно долго и проснулся не у себя в постели, а на больничной койке. Еще почти неделю его не выписывали. За время, которое он провел, тихо лежа в больнице, Джим лучше разобрался в себе. Выписавшись, он отправился на поиски Мэри Гэллегер.
Он нашел ее на секретной площадке, где Бюро гериатрии исследовало «Охотника на бабочек». Мэри работала с командой, которая этим занималась, и какое-то время с ней нельзя было связаться; а без ее допуска Джим не мог ее увидеть.
Джим терпеливо ждал в серебристой, едва освещенной приемной, пока не подошел молодой человек, который провел его внутрь громадного здания, где лежал «Охотник на бабочек». Корабль казался намного меньше в таком помещении, окруженный громоздким оборудованием. У большинства из тех, кто работал над старым кораблем, был, похоже, обеденный перерыв. Всего несколько человек возились с приборами у корпуса. Проводник Джима прокричал что-то в открытый люк «Охотника на бабочек» и ушел. Мэри вышла наружу и поздоровалась с Джимом.
Под глазами у нее были темные круги, и, несмотря на свободную рубашку и брюки, заметно было, что она похудела.
— Я слышала про «Ласточку» — мои соболезнования, — сказала она.
— Да, — мрачно отозвался Джим, — считается, что она уплыла в глубь территории лаагов. Беспилотные зонды ее не нашли; возможно, ее захватили лааги.
Мэри посмотрела на него в упор.
— Вас именно это мучает, верно? — спросила она. — То, что вы не знаете, живы были пилот и стрелок или нет. Если они погибли, то больше уж ничего не поделаешь. Но если нет... и мы никогда не узнаем, что с ними стало...
Он умоляюще покачал головой, и она остановилась.
— «Прекрасная Дева» спокойно добралась домой, — хрипло сказал он. — Но вообще я пришел к вам поговорить не о подразделении.
— Я знаю, — Мэри посмотрела на Джима с мягкостью, которой он прежде в ней не замечал. — Вы хотели поговорить о Рауле Пенаре, верно?
— Я не мог ничего узнать. Он... он жив?
— Да, — ответила Мэри. — Он жив.
— И получается у вас до него достучаться? Я вот о чем подумал, — продолжал он быстро, — пока лежал в госпитале; я наконец понял, зачем он читал стихи и всякое такое. Я думаю, что он это начал нарочно. Чтобы напомнить себе, куда он хочет вернуться. Чтобы это все время было у него в голове — чтобы не сдаться.
— Верно, — кивнула Мэри. — Он хотел не дать себе сдаться.
— Я так и думал. Вы были правы, — Джим взглянул на нее с мрачноватой ухмылкой: — Я и сам пытался сдаться. Или найти что-нибудь такое, что вывело бы меня из игры. Вы были целиком и полностью правы. Я действительно драконоборец. Я таким родился, и тут уже ничего не поделаешь. Я хочу прорваться сквозь лаагов или обойти их и покончить с этой смертоносной патовой ситуацией. Но мне столько не прожить. Никому столько не прожить. Поэтому я и хотел сдаться.
— А теперь не хотите?
— Нет, — протянул Джим, — не хочу. Тут уж ничего не поделаешь, но я буду продолжать надеяться на чудо.
— Чудеса — дело времени, — ответила Мэри. — Стать миллионером за две минуты практически невозможно, а за двести лет — почти неизбежно. Вот чего добиваются люди вроде меня. Если бы мы все жили так же долго, как Пенар, мы могли бы добиться куда большего.
— Он жив! — удивленно покачал головой Джим. — Он и вправду жив! Я и верить в это не хотел, настолько это было невероятно! — Он перебил себя: — А он...
— В своем уме? Нет, — отозвалась Мэри. — И не думаю, что мы чем-нибудь сможем ему помочь. Но может, я и ошибаюсь. Как я уже сказала, со временем любая невозможность становится возможной. — Она отошла от открытого люка «Охотника на бабочек» и показала рукой внутрь кабины. — Хотите зайти?
Джим заколебался.
— У меня нет допуска для этого проекта, — начал он.
— Насчет этого не беспокойтесь, — прервала его Мэри. — Это просто чтобы пресса нас не беспокоила, пока мы не решим, что со всем этим делать. Заходите.
Она прошла внутрь, Джим за ней. Древний металлический коридор, ведущий к кабине пилота, сиял чистотой, как какой-нибудь экспонат в музее. Повсюду висели магнитные лампы, но не меньше света пробивалось сквозь проломы и повреждения, нанесенные оружием лаагов. Кабина выглядела как развалины, но очень аккуратно прибранные. Приборы и панель управления были почти уничтожены, а от пилотского кресла осталась только половина. На полу посреди кабины стоял черный ящик, явно современный, который выглядел здесь очень неуместно. Он был подсоединен к переборке толстым серым кабелем.
— Так я был прав, — сказал Джим, оглядевшись. — Ни одно живое существо не может это пережить. Это контрольный центр вел корабль и был вторым «я» Пенара, так ведь? На самом деле он не выжил?
— И да, и нет, — ответила Мэри. — Вы были правы насчет того, что контрольный центр каким-то образом впитал личность Пенара. Но вы оглядитесь повнимательнее. Контрольные центры — это живая ткань, плавающая и растущая в питательном растворе, а здесь за ней некому было ухаживать. Разве могла она выжить в такой обстановке?
Джим осмотрел изодранные и разбитые внутренности кабины. Его пробрал озноб, и он снова подумал о большом призрачном каноэ из легенды, которое плывет по небу среди белоснежных облаков со своей мертвой командой домой, на новогодний праздник, к живым друзьям и родным.
— Нет... — выговорил он онемевшими губами. — Но... где же он тогда?
— Здесь! — и Мэри стукнула кулаком по металлической переборке, к которой был подсоединен серый кабель. Отзвук удара загудел у него в ушах. Мэри серьезно взглянула на Джима.
— Вы правильно поняли, — сказала она, — что контрольный центр стал Пенаром — он был Пенаром после того, как тот умер. Не просто записью его памяти, но и его жизненной искрой, способной принимать решения. Но и это было только половиной чуда. Живая ткань в контрольном центре тоже должна была умереть, и она знала, как и сам Пенар знал, что не дотянет до дому. Но Пенар был полон решимости и нашел выход.
Она остановилась и посмотрела на Джима в поисках подтверждения, что он ее понял.
— Продолжайте, — сказал Джим.
— Контрольный центр, — сказала Мэри, — соединен с системой управления кораблем промежуточным твердым элементом, который положил начало всем неодушевленным компьютерам в современных кораблях. Связь проходила от живого вещества сквозь зону действия физики твердого тела к электронным и механическим системам управления.
— Я знаю, — сказал Джим. — Нас этому учили...
— Жизненная искра Рауля Пенара, подталкиваемая его абсолютной решимостью попасть домой, перешла от него к живой ткани полуодушевленного контрольного центра, — продолжала Мэри, будто Джим и не открывал рта. — А там она путем некой нейробиологической реакции вошла в поток импульсов внутри элементов твердого тела. После этого уже ничто не мешало ей перейти во все взаимосвязанные твердые тела корабля.
Мэри обвела движением руки разрушенную кабину пилота.
— Вот это, — сказала она, — Рауль Пенар! И это! — Она еще раз стукнула в переборку над черным ящиком. — Человеческое тело умерло. Ткани в контрольном центре умерли. Но Рауль все-таки попал туда, куда он так долго стремился!
Мэри замолчала. Ее голос постепенно угас в тишине кабины.
— И таким образом, — продолжила она уже спокойнее, — он подсказал разгадку проблемы, над которой мы в Бюро уже давно бились. Мы открыли путь потоку накопившихся теорий и исследований. Мы давно пытались выяснить, может ли жизненная сущность человека существовать вне зависимости от обычного биохимического человеческого организма; теперь мы это знаем. Нам потребуется время, но рано или поздно ни одна искра жизни не будет погашена, если только живое существо само этого не захочет.
Джим слушал ее вполуха. У него появилась мысль настолько горькая, что отнес в горле возник комок.
— А Пенар знает? — спросил он наконец. — Вы сказали, что он не в своем уме. Но он знает, что добрался? Он знает, что уже дома?
— Да, — сказала Мэри. — Мы думаем, что знает. Послушайте...
Она отвернулась от Джима и заговорила так, как будто Рауль был где-то за углом, внутри кабины.
— Рауль? — позвала она.
...И голос Рауля Пенара тихо зазвучал из корпуса корабля со всех сторон от них, так, как будто он говорил сам с собой, но тише, спокойнее, чем раньше. Рауль снова читал стихи Уильяма Генри Драммонда. Но на этот раз стихи были на чистом английском, и тени акцента не слышалось в словах...

Дух гор сегодня с нами говорит,
Хоть грустен глас его, он память воскрешает,
Видения охоты средь древних Лорентид,
Когда летели мы, оленей догонял.
И дальше мчится память, как сладкий сон маня,
Мы слышим весел плеск...

Он продолжал, почти шепча себе под нос блаженным тоном. Джим поднял глаза и увидел странный жесткий взгляд Мэри, какого он прежде у нее не замечал.
— Похоже, вы меня не совсем поняли, — сказала она, — не уловили, что я имела в виду. Вы один из лучших наших людей, настоящий рыцарь. Все мы рано или поздно мечтаем стать подобными, но лишь один из миллионов рождается таким.
Джим взглянул на нее в упор.
— Я же сказал вам, меня уже не переделаешь.
— Я не об этом, — отозвалась Мэри. — Вы хотели сражаться с драконами, но жизнь для этого слишком коротка. А что теперь?
— Теперь? — повторил Джим, уставившись на нее. — Вы имеете в виду меня?
— Да, вас. — Выражение ее лица было странным и напряженным, а голос, казалось, плыл поверх потока слов из черного ящика. — Что вы собираетесь делать через тысячу лет?

Глава пятая

У Джима накопилось больше месяца отпускного времени, и он решил воспользоваться этим: отправиться куда-нибудь, где под ногами горячий песок, а в воздухе пахнет морем. Он хотел забыть о космосе, о Рауле Пенаре и «Охотнике на бабочек»; он хотел забыть о старых канадских песнях и стихах и о Мэри Гэллегер. Больше всего он хотел забыть об их последнем разговоре. Он убеждал себя, что хочет думать о женщинах, песнях и вине. Но он лгал сам себе. Надеясь, что песок, соленый бриз и женские ласки выжгут из его памяти все, что он хочет забыть, Джим отправился в маленькое местечко в Нижней Калифорнии под названием Баррес де Ихо и остановился в гостинице. Там он нашел все, что хотел, даже рыбачью лодку напрокат, чтобы ловить рыбу-парус и тарпона. А еще в гостинице был бассейн, где он встретил туристку по имени Барби Новак. Она вполне отвечала его идеалам красоты и была в восторге, узнав, что он, пограничный пилот, в отпуске.
Дни и ночи слились в нечто приятно туманное. Барби была рядом с ним, пока ей не пришла пора возвращаться домой. А потом Джим встретил девушку по имени Джоан Такари. Однако утром, когда она ушла, а он очнулся на пляже, надеясь, что она благополучно добралась домой, он вдруг обнаружил, что не помнит, как она выглядела.
Тогда он перестал искать женщин и стал проводить время в одиночестве. Лежал на пляже и слушал шум волн или сидел на скалах и смотрел вниз на ту часть берега, где не было пляжа, наблюдая, как прибой белой пеной разбивается об иссиня-черные валуны.
Не то чтобы он хотел жить вечно, но слова Мэри не выходили у него из головы. Каким-то образом они проникли в пустоту внутри него, и в эту темную пещеру пробился лучик света.
Он мечтал о космосе и рвался туда с тех пор, как осознал его существование, а случилось это раньше, чем он мог вспомнить. Вся его жизнь была устремлена в космос. Это было его место, здесь он мог чего-то добиться, сделать что-то, что останется на века. Что он хотел сделать и как, он не знал, но чувствовал себя как человек, который стремится к вершине горы, такой далекой, что в детстве она казалась ему лишь облачком на горизонте. Но эта гора была все там же, день за днем, и однажды он двинулся к ней.
Джим не знал, что ждет его на пути. Но он был полон решимости идти вперед и найти именно ту вершину, о которой мечтал. Просто надо было все время идти вперед. Так он никогда не заблудится, потому что все дороги ведут туда. В конце концов он понял, что все дороги — это части одной и той же дороги — Вечной Дороги, как он ее назвал.
Так что однажды утром он уехал из гостиницы и вернулся на базу, на место своей службы, в горах неподалеку от Денвера. В офицерском общежитии ему передали сообщение от генерала Моллена: «Как только вернешься, позвони мне».
Он так и сделал, и его соединили с генералом.
— Ну, как рыбалка? — спросил Моллен.
— В порядке, сэр, — ответил Джим. — Я думал остаться подольше, но отпуск надоел мне раньше, чем я думал. Хочу приступить к работе.
— Рад слышать, — сказал Моллен. — Мне надо с тобой об этом поговорить. Давай-ка поужинаем сегодня в офицерском клубе.
Что должен ответить майор, когда генерал приглашает его на ужин?
— Спасибо, сэр, с удовольствием поужинаю с вами. В котором часу, сэр?
— В девятнадцать ноль-ноль. Встретимся в баре.
— Да, сэр. Спасибо.
Джим готов был спорить на что угодно, что генерал опоздает как минимум на четверть часа, а то и на час. Но сам он на всякий случай пришел в клуб на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Для бара это было горячее время, и небольшой зал, в котором он находился, был полон народу. Джиму повезло, и он нашел место у изгиба подковообразной стойки как раз напротив входа, так что ему был виден не только вход в бар, но и дверь клуба.
— Рад снова видеть вас, майор, — сказал сержант за стойкой.
— И я тебя, Ли, — отозвался Джим. Они были знакомы, но такой обмен приветствиями был традицией между барменом и пограничными пилотами — никто из них не был уверен, увидит ли он еще когда-нибудь клуб.
— Имбирное пиво, — сказал Джим. — Со льдом.
— Сию секунду, сэр.
Джим сел у стойки, потягивая имбирное пиво и поглядывая на вход в ожидании Моллена. Подошел Джереми Тиклер, который тоже командовал эскадрильей на границе и проходил вместе с Джимом офицерскую подготовку. Они заговорили о службе, и Джим рассказал ему об обеде с генералом.
Ровно в 19.00 входная дверь открылась и вошел Моллен.
— Извини, Тик, он уже пришел, — прервал Джим своего собеседника. — Увидимся позже.
— Будем надеяться, — протянул не вполне трезвый Тик и отсалютовал уходящему Джиму бокалом.
— О, ты уже здесь, отлично, — сказал Моллен, меняя направление. — Тогда пойдем прямо в столовую.
Джим последовал за ним к столовой, где их встретил дежурный и провел в тихую часть зала, к столику, который конечно же уже ждал генерала и его гостя.
— Мне простой бурбон. Без льда, воды, содовой, без ничего, — сказал генерал.
— Есть, сэр, — ответил дежурный и через пару минут сам принес заказанный напиток. За ним шел официант.
— Мы еще не хотим обедать, — сказал Моллен официанту. — Подойдите минут через двадцать.
Дежурный и официант ушли.
— Ну, за успешную рыбалку, — Моллен поднял бокал. Джим из вежливости составил ему компанию.
Они говорили о рыбалке до тех пор, пока генерал не выпил половину второго бурбона, но Джим уже к концу первого понял, что Моллен тянет время. Он не мог изменить ситуацию и ждал, пока его начальник не доберется до сути.
— А вон Мэри Гэллегер, — генерал перебил сам себя посредине второго бокала. Он показал на танцевальную площадку, вокруг которой располагались столики.
Джим оглянулся — это и вправду была Мэри, с незнакомым ему майором. На плечах у майора красовались эполеты со шнуром, а это значило, что он состоял в адъютантах у какого-то высокопоставленного офицера. Пара как раз садилась за столик на виду у всех, на краю танцплощадки.
— У нее теперь на базе своя собственная рабочая территория, там стоит «Охотник на бабочек», и своя команда, — сказал Моллен.
— Да, сэр, — отозвался Джим. Они отвлеклись от Мэри и ее спутника и через стол посмотрели друг на друга.
— В этом замешана политика, — сказал Моллен и глотнул из бокала. — Тебе приходилось сталкиваться с политиками, Джим?
— К счастью, сэр, мне это не по чину, — ответил Джим.
— Ты зря так уверен, — произнес Моллен. Его бульдожья физиономия, обрамленная шапкой все еще темных волос, была очень серьезна. — Считается, что мне это тоже не по чину. Но то, что они делают с армией вообще, касается всех и каждого из нас. Вот и тот факт, что Мэри и ее лаборатория, как они это называют, сидят у нас на базе, — это тоже вопрос политики.
— Неужели, сэр? — Джим ничего не знал о Мэри и лаборатории, он просто проявлял вежливость. Похоже, генерал все еще вел светский разговор.
— Именно. И это касается и меня, и тебя, — сказал Моллен. — Они устроили ужасный скандал, когда узнали, что я разрешил тебе уйти в отпуск. К счастью, они ко мне прислушались и поняли, что если внезапно отозвать тебя, это привлечет больше внимания, чем если позволить тебе вернуться, когда захочется. Да я тебя знаю, вряд ли бы ты там долго просидел.
— Да, сэр, — сказал Джим, совсем уж ничего не понимая.
— И я был прав. Ты здесь, и ничего не случилось; но больше, боюсь, тебе уже никуда вырваться не удастся. Теперь, если ты куда-нибудь отправишься с базы, с тобой поедет пара ребят из Секретной службы.
Джим изумленно уставился на него.
— С чего это, сэр?
— Я же сказал, — политика. Так уж вышло, что «Охотник на бабочек» вернулся домой через североамериканский сектор границы. Это значит, что Рауль Пенар и весь научно-исследовательский потенциал, заключенный в его разуме, что продолжает жить внутри металла корабля, принадлежат этому континенту. Но это также значит, что Пенар, корабль, Мэри Гэллегер и ты имеют огромную ценность для наших партнеров, которые охраняют другие секторы границы. Если, конечно, они о нем знают. Но общее мнение таково, что если они и не знают пока, то скоро узнают. Кроме того, все, кто в курсе дела, считают, что слишком многое на кону и нельзя полагаться на случай. Может, Мэри намекнула тебе — существует возможность бессмертия или, по крайней мере, жизни, продолжительность которой не связана с тем, сколько выдержит тело. Но кроме того открываются неограниченные возможности строительства кораблей и другой техники, если не надо учитывать необходимость защиты жизни экипажа при высоких ускорениях.
Генерал сделал еще глоток из бокала.
— Может, война с лаагами и превратила все народы Земли в союзников, — продолжил он, — но межнациональное соперничество все еще существует, и многие только и ждут дня, когда смогут возобновить прежнюю гонку между странами. Так что все вы теперь под особой охраной.
— Но я всего лишь слушал Пенара, пока мы вели его обратно!
— И видел его корабль. И слышал его опять уже на Земле. И Мэри Гэллегер летела с тобой, а значит, ты мог подхватить у нее кое-какие догадки и идеи насчет Пенара. Нет, Джим, если ребята наверху — политики, которые принимают такие решения, — решили, что ты теперь под охраной, — значит, ты будешь под охраной.
— Но уходить с базы мне можно, если со мной секретные агенты?
— Я этого не говорил, — ответил Моллен. — Вообще-то я не уверен, что тебя куда-нибудь выпустят, разве что в Вашингтон, доложить начальству или что-нибудь в этом роде.
— Понятно, сэр, — мрачно ответил Джим.
— Крепись, — продолжил генерал, — это еще только начало. Тебе не только не дадут покидать базу, тебе еще и на базе не позволят ходить куда попало и общаться с кем попало. Ты переедешь в особое жилое помещение при этой лаборатории, о которой я говорил; Мэри и ее команда живут там же. А в рабочее время ты будешь при мне — я лично за тебя отвечаю.
— Сэр, но вы же не можете выводить эскадрилью на границу вместе со мной! — возмутился Джим. — Стрелок-генерал, разве такое бывает? Эти шишки, о которых вы говорите, не могут такого требовать!
— А они и не требуют, — буркнул Моллен. — Не я буду с тобой, а ты со мной.
Джим сначала не понял, что генерал имеет в виду. Наконец он в изумлении уставился на своего собеседника.
— Сэр, не может же... Вы что, хотите сказать, что меня отстраняют от полетов?
— Именно, — ответил Моллен. — С завтрашнего дня ты въезжаешь в офис в моем штабе и занимаешь пост начальника секции.
— Но, сэр, — сказал Джим, — должен же быть какой-то другой способ! Я пилот, я ничего не знаю о штабной работе. Разве нельзя...
Но Моллен уже не слушал. Он скользил взглядом по комнате явно в поисках официанта. Официанта не было, но уже через минуту дежурный покинул свой обычный пост у входа и поспешил к ним.
— А, Свен, — сказал ему Моллен, — не хотел тебя беспокоить, но не мог бы ты подойти к Мэри Гэллегер — ты ведь ее знаешь? Отлично! Спроси ее, не присоединится ли она к нам на пару минут? Долго мы ее не задержим, так ей и скажи.
— Конечно, генерал.
Дежурный отправился исполнять поручение. Они увидели, как он наклонился к Мэри Гэллегер, и через минуту она и ее спутник отодвинули стулья и встали из-за стола.
— Черт побери, а верный пес ее мне зачем? — проворчал Моллен.
Но майор со шнуром просто проявлял вежливость. Мэри направилась к ним через площадку, а он снова сел за стол. Джим и Моллен в свою очередь поднялись на ноги. Мэри подошла к ним, и они все вместе сели за стол.
— Джим только что из отпуска, — сказал Моллен Мэри. — Я как раз ему объяснял, что он поселится у вас и будет командовать секцией в штабе. Конечно, Джим, мы заодно сделаем тебя полковником.
— Да я бы лучше остался майором, сэр, — отозвался Джим.
— Все еще надеешься вернуться к своей эскадрилье? Не беспокойся, если уж представится возможность, мы тебя и так пошлем, даже если ты будешь первым подполковником, когда-либо командовавшим пограничной эскадрильей из пяти кораблей.
— Спасибо, сэр, — ответил Джим, не особенно вслушиваясь в то, что говорит генерал. Он смотрел на Мэри. На ней было светло-голубое коктейльное платье, из-под рыжеватых волос виднелись серьги в виде неровных обломков камня наподобие аквамарина.
Ей это шло, у нее была хорошая фигура. И Джим снова подумал, что это женщина абсолютно не его типа. Ее лицо с правильными чертами и голубовато-зеленые глаза постоянно бросали вызов всему миру, в том числе и ему, хотя для этого не было причин.
Сейчас, правда, она выглядела усталой.
— Вы, похоже, зря времени не теряли, — сказал он ей, не придумав ничего лучшего. Моллен наконец поймал официанта и послал его за бокалом того же белого вина, что Мэри пила за своим столиком.
— Верно, — ответила Мэри, — но зато теперь мы все наладили, и дела сдвинулись с места. Я вас часто дергать не стану, но время от времени будут возникать проблемы, и нам понадобится ваша помощь, если вы не против.
— Он не будет против, — сказал Моллен. — Он будет счастлив вырваться из-за конторского стола.
— А как Рауль? — поинтересовался Джим.
— Все еще счастлив, что попал домой, по-моему, — ответила Мэри. — Он уже не так много говорит, но это, я думаю, потому, что та часть рассудка, что сохранилась от него в корабле, целыми днями мечтает. У нас ведь он не весь, то есть даже разум его не весь, а только та его доля, которая так рвалась домой. Это мы как раз выяснили. Вовсе не обязательно, чтобы весь разум перемещался в неодушевленный объект...
Она замолчала. Подошел официант с вином.
— Спасибо.
— К вашим услугам, мэм.
— ...Видите ли, — продолжила она, — мы начинаем разрабатывать теорию, которая может объяснить массу фольклорных историй, обычно считавшихся предрассудками. Полтергейсты, например, дома с привидениями и тому подобное.
— Объясните ему почему, — сказал Моллен.
Она огляделась.
— Тут очень уж много народу...
— Не беспокойтесь. Этот угол чист, и здесь работает искажатель. Даже тот, кто сидит в метре от нас, может расслышать наши голоса, но не разберет, о чем мы говорим. Кроме того, обратите внимание, что вокруг нас все столики пустые, а в следующем ряду за каждым столиком сидят один-два офицера и не едят, а просто сидят с бокалами. Уж поверьте, мы надежно защищены; и я хочу, чтобы он все узнал, прежде чем отправится в эту вашу пещеру Аладдина.
— Как скажете, сэр. — Перед «сэр» была небольшая пауза. Мэри явно еще не привыкла к военным порядкам. — Понимаете, Джим, сам факт существования Пенара в этом корабле доказывает, что разум может существовать вне материи, хотя он инстинктивно стремится при любой возможности найти себе материальный сосуд.
Джим кивнул.
— Но вот потом мы наткнулись на настоящую сенсацию. Дело в том, что не обязательно отдельно существовать должен целый разум. При обычных условиях разум пойдет практически на все что угодно, лишь бы не покидать тело, в котором он развился от искры сознания в зародыше до сложной индивидуальности человека или животного. Как правило, он лучше дотянет до смерти, чем покинет тело. Но при некоторых глобальных потрясениях разум или его часть постарается избежать невыносимой ситуации. Вы понимаете, что я имею в виду?
— То есть в состоянии ли я разобрать ваши объяснения? Да, в состоянии.
На лице Мэри мелькнуло недоумение.
— Прошу вас... — сказала она.
— Черт возьми, кончай обижаться, Джим, — добавил Моллен. — Сейчас не время и не место.
— Да, сэр. Прошу прощения, — Джим посмотрел на Мэри, — не знаю, что на меня временами находит. Все это очень интересно, и я готов слушать дальше.
— Очень важно, чтобы вы все поняли, — сказала Мэри. — Я привела в качестве примера полтергейсты. Большая часть полтергейстов связана с молодыми девушками. В некоторых случаях было установлено, а в других само собой подразумевалось, что вызывавшая это явление девушка была несчастна. Насколько я знаю, никто еще не научился устанавливать степень подобной несчастливости.
— Да, я что-то такое слышал или читал, — сказал Джим.
— Ну так вот, — продолжила она, — случай Рауля помогает нам по-новому взглянуть на то, что происходит с полтергейстами, если их действительно вызывают девочки, которые ощущают себя несчастными. Согласно тому, что мы выяснили насчет Рауля, можно предположить, что не весь разум, а только часть его вырывается наружу от напряжения, которое испытывает человек, попавший в невыносимое положение. Эта вырвавшаяся часть, поскольку она не является целостным разумом, искалечена, неполноценна. Она ведет себя как неразумное животное или сумасшедший человек, то есть просто реагирует на внешние раздражители. Это, конечно, только догадка, и она может быть совершенно неверной.
— Звучит, однако, логично, — заметил Джим.
— Эту же теорию, наверное, можно распространить на некоторые виды сумасшествия вообще, — сказала Мэри. — Но это уже из области фантазий, и мы занимаемся не этим — мы хотим повторить феномен Пенара. Проблема в том, что во всех предыдущих работах и теориях нет абсолютно ничего, что могло бы нам помочь. Единственная база, которая у нас есть, это его случай, показавший, что человеческий разум не только способен существовать вне тела; он может закрепляться в материальных объектах и управлять ими. Мы можем только гадать, как он управляет ими, напрямую или через приборы на этих объектах.
— То есть управляло ли сознание мертвого Рауля двигателями или он просто толкал корабль в пространстве одной силой разума?
— Возможно, он был способен делать и то и другое, — заметила Мэри. — Вообще-то в случае Рауля кое-какие данные указывают на то, что он двигал корабль силой разума. Этим кораблем, особенно в конце пути, просто невозможно было управлять механически. Да, кстати, не могли бы вы перестать говорить о Рауле так, будто он мертв? Для меня он жив, да и для всех, кто со мной работает.
— Хорошо, — ответил Джим.
— Вы явно имеете в виду — ничего хорошего, — сказала Мэри с раздражением в голосе. — Я отлично знаю, что вы думаете, когда вот так выдвигаете подбородок и смотрите в потолок с мученическим видом. Говорю вам, это очень важно, чтобы те, кто с ним работает — а вы будете иногда с ним работать, хотя мы постараемся вас особенно не беспокоить, — не думали о нем как о мертвом. Мы ведь не думаем, что мы сами как-то по-особенному живы? Просто мы в одном состоянии, а он в другом.
— Мне показалось, вы сказали, что он даже не целый разум, — пробормотал Джим. Тем не менее он почувствовал смущение. — Ладно, еще раз извините. Я постараюсь думать о нем как о живом.
— Отлично, — сказала она. — Вы всем нам очень этим поможете.
— А чего конкретно вы от меня хотите? — спросил Джим. — Я как раз говорил генералу Моллену, что не знаю, какой от меня может быть толк.
— Мы пока не знаем, — ответила Мэри. — Мы идем вслепую, проверяем сначала одну теорию, потом другую. Для проверки некоторых теорий нам потребуется ваша помощь. Например, один из важнейших факторов происшедшего — любовь Рауля к своему кораблю. Вы бы могли сказать, что любите «ИДруг», Джим?
Она задала вопрос чрезвычайно серьезным тоном.
— Ну конечно, как моряк любит свой корабль, — ответил он. — Может, даже больше — когда мы в космосе, «ИДруг» практически часть меня. Наверное, это как любить собаку. Разве с вами такого не бывало, Мэри? Разве вы не любили свой первый велосипед или какого-нибудь домашнего питомца?
— Нет, — сказала Мэри. — Любить кусок металла — это как-то дико, и я не тот человек, чтобы заводить домашних животных, а уж тем более любить их.
— Вы сказали, что хотите, чтобы я испытал эти теории? — спросил Джим.
— Да.
— На Рауле?
— На Рауле. Может быть, и на самом себе, в качестве контрольного объекта — вы, похоже, воспринимаете свой корабль также, как он воспринимает свой. Мы сравним реакции и, может быть, что-нибудь обнаружим.
— Вы же сказали, что он теперь куда меньше разговаривает. Он ответит, если вы с ним заговорите?
— Вроде бы он отвечает, — сказала Мэри. — Похоже, что это зависит от того, как наши вопросы связаны с тем, о чем он сейчас думает или мечтает. Иногда у нас получается воссоздать для него пограничную ситуацию, и это помогает прорваться к нему и добиться ответной реакции. Надеюсь, вы сможете нам в этом помочь.
— Конечно, я сделаю, что смогу.
— Ну ладно, вас ждет ужин, да и мы тоже еще не ели, — заметила Мэри. — Когда закончите, подходите ко мне, и я вас проведу по нашей лаборатории.
— Хорошо, — отозвался Джим.
— Даже отлично, — сказал Моллен, — потому что не знаю как вы, а я умираю с голоду. Мы сейчас прямо и закажем. Мэри, подходите к нам, когда поедите, — думаю, мы закончим раньше.
— Как хотите.
Она встала, мужчины тоже. Как только Мэри пошла через площадку и Джим с Молленом снова сели, к ним подлетел официант, похоже, дежуривший где-то неподалеку.
Поев, они еще с полчаса разговаривали, пока Мэри и ее спутник заканчивали обед. К счастью, день был будничный, не играл оркестр, так что танцплощадка оставалась свободной, и им все хорошо было видно. Джим, впрочем, подозревал, что даже если бы было полно танцующих, им бы дали знать, как продвигаются дела за другим столиком. Но вот Мэри отодвинула тарелку, сказала несколько слов своему спутнику, встала и подошла к Джиму.
Они прошли несколько кварталов по освещенным улицам базы до более старой ее части.
Остановились у четырехэтажного деревянного здания, в котором раньше, видимо, располагались офисы. В некоторых окнах горел свет. Мэри отперла высокую деревянную дверь.
Они ушли в сторону от уличного освещения, и Джим, задрав голову перед тем, как зайти внутрь, смог разглядеть в чистом ночном небе звезды над вершинами гор. Мысли о космосе внезапно пронзили его с такой остротой, что он ощутил внутреннюю боль. Потом он вслед за Мэри зашел в здание, и дверь за ними закрылась.
Маленькая комната, в которой они оказались, была ярко освещена. Скорее даже это были две комнаты: от входа до двери в противоположной стене тянулся прозрачный экран от пола до потолка. За экраном виднелись одиночный стол, одиночный стул и одинокий сержант с пистолетом в кобуре. Ощущение тесноты усугублялось ярким светом, низким потолком и слабым запахом лака.
— Ваши документы, мэм? Сэр?
Голос сержанта донесся до них через громкоговоритель в потолке. Мэри порылась в большой бежевой сумке, висевшей у нее на левом плече, и достала два серебристых удостоверения с фотографиями.
— Благодарю вас, мэм. Сэр.
Дверь в задней стене распахнулась. Перед тем как пройти дальше, Мэри протянула одно из удостоверений Джиму.
— Вот, возьмите, лучше вам держать это при себе.
Джим взял удостоверение. Фотография на нем была такая же, как на его обычном, действительном для всей базы. Он сунул удостоверение в бумажник и прошел вслед за Мэри. Дверь закрылась за ними.
Они очутились в помещении, которое на первый взгляд показалось Джиму огромным. Он с удивлением заметил, что деревянная передняя стена здания, впрочем, как и боковые, была укреплена бетонными блоками в четыре фута толщиной, надежно скрепленными цементом. Они при этом словно оказались внутри огромной пещеры. В трех этажах над ними горели несколько отстоящих друг от друга прожекторов, усиливая иллюзию огромного пустого пространства.
Часть здания слева от Джима также была поделена на комнаты и офисы. Высотой с те же четыре этажа, что и первое здание, это напоминало башню, построенную внутри пещеры. Во всех помещениях горел свет, но людей видно не было. Мэри протянула руку и коснулась соседней стены. Лампы вспыхнули в пещере как на третьем этаже, так и у потолка.
Освещение настолько усилилось, что на какое-то время Джим был ослеплен и не мог ничего разглядеть. Потом он посмотрел вверх и заметил, что на уровне четвертого этажа висят разные краны и толстые канаты. Тогда он понял, зачем укрепили стены, — здание обвалилось бы при поднятии грузов, на которые явно была рассчитана эта техника.
Но по-настоящему он удивился, когда взглянул на открытое пространство пола. Там стоял не только «Охотник на бабочек», корабль, который был Раулем Пенаром, но и еще один корабль, который он сразу узнал.
— У вас здесь «ИДруг»!
Эхо в пустом помещении превратило его восклицание в крик.
— Конечно, — ответила Мэри. — Ваш корабль связан со спасением Рауля. Мы ничего не знаем, так что мы работаем со всем, что хоть как-то может помочь.
Джим инстинктивно подошел поближе к «ИДругу» и положил руку на отполированный изгиб носовой части.
— Она тебя не обижает, малыш? — прошептал он так тихо, чтобы не услышала даже Мэри Гэллегер. Прикосновение к металлу, казалось, придало ему уверенности.
Джим повернулся к «Охотнику на бабочек». В отличие от оборудования, корпус корабля не ремонтировали и даже не чистили.
— Похоже, вы не хотели рисковать и менять слишком многое в корабле Пенара, — сказал Джим, обернувшись к Мэри, и голос его прозвучал слишком громко в пустом помещении. — Он выглядел точно так же, когда мы впервые увидели его по ту сторону границы.
— Да, — ответила Мэри. Она подошла поближе и теперь стояла в шаге от него и его корабля и в полудюжине шагов от корабля Рауля. — Нам пришлось взять немного образцов для исследований, но в остальном мы ничего не трогали.
Его внезапно охватило страстное желание посидеть еще раз в кресле пилота «ИДруга». Он не видел свой корабль с тех пор, как приземлился на базе рядом с кораблем Пенара. Несколько раз он пытался к нему попасть, но его завернули, объяснив, что ни к «ИДругу», ни к «Охотнику на бабочек» никого не пускают, пока их не проинспектируют все отделы, начиная с разведки, которые считают, что им есть зачем инспектировать корабли.
В тот же самый момент ему показалось, как будто что-то мелькнуло в обращенном на него взгляде Мэри, мелькнуло и исчезло. Что это было и не плод ли это его собственного воображения, он не знал. Жалость? Но у Мэри не было причин жалеть его, да он и не был уверен, что она способна на жалость.
Но пока он думал об этом, стремление снова посидеть в кресле пилота привело его в движение. Он развернулся, прошел три шага вдоль борта «ИДруга» и положил руку на рычаг входного люка.
— Раз я здесь, загляну внутрь...
— Нет! — сказала Мэри так резко, что он невольно остановился.
Он развернулся к ней.
— Это мой корабль.
— Мне очень жаль, — сказала Мэри. — Это часть протокола — вы же знаете, как это бывает. Внутрь нельзя никому, кроме меня и моей команды.
Она улыбнулась ему с оттенком грусти.
— Мне очень жаль, — сказала она таким тоном, будто и правда имела это в виду, — Вы же знаете, приказы...
Но пограничные пилоты редко действовали по уставу, иначе большая их часть давно бы уже погибла.
— Ну, приказы приказами, — сказал он легкомысленным тоном, снова поворачиваясь к люку, — а все-таки...
— А все-таки ты их выполнишь! — послышался резкий голос Моллена. Джим обернулся и увидел генерала, а с ним сержанта, дежурившего при входе, или его двойника, которые подошли со стороны «Охотника на бабочек».
Он беспомощно опустил руку.
— Я зашел узнать, не отвезти ли тебя в офицерское общежитие, — продолжил Моллен. — Завтра ты переедешь в жилое крыло этого здания, но сегодня можешь спать на привычном месте.
— Спасибо, сэр, — отозвался Джим и взглянул на Мэри. — Если Мэри закончила с экскурсией — мы только что пришли...
— Боюсь, что больше показывать нечего, — ответила она. — Лаборатории заперты, и сейчас там никого нет. Я просто подумала, что вам захочется увидеть, где стоят корабли, ваш и Рауля.
— Я вам очень благодарен, — сказал ей Джим. Он повернулся к генералу. — Еще раз спасибо, сэр. Я уже иду.
— Отлично, — откликнулся Моллен.
Он повернулся и пошел к выходу на улицу, Джим за ним. Там было так темно, что поначалу Джим едва разглядел лимузин Моллена, парящий над мостовой в шаге от двери. Мэри осталась на месте. Моллен жестом пригласил Джима внутрь, и они оба сели на заднее сиденье.
— Офицерское общежитие, здание К247, — сказал
Моллен водителю, и они тронулись.
— Да ради всего святого, — сказал наконец генерал, нарушив тишину, воцарившуюся в машине по пути к общежитию, — не сиди ты с таким видом, будто тебя на расстрел ведут. Рано или поздно ты вернешься в космос, я обещаю.
Джим взглянул на него с пробудившейся надеждой.
— Вы правда обещаете, сэр? — сказал он и затаил дыхание.
— Обещаю, — проворчал Моллен. — Только ты сам можешь помешать своему возвращению в космос. Но тебе придется пока потерпеть.
— Я потерплю, — сказал Джим.

Глава шестая

И он стал ждать.
К нему прикрепили старшего лейтенанта и сержанта, которые знали все, что требовалось для того, чтобы его офис функционировал. В день ему приходилось принимать решения примерно в течение пятнадцати минут, а потом делать было больше нечего. Он работал в отделе обеспечения и доставок, и к тому же на не особо высокой должности, если говорить о принятии решений. Бумаги, которые он подписывал, касались либо вещей, которые явно надо было заказать, либо вещей, которые могут пригодиться — или не пригодиться — только через месяцы, а то и годы. Он прислушивался к советам лейтенанта и сержанта, особенно сержанта, и в итоге выполнял свои обязанности без труда и особенно не задумываясь.
Как и все пограничные пилоты, Джим привык в свободное время развлекаться на полную катушку. Но теперь все его время было свободным. Он мог бегать, плавать, играть в теннис или гольф, заниматься в спортзале или дневать и ночевать в офицерском клубе, если захочет.
Всем этим он и занялся. Даже во время рабочего дня офицерский клуб не пустовал — многие работали по ночам, по свободному графику, люди приезжали и уезжали с базы. Но по сравнению с тем, что творилось после пяти, днем это напоминало пустыню. Пограничные пилоты, конечно, заходили в любое время дня и ночи, и с ними он мгновенно находил общий язык.
Но постепенно это удовольствие для него померкло. Прошли недели с тех пор, как он последний раз был на границе, и он все меньше чувствовал себя одним из них. Кроме того, они строили такие же планы, как и он сам раньше, — развлечься, встретить женщину, погулять от души, одним словом, снять стресс, которому он больше не подвергался. Удовольствия, редкие раньше, теперь быстро надоели, потому что были доступны ему в любое время.
Ему нельзя было уходить с базы с другими пилотами, поэтому он не участвовал в большей части их приключений и не мог найти себе подружку. Да, Моллен был прав — только необходимость доклада в Вашингтоне или другая подобная важная причина позволила бы ему покинуть базу. Постепенно Джим обнаружил, что не так уж и нравится ему общаться с подвыпившими еще до ленча друзьями, даже со своими товарищами с границы; что вообще ему не хотелось заниматься тем, чем они обычно занимались на наземных базах, — празднованием того, что они выжили. Ему, по крайней мере, праздновать было нечего.
Джим стал все больше времени проводить в одиночестве. Оставался еще спорт, и он занимался им все яростнее. Он установил себе программу занятий, чтобы остаться в форме для возвращения в космос. Но времени было много, и программа разрослась. Вместо пяти миль он пробегал пятнадцать. Вместо одной мили проплывал пять. На тренажерах проводил два часа вместо получаса.
В то же время он почувствовал растущее безразличие к еде. Он вел достаточно активный образ жизни и голод ощущал, но вместо удовлетворения здорового аппетита еда стала очередной обязанностью. По результатам тестов он по-прежнему был в отличной форме, но на вид стал худым и жилистым затворником-одиночкой.
Друзья-пилоты, особенно из его эскадрильи, беспокоились о нем и старались подбодрить. По их мнению, причиной всех его проблем был недостаток женщин. Пилоты всегда пилоты, и они составляли бесконечные схемы и планы, как им обойти правила: сначала пытаясь вытащить его с базы и уложить в постель к хорошенькой женщине, потом, когда выяснилось, что за ним слишком пристально следят, — пытаясь провести женщину для него на базу и обеспечить им уединение.
Еще больше беспокоило друзей отсутствие у него интереса к их планам. Так или иначе, ничего у них не вышло — его охраняли как национальное достояние, а может, кто-то его таковым и считал. Как Моллен и обещал, вскоре после возвращения Джима с «Охотника на бабочек» его произвели в подполковники. Чуть больше чем через шесть месяцев он стал уже полковником — Моллен, кстати, за пару месяцев тоже получил очередную звездочку. Друзья-пилоты ухватились за этот повод, чтобы устроить для него шикарную вечеринку в клубе и в офицерском общежитии.
Джим сидел во главе стола, как призрак на банкете. Напрасно все старались подлить ему водки в имбирное пиво и заманить в пустое помещение с красивыми женщинами, которым поручили его соблазнить.
После этого праздника от него отступились и оставили в покое. Джим взялся за тренировки с еще большим рвением и стал еще мрачнее и жилистее.
Наживку они использовали не ту.
Первый месяц после переезда он ничего не слышал от Мэри, хоть она и говорила, что Джим может ей потребоваться для экспериментов. Жилые помещения были отделены от лаборатории, даже вход в них был с другой стороны. К концу месяца Джим почувствовал вроде бы облегчение — не так-то ему и хотелось быть подопытным кроликом.
Но когда пошел второй месяц, а она по-прежнему молчала, Джим стал ждать вызова с некоторым напряжением. Он сказал себе, что ему важны не ее указания, а возможность добраться до «ИДруга», если уж он попадет в лабораторию. Наконец, на исходе второго месяца, вызов пришел; он радостно явился в лабораторию, и его тут же послали в одно из помещений во внутренней «башне».
С балкона второго этажа Джим лишь на секунду успел взглянуть вниз на главную зону здания, где он видел корабли в прошлый раз. К его разочарованию, там выстроили большой шатер из непрозрачного пластика, так что он ничего не смог рассмотреть.
Оказалось, все, что от него требовалось, — это надеть скафандр. Несколько сотрудниц Мэри тестировали то ли скафандр, то ли самого Джима — женщины были неразговорчивы, и он не понимал, чего от него хотят. Скафандр со знакомыми запахами вызвал в нем почти невыносимую ностальгию.
После этого его вызывали каждую неделю для разных тестов, но шатер все время был на месте, и он не мог понять даже, были ли корабли там, не говоря уже об их положении и состоянии.
В голове у Джима начали рождаться дикие фантазии и планы пробраться в лабораторию, угнать «ИДруга» и улететь в космос. Постепенно это даже начало ему сниться. Он изнурял себя упражнениями, чтобы убить время и хоть как-нибудь суметь заснуть ночью — сон приходил все реже и реже, как и аппетит.
Джим скрывал от друзей, что ему не хватало не вина, женщин и песен, а космоса и «ИДруга». Похоже, он сумел скрыть это и от Моллена и Мэри — ее он вообще не видел с того вечера в лаборатории. Но он беспокоился о том, сумел ли скрыть силу своей тоски от врача, к которому почти ежедневно ходил на осмотр.
Во всю эту программу наблюдения и контроля, окружившую его со всех сторон, явно входило и круглосуточное наблюдение за состоянием его здоровья. Главный врач, тоже полковник, осматривал Джима три раза в неделю или чаще. Только с ним он и был более или менее откровенен.
Отчасти потому, что никому больше он не доверял настолько, чтобы вести личную беседу. Кроме того, какова бы ни была основная специальность главного врача — он назвал ее в одно из первых посещений, но Джим уже забыл, — с каждым разом Джим все больше чувствовал в нем психиатра. Не то чтобы он хорошо разбирался в психиатрах, но то, как тот слушал Джима, отличалось от манеры других врачей.
Джим убеждал сам себя, что страдает излишней подозрительностью. Тем не менее он часто говорил больше, чем собирался, и сам удивлялся тому, что произносил вслух.
Посещения врача были обычной рутиной. Если не надо было сдавать никаких анализов, Джима просто исследовали разными странными инструментами, потом он разговаривал с врачом и его отпускали.
— Вы опять худеете, — сказал врач, листая лежащую перед ним бумажную версию личного дела Джима. На вид этому долговязому мужчине с высоким лбом и прямым носом было лет пятьдесят с небольшим. Неожиданно мягкая полуулыбка появлялась на его лице в самые неподходящие моменты.
— Хорошо, док, — ответил Джим, — я буду есть побольше.
Врач поднял на него взгляд.
— Может, будете упражняться поменьше?
— И чем мне тогда заниматься?
— Ну, у вас же есть работа. — заметил врач.
— Какая там работа!
Врач слегка улыбнулся.
— Не знаю, что мне с вами делать, — сказал он, со вздохом откинувшись в кресле. — Вы у меня первый пациент, который пытается убить себя здоровым образом жизни. Знаете, насчет того, чтобы поменьше упражняться, я серьезно.
— Ради бога, доктор, — отозвался Джим, — вот об этом меня не просите. Я только тогда обо всем и забываю, когда бегаю или плаваю и заливаюсь потом так, что уже никаких сил не остается о чем-нибудь еще думать. Я буду есть побольше. Я могу есть, это теперь просто как обязанность.
Врач нацарапал что-то на бланке рецепта и протянул его Джиму.
— Принимайте эти таблетки два раза в день, утром и вечером, — сказал он. — Это должно улучшить ваш аппетит.
Джим с сомнением поглядел на рецепт. Он не особенно верил в таблетки.
— А я от этого не стану как пришибленный, а, доктор? — спросил он. — Это ведь не транквилизатор какой-нибудь?
— Не станете, я вам обещаю, — ответил врач. — Будем надеяться, что аппетита это вам прибавит. Ну, до четверга.
— Ладно, — сказал Джим, вставая со стула. Он ушел.
Поначалу казалось, что таблетки действительно прибавили ему аппетита. Так или иначе, Джим старался есть побольше, хотелось ему того или нет, и сумел набрать несколько фунтов. Но потом процесс затормозился, и весы в кабинете врача в каждое его посещение показывали одно и то же. Как-то раз он предложил врачу увеличить дозу таблеток, если от этого будет польза — от нынешней дозы никакого воздействия заметно не было.
— Не стоит, — ответил врач. — Вы сейчас принимаете максимально приемлемую для вас дозу.
Так что он по-прежнему заставлял себя есть. Проблема была в том, что и спал он плохо. К этому времени его сны о похищении «ИДруга» и побеге в космос сменились кошмарами, в которых лаборатория горела, а его не пускали обезопасить «ИДруга» от огня. Почему-то его это мучило, хоть он и знал, что от обычного огня корабль не пострадает. А иногда ему снилось, что произошло землетрясение и прямо под лабораторией Мэри открылась щель. Надо было всего лишь зайти и зацепить «ИДруга» тросом, чтобы он не упал в раскаленные недра земли, но Джима не пускали, говорили, что это слишком опасно.
Помощники Мэри — саму ее он так и не видел с того, первого посещения лаборатории — тем временем стали все чаще вызывать его. Шел девятый месяц его плена на базе, и у них появилась новая идея. Его опять одевали в скафандр и заставляли снова и снова слушать записи переговоров между ним самим, Мэри и Раулем Пенаром во время того полета, когда его эскадрилья встретила корабль на территории лаагов и привела его на базу. После того как он прослушал всю запись, ему задавали вопросы о том, кто кому что сказал. Он словно очутился на бесконечном допросе.
Когда он уже выучил все записи наизусть, его заставили работать с теми, где один из голосов был вырезан, и Джим должен был говорить за него. В конце концов он снова и снова стал играть Рауля.
Его довели до такого состояния, что ему начало сниться, что он и вправду Рауль, а точнее, то, что осталось от Рауля, его разум, запертый в изрезанном и переломанном металле корпуса «Охотника на бабочек». Как ни странно, эти сны были не такие уж неприятные. Но вот аппетита он совсем лишился. Он ложился, спал часа два-три, потом просыпался от кошмаров. Единственным способом забыть эти кошмары и уснуть хоть на несколько часов был опять бег, четыре или пять миль под ночным небом. От отчаяния он даже пытался напиваться, чтобы уснуть, но это тоже не работало.
— Алкоголь может вас вырубить, — объяснил врач, — но потом он действует наоборот и через несколько часов опять вас будит.
— Но надо же хоть что-нибудь делать. Может, выпишете мне снотворное, доктор?
— Это временное решение, а проблема у вас постоянная, — ответил врач. — Может быть, это лекарство для повышения аппетита так теперь на вас действует. Попробуйте отказаться от него.
Джим перестал принимать таблетки. В первую ночь он выспался прекрасно, во вторую похуже. К концу недели он вернулся к кошмарам и ночным пробежкам. Джим чувствовал, что теряет контроль над собой, и срывал это на враче. Год назад он бы и представить себе такого не мог.
— Это все чертова клетка, в которую они меня посадили! — воскликнул он. — Я бы выдержал, если бы меня пускали в космос хоть иногда. Если бы меня выпускали в полеты на «ИДруге» хоть раз в неделю, да даже раз в месяц. Да даже если бы меня хоть просто к нему пускали!
— Может, вы и правы, — отозвался доктор. — Это не в моем ведении. Вы подавали официальный запрос на посещение своего прежнего корабля?
— Я его подаю с тех пор, как все это началось. Уже десять месяцев! — ответил Джим. — Я подаю письменные запросы два-три раза в неделю, и мне каждый раз отказывают.
— Принесите мне следующий запрос, — сказал врач. — Я приложу сопроводительное письмо и подпишу его.
Джим принес.
Ему отказали.
Он позвонил Моллену. Ему сказали, что генерал сейчас занят, но генералу передадут, что он хотел с ним поговорить.
Моллен не перезвонил ни в этот день, ни на следующий.
Джим позвонил опять.
Моллен снова не перезвонил.
Джим позвонил опять. Из офиса Моллена по-прежнему не перезванивали, и Моллен никак не пытался с ним связаться.
Этой ночью, после того как в лаборатории его опять прогнали через разговоры во время спасения Рауля, заставляя произносить то, что говорил тогда Рауль, ему приснился новый кошмар.
Он по-прежнему был Раулем, но на этот раз, когда он понял, что «ИДруг» и подразделение Уандера ведут его на базу, он оборвал поток стихов и песен.
— Ну уж нет! — взвыл он в наушники их скафандров, развернул «Охотника на бабочек» на сто восемьдесят градусов и направился прочь от Земли, обратно на территорию врага.
Сон изменился без всякой причины, но Джима это не удивило; со снами так обычно и бывало. Он опять был в скафандре и стоял на наблюдательной площадке одного из больших командных кораблей на границе. На экране перед ним «Охотник на бабочек» удалялся на территорию лаагов.
— Что вы делаете? — крикнул он стоявшему рядом с ним артиллерийскому офицеру. — На него идет целое звено лаагов!
— Разве вам не сказали? — весело отозвался артиллерист. — В лаборатории с этим кораблем уже разобрались. Теперь его решено использовать как беспилотную мишень, чтобы вызвать огонь лаагов. Мы сможем изучить, как они атакуют. Смотрите, смотрите, они атакуют! Поглядите, как они за него взялись!
— Беспилотный? Да нет же! — воскликнул Джим. Он взглянул на экран, где расстреливали и уничтожали «ИДруга». — Да не беги же просто так, малыш. Сворачивай! Сворачивай и отстреливайся!
Перед глазами у него стояло его собственное пустое пилотское кресло, кнопки, которые он мог бы нажать, если бы был там, рычаги, которые мог бы повернуть, если бы сидел в кресле. Он покрылся потом; сосед-артиллерист продолжал весело комментировать уничтожение «ИДруга», будто это была игра, развлечение...
Джим проснулся, одним лихорадочным движением сбросив одеяло. Нижнее белье, в котором он привык спать за годы службы на кораблях, насквозь пропиталось потом и прилипло к телу. Он содрал белье, поплелся в душ и стоял, трясясь, под потоками воды. Его все еще переполняли чувства, которые он испытал, увидев во сне гибель «ИДруга», и мучило бессильное стремление спасти корабль. Потом Джим надел спортивный костюм и отправился бегать по базе под неизменными звездами до тех пор, пока почти не свалился от усталости.
На следующий день он явился в офис Моллена лично.
Ему сказали, что генерал вышел.
Он сказал, что подождет.
Ему вежливо ответили, что ждать не разрешается.
— Тогда вызывайте военную полицию, — ответил он, усаживаясь. — Я никуда не уйду.
Он стал ждать. Началась суета с участием офицеров разных рангов; пришел даже бригадный генерал и сказал ему, что он не может здесь находиться. Джим ничего не ответил, просто сидел.
Наконец они оставили его в покое.
День продолжался. Никто не входил и не выходил из внутреннего, личного офиса Моллена. Ясно было, что там его нет. И из коридора он не заходил. Приближался вечер. Джим не ощущал хода времени. Это было просто время, и оно должно было пройти. Он не читал. Он не думал. Он просто сидел и ждал. Наконец, уже под вечер, капитан за столом в приемной встал и ненадолго вышел. Он вернулся с двумя высокими военными полицейскими с оружием в застегнутых кобурах. И дубинок у них не было. Капитан убрал все со своего стола. Он вышел и закрыл за собой дверь. Полицейские встали по сторонам закрытой двери. Джим не обращал на них внимания.
Они провели ночь втроем. Когда Джим выходил в туалет дальше по коридору, один из полицейских выходил с ним. К утру Джим, возможно, задремал на стуле, но сам этого не осознал. Если он и спал, то снов не видел.
На рассвете прежних полицейских сменили двое других. Один из них принес пластиковый стаканчик кофе и поставил его на стул рядом с Джимом. Джим посмотрел на него и понял, что хочет пить. Он выпил кофе, но уже через секунду не мог бы сказать, были там сливки и сахар или нет.
Около семи утра из коридора начали доноситься шаги приходящих на работу служащих. Вскоре после семи дверь, у которой стояли полицейские, открылась и вошел Моллен, а за ним капитан, сидевший вчера в приемной.
Моллен резко кивнул Джиму.
Джим неловко поднялся на ноги. Он удивился тому, как сильно все его тело затекло от долгого сидения на одном месте. Он зашел вслед за генералом в его личный офис.
Внутри, перед большим столом, стояли мягкие кресла. Моллен сел за стол и указал Джиму на одно из них.
Они поглядели друг на друга.
— Ну? — поинтересовался Моллен. — Ты готов обратно в космос?
Джим тупо уставился на него, и молчание тянулось до тех пор, пока Джим не осознал, что вопрос был официальный, для внесения в протокол. И для протокола, поскольку и звук, и изображение наверняка записывались, ему придется дать ответ.
— Да, сэр, — прохрипел он.
Моллен выдвинул широкий ящик в центре стола, пошарил в нем и выудил документ, состоящий из полудюжины скрепленных вместе листков бумаги. Он протянул его Джиму.
— Подпиши.
Джим взял бумаги и моргнул от удивления. Он попытался прочитать их, но его разум онемел почти так же, как тело. Выглядело это примерно как документы, которые он подписывал при производстве в офицеры. В них излагался Закон о государственных тайнах и объяснялось, что полагается за его нарушение. Как только он подписывает эти бумаги, так сразу оказывается в полном распоряжении правительства. Непонятно только было, зачем повторять все заново — пограничные пилоты и так принадлежат правительству целиком и полностью.
Так или иначе, это было неважно. Важны были только «ИДруг» и космос. Он подписал бумаги ручкой, которую протянул ему генерал, и вернул документ и ручку. Моллен помахал ими в воздухе.
— Если захочешь, в любое время можешь еще раз взглянуть на эти документы, — сказал генерал, — если только не уйдешь в отставку или тебя не переведут в другой статус. Но потом это дело будет для тебя закрыто. Понятно?
— Понятно, сэр.
— Хорошо, — Моллен продолжил более мягким тоном: — С завтрашнего дня будешь являться прямо в лабораторию — туда, где работает Мэри. А теперь отправляйся к себе и выспись наконец.

Глава седьмая

Джим вернулся к себе и спал часов семь. Когда проснулся, он чувствовал себя ужасно, но тем не менее был очень счастлив, хотя спросонок и не мог понять почему. Потом вспомнил свою долгую вахту в офисе Моллена и то, что случилось после появления генерала. Постепенно Джим осознал, что ужасное самочувствие сводилось к дикому голоду — он готов был съесть что угодно, и в больших количествах.
Он проверил наручный коммуникатор. Было около четырех. Джим встал, принял душ, оделся и пошел в клуб. В это время там подавали только сэндвичи, и он взял с десяток и несколько бутылок имбирного пива. Еды и питья было не так уж и много, но когда он поел, они сработали лучше всякого снотворного. Он с трудом вернулся к себе, разделся и снова уснул... и на этот раз проспал до половины шестого следующего утра.
Его тело привыкло к бегу. Оно требовало движения, но Джим опять проголодался, как медведь после зимней спячки. Он позавтракал, заставил себя забыть о беге и пошел прямо в лабораторию Мэри.
— Документы, сэр?
Лицо за экраном было другое, форма и порядок — те же самые. Только вот сегодня, впервые за много месяцев, его не встречали лаборанты, чтобы вести на бесконечные тесты. Он предъявил свое удостоверение.
— Вам придется подождать заведующую лабораторией, сэр. Присядьте, она подойдет минут, через десять — пятнадцать, — сказал охранник.
Джим устроился на жесткой скамье, встроенной в стену напротив экрана, и ухмыльнулся. Сначала ждать в приемной у Моллена, потом на вахте у Мэри. Прогресс налицо.
Ждать, однако, пришлось минут сорок пять. Джима это не волновало. Он был так близок к цели, что не ушел бы, пока его не вынесли. Наконец с улицы вошла Мэри, а с ней Моллен.
— Говорил я вам — он заявится на рассвете! — воскликнул Моллен. Не был бы Джим так счастлив, он мог бы и обидеться: рассвело часа три назад.
— Извините, что в последнее время у меня не получалось с вами пообщаться, — сказала Мэри Джиму. Она посмотрела на него, как ему показалось, с симпатией. — Вы похудели.
— Ерунда! — отозвался Моллен. — Он в отличной форме. Правда, Джим?
— Так точно, сэр, в отличной, — подтвердил Джим и улыбнулся Мэри. Сегодня он готов был любить даже ее.
— Пойдемте. — Мэри и Моллен предъявили охраннику документы заученным от бесконечных повторений жестом.
— Проходите, пожалуйста.
Вслед за Мэри они прошли сквозь внутреннюю дверь, и Джим во второй раз оказался в огромной комнате, которую почти год видел только сверху, из галерей. Она совсем не изменилась с прошлого раза. Пластиковый шатер по-прежнему был на месте. Но Мэри подвела их поближе, откинула клапан и провела в освещенное лампами под крышей внутреннее помещение.
При этом свете Джим увидел все те же лежащие рядом два корабля, что и в прошлый раз. «Охотник на бабочек» по-прежнему выглядел развалиной. «ИДруг» тоже не изменился с прошлого раза. Или изменился? Выглядел корабль так же, но похоже было, что его только что вымыли или почистили.
Джим еле удержался, чтобы не рвануть к его закрытому люку. Но он боялся сглазить: у него было ощущение, что если он выдаст свое стремление оказаться внутри, то лишится доступа к кораблю.
— А он хорошо выглядит, — заметил он, останавливаясь вместе с Мэри и Молленом шагах в десяти от обоих кораблей.
— Его усовершенствовали, — сказал Моллен, — тебе придется изучить много нового о нем. И тебе сейчас нельзя на борт, нет.
Джим почти ждал этого, по разочарование все равно тяжело ударило его.
— А когда будет можно, сэр? — поинтересовался он.
Он взглянул на Моллена, потом перевел глаза на Мэри.
— Сначала вас надо будет переучить. У нас для вас специальное задание, — ответила Мэри. — Поэтому «ИДруга» и переделывали. Боюсь, что понадобится еще несколько недель...
— Несколько недель! — Как он ни сдерживался, у него вырвалось это восклицание, и именно тем тоном, которого он старался избежать.
— Боюсь, что так, — Мэри повернулась. — Пойдемте в мой офис, там можно спокойно поговорить.
Они вышли через клапан с другой стороны шатра и, пройдя по открытой поверхности к офисам в нижнем уровне башни, вошли в один из них. В приемной за столом сидела подтянутая седоволосая дама; стулья вдоль стен, явно для посетителей, сейчас пустовали.
— Вам звонили, — сказала дама.
— Я пока еще занята, — ответила Мэри. — Если будет что-нибудь срочное, скажите, что я перезвоню через час. Пойдемте, Джим, генерал.
Она провела их в просторный кабинет со столом еще большим, чем у Моллена, и креслами еще более мягкими и удобными. Но все свободные поверхности в кабинете, кроме пола, были завалены бумагами, а кресла не были обращены к столу, как в кабинете Моллена, а стояли в кружок.
Мэри села в одно из кресел, генерал — рядом с ней, Джим устроился напротив них.
— Вы хотите поговорить с ним сначала, Луис? — спросила она генерала. — Или мне начать?
— Я скажу пару слов. — Моллен посмотрел на Джима в упор, — Джим, мы хотим послать тебя в космос дальше, на больших скоростях и на более долгий срок, чем посылали кого-либо из людей, за исключением Рауля. Но это будет нелегко.
— Я не потому пошел на пограничную службу, что это легко, — сказал Джим. — Куда вы хотите меня отправить?
— Этого мы не можем сказать вплоть до самого отправления, — ответил Моллен. — Но вот что я тебе скажу: ты полетишь в обход территории лаагов. Твой корабль перестроили соответствующим образом. Мы, например, вернули его на интеграционные двигатели.
— Интеграционные двигатели? — удивленно переспросил Джим.
Этими двигателями перестали пользоваться почти четыре десятилетия назад, когда были улучшены двигатели расщепления и прежняя модель перестала быть необходима. Проблема с интеграционными двигателями была в том, что в маленьком истребителе их невозможно было полностью экранировать. Пилоты, летавшие на таких кораблях, подвергались опасному воздействию радиации на здоровье; по меньшей мере, это сказывалось на детородных функциях после всего нескольких полетов.
— Вы просто хотите сделать из меня Рауля Пенара, так ведь, сэр? — улыбнулся Джим.
— Да если бы, — на полном серьезе ответил Моллен. — Уж поверь мне, если бы я мог взмахнуть рукой и превратить тебя в подобие Рауля Пенара, я бы так и сделал. Но мы до сих пор не знаем, как именно его разум перешел в неживое вещество корабля, а может, и никогда не узнаем.
Джим тоже отбросил шутки в сторону. Он предположил сначала, что его не послали бы на корабле с интеграционными двигателями, если бы не нашли способ, как избежать тех опасностей, что подстерегали пилотов в прошлом. Но теперь ему пришло в голову, что задание могло быть настолько важным, что ему придется смириться с последствиями. Он подумал о документах, которые подписал у Моллена.
— Все не так уж плохо, Джим, — продолжила Мэри. — Мы не выяснили, как Рауль Пенар стал частью корабля, и я понятия не имею, когда мы это узнаем. Надеюсь, когда-нибудь это станет известно, если только Рауль дотянет до тех пор. Но зато мы узнали много других новых фактов. Фактов, которые сделают ваше задание возможным.
— Каких фактов?
— Извините, — сказала Мэри, — но тут мне придется ответить так же, как Луис насчет вашего места назначения. На большую часть этих вопросов вы получите ответы только тогда, когда вам действительно нужно будет это знать. Здесь все максимально засекречено. А ответ на ваш конкретный вопрос вы узнаете, когда мы будем готовить вас к заданию.
— Кое-что я могу тебе рассказать, — подал голос Моллен. — Большую часть прошедшего года мы пытались выяснить, что случилось с Раулем с того момента, как пилоты его эскадрильи видели его в последний раз, и до того, как мы обнаружили его сигналы на территории лаагов. Но теперь мы знаем, что за это время он что-то нашел. Где бы он ни побывал, он нашел что-то необычное; даже наши догадки о том, что это было, пока засекречены. Но мы уверены, что это находится за дальним краем территории лаагов, в другой стороне. Вниз по спирали галактики.
— И я должен слетать посмотреть, что это было, вернуться и рассказать вам? — поинтересовался Джим.
— Вроде того, — ответил Моллен. — И еще кое-что. Мы не уверены, но похоже, что он — то есть «Охотник на бабочек», а Пенар вместе с ним, — побывал в руках у лаагов.
— У лаагов? — изумился Джим. — С чего вы так решили?
Моллен вопросительно посмотрел на Мэри, та кивнула. Это слегка подействовало Джиму на нервы — все должно было быть наоборот.
— Мы нашли что-то вроде способа общаться с ним, с Раулем, я имею в виду, — объяснил Моллен. — Точнее, с тем, что от него осталось — в основном это воспоминания. Проблема в том, что он постарался забыть все плохое и оставить в памяти только хорошее. Но сотрудники Мэри придумали, как заставить его вспомнить кое-что из того, что он хотел бы забыть. И в одном из этих воспоминаний он находится на поверхности планеты и его осматривают лааги.
Моллен остановился и снова взглянул на Мэри. Она продолжила деловым тоном:
— Возможно, они в каком-то смысле выставили его на обозрение. Так или иначе, мы наконец заставили его вспомнить, но узнали не так и много. Проблема в том, что, как вы знаете, вернувшаяся часть его разума не способна к прямому общению. Самое большее, на что мы способны, — это заставить его говорить вслух с самим собой. Так что мы смогли только подтолкнуть его память и слушать, как он переживает все это заново.
— Но это не так уж мало, — заметил Джим.
— Да, но остаются провалы. Очень загадочные провалы, — отозвалась Мэри.
Когда она задумывалась, ее брови сдвигались на переносице и выпрямлялись. В третьем классе учительница Джима делала так же.
— Он говорил сам с собой и только упоминал, что именно случилось. Он не описывал события и не излагал их по порядку. Тем не менее мы уверены, что какое-то время Пенар был пленником лаагов. Наверняка их не меньше нашего интересовало, как корабль может воспринять мозг пилота. Наверняка именно они забрали его мертвое тело для осмотра. Отсюда следует, что если даже они и не знали этого раньше, теперь они на шаг впереди, потому что знают, как мы устроены. Корабли лаагов всегда самоуничтожаются при опасности попасть в плен, так что мы до сих пор не имеем ни малейшего понятия о том, как устроены сами лааги.
— Но вы же сказали, что он от них ушел, — подтолкнул ее Джим. Его куда больше интересовало, что сделал Рауль, чем что узнали о нем лааги.
— Скорее всего, — продолжила Мэри, — они не поняли, что Рауль может передвигать корабль силой разума; мы, кстати, до сих пор не поняли, как у него это получается. Но двигатели, очевидно, были уничтожены к тому моменту, как он попал к лаагам, так что они, наверное, ужасно удивились, когда он внезапно решил отправиться домой, взлетел и направился обратно.
Джим покачал головой.
— Это... — У него не хватало слов. — Но при чем тут я?
— Как я уже сказала, — отозвалась Мэри, — мы научились стимулировать его память...
Она коснулась клавиш панели управления на столе, и раздались звуки птичьей песни, шелестящих на ветру листьев, потрескивающих веток и сквозь все это — журчание текущей воды.
— Мы записали звуки из тех мест в Канаде, где он вырос, — объяснила Мэри. — Это был звуковой, или, если хотите, электронный курс лечения, чтобы он рассказал нам свои воспоминания. Из того, что мы слышали, мы выделяли все больше и больше сигналов, пока не научились распознавать воспоминания вроде тех, которые, как мы считаем, относятся к его плену у лаагов.
Джим кивнул, все еще не совсем понимая, при чем тут он.
— Мы собираемся использовать этот же метод в усложненном виде, чтобы как можно больше приблизить ваш разум к его, — продолжила Мэри.
— Мы хотим, чтобы ты думал как Пенар, как будто ты — это и есть он, — вмешался Моллен.
— Одновременно, — сказала Мэри, — мы будем использовать разновидность этого метода, чтобы как можно больше сблизить ваш разум и мой. Поскольку у нас обоих живые тела, мы можем принимать лекарства уже установленными способами... — Она сделала паузу, нажала кнопку на панели и произнесла в переговорное устройство рядом с панелью: — Ола, доктор Нейс уже пришел?
Седовласая секретарша ответила что-то неразборчивое.
— Доктор Нейс? — резко переспросила Мэри. — Он еще не пришел?
Из устройства донесся еще менее разборчивый ответ.
— Сообщите мне, когда доктор Нейс придет, — Мэри снова выделила докторское звание. — Спасибо, Ола. Да. Нет, ничего. Просто не забудьте сообщить.
Она снова посмотрела на Джима и Моллена.
— С доктором Нейсом вы скоро познакомитесь, Джим. Теперь он будет за вами присматривать. Обращайтесь к нему с любыми медицинскими