как восхищал сквонком, тем отношением к делу, которое проявлял маленький инопланетянин. Мэри была права. Они должны были наблюдать, делать выводы и учиться понимать эту расу. Точно также, как на Земле технологически развитые цивилизации сначала были слепы к тому, что можно было позаимствовать у отсталых, казалось бы, племен, до тех пор, пока не изучили их лучше в двадцатом веке, так и тут несложно было не обратить внимания на то, что лааги открыли и использовали так, как человечество не могло и вообразить.
Что бы из себя ни представляли лааги, у них было чему научить людей...
Где-то на этой мысли Джим уснул. Так он и продолжал то спать, то размышлять, пока шло время, необходимое для отдыха и выздоровления Мэри и сквонка.
В конце концов, делать ему было больше нечего. Пойти куда-нибудь без сквонка невозможно, а сквонк был явно не в форме для любых передвижений. Так что почти два дня все они ждали.
Раз в день, насколько мог определить Джим, приходил сквонк, работавший кем-то вроде санитара, с полным контейнером розовых кубиков размером с детский игрушечный кубик.
Они выглядели так, будто были сделаны из клубничного желе. Санитар выдавал по кубику каждому пациенту, включая сквонка. Сквонк ел их с видимым аппетитом, и этого, похоже, ему вполне хватало до очередного прихода санитара на следующий день. Приход санитара с едой был для Джима одним из методов измерения времени внутри помещения.
Он помнил, что по местному времени близился уже вечер, когда сквонка увезли в больницу. Джим постарался точно рассчитать, сколько с тех пор прошло дней и часов. В их нынешнем положении если что-то понадобится сделать, как только сквонк сможет двигаться, лучше было делать это ночью.
Два раза — по подсчетам Джима, это было ранним утром — в комнату заходил лааг и осматривал каждого сквонка-пациента. В большинстве случаев он ограничивался одним взглядом. В дюжине случаев осматриваемый сквонк вытягивал шею в типичном жесте ожидания приказа. Когда такое происходило, лааг делал вибрирующий жест над вытянутой шеей. В двух случаях после этого сквонк вставал на ноги, спускался с плота, который служил ему постелью, и уходил. В остальных случаях сквонки, к которым обращался лааг, опять засыпали.
В одном случае, правда, обычная схема была нарушена. Во время второго посещения лаага — Джим не мог определить, того же самого или другого, — он остановился у одной из постелей посмотреть на пациента, но руку над ним не вытянул. Лежащий там сквонк попытался двигаться и умудрился встать, хотя ноги его все еще были втянуты. Сквонк неловко вытянул шею к лаагу и ухватил щупальцами его руку. Большая часть щупальцев соскользнула, но два все же удержались, и сквонк с трудом подтащил руку к своей шее.
Секунду лааг просто стоял неподвижно. Что-то в его позе — Джим и сам не знал что — свидетельствовало о горе и грусти. Потом той рукой, которую держал сквонк, он начал вибрировать над вытянутой шеей. Сквонк задрожал от восторга, и одна его нога немного высунулась. Только тогда Джим заметил, что другая рука лаага потихоньку продвигалась к внутренней стороне шеи сквонка, темный большой палец был при этом выставлен в сторону как дубинка. Пока сквонк наслаждался движениями руки над ним, палец добрался до шеи и внезапно дернулся вверх.
Удар был куда резче, чем Джим предполагал; руки лаага, очевидно, могли быть очень мощными. Послышался щелчок, будто в шее сквонка что-то сломалось. Сквонк внезапно упал и замер, голова его неестественно запрокинулась.
Два санитара-сквонка, находившиеся в палате, двинулись было вперед, когда пациент только начал пытаться встать, но остановились, когда лааг вытянул руку над его шеей. Теперь лааг отвернулся, и они подошли, подняли явно мертвое тело и унесли его.
Лааг перешел к осмотру следующего пациента. Может, это была лишь игра воображения, но Джиму казалось, что лааг все еще излучал грусть, эмоцию, которой Джим прежде не замечал ни у одного из инопланетян. Он почему-то порадовался, что их собственный сквонк все это проспал. Вообще, как только сквонк просыпался, Джим велел ему заснуть снова, и сквонк послушно отправлялся обратно спать.
Когда лааг зашел в первый раз, сквонк бодрствовал, но Джим велел ему уснуть, и сквонк послушался. Таким образом, когда лааг подошел к нему, сквонк все еще спал. Лааг мельком взглянул на него и пошел дальше. Джим не затаил дыхание только потому, что нечего было затаить, но когда лааг перешел к следующему пациенту, его охватило огромное облегчение.
На секунду Джиму даже захотелось разбудить Мэри — она все это проспала — и поделиться радостью, рассказать, как они избежали тщательного осмотра лаага. Но благоразумие победило, и он дал Мэри выспаться.
Во время второго визита лаага, того ли, который приходил раньше, или другого, Мэри не спала и видела смерть сквонка. Джим сумел рассказать ей, как прошел предыдущий визит. Он опять смог усыпить их сквонка перед посещением врача, ветеринара или кем там еще был этот лааг.
— Наверняка я в последний раз смог заставить сквонка уснуть перед его приходом, — сказал Джим Мэри после ухода лаага. — Сквонк определенно выспался и скучает. Может, он еще и не готов вернуться к работе, но уже хочет. Это значит, что уходить надо сегодня вечером.
— Почему сегодня вечером? — спросила Мэри. — Почему не сейчас?
— Я хочу удостовериться, что лааг, который осматривает больных, окончательно ушел из этой части здания. Может оказаться, что он отличает нашего сквонка от других и помнит, что он должен быть в больнице. И потом, я хочу, чтобы прошло побольше времени, прежде чем он придет опять и увидит, что сквонка нет.
— И что ты хочешь делать, когда мы отсюда выберемся? — спросила Мэри.
— Вернемся на «ИДруга». Может, мы сумеем убедить лаагов, что сквонк выполнял обычные задания, если они будут искать его и обнаружат, что он убирает или хотя бы пытается убирать корабль. Или, вернувшись на корабль, мы можем оставить сквонка в покое и хотя бы временно воссоединиться с «ИДругом».
— Зачем?
— Не знаю. Нам придется принимать решения на ходу. Может, в корабле нам будет безопаснее. Может, сквонк только и сумеет, что довести нас туда, прежде чем умрет. Возможно все что угодно. Не проси ответов сейчас. Давай выберемся отсюда и оценим обстановку.
— Ладно, разбуди, когда понадобится решать... — Голос Мэри оборвался на полуслове, и через мгновение Джим убедился, что она уснула.
Сначала, когда сквонка увезли в больницу, она проснулась внезапно, как будто от кошмара или будто привычное чувство долга пробудило ее, несмотря на затягивающий сон. Потом она стала просыпаться реже, и периоды бодрствования перед тем, как она засыпала опять, уменьшились. Джим был бы не прочь, чтобы она проспала до самого возвращения в «ИДруга», но рассчитывать на это было бы слишком.
Джим подождал, пока, по его расчетам, не стемнело, потом поднял сквонка, стараясь делать это с помощью мысленного образа, а не думать вслух — это могло разбудить Мэри.
У него все получилось.
— Хороший сквонк, — мысленно прошептал он пробудившемуся инопланетянину. — Сквонк сможет уйти отсюда и пойти куда-то еще?
Сквонк вытянул шею и утвердительно замахал щупальцами.
— Отлично, — сказал Джим. — Тогда давай тихо, чтобы не будить этих бедных больных сквонков вокруг нас. Слезай с этой штуки, на которой ты лежишь, и давай уходить. Да, и захвати по дороге контейнер этих питательных кубиков.
Он вывел сквонка из комнаты. Пришлось поискать, но наконец они нашли комнату со множеством пустых корзин и автоматом, лоток которого был полон розовых кубиков. По указанию Джима сквонк наполнил корзину и, уже по собственной инициативе, поставил корзину себе на оболочку, удерживая ее на месте тремя щупальцами. Затем они шли самыми дальними коридорами, пока Джим не увидел дверь, ведущую наружу. Но он не позволял себе расслабиться, пока они не очутились на одной из зеленых дорожек и больница вместе с остальными зданиями не осталась позади.
Джим задумался о сквонке. Насколько он мог судить по его походке, инопланетянин был в прежней хорошей форме. Но Джим подозревал, что, как и Мэри, сквонк восстановил только часть утраченной энергии и, когда он израсходует восстановленное, может опять свалиться.
— Мы идем на корабль, сквонк, — сказал он. — Корабль опять надо убрать. Не торопись, и если устанешь, просто остановись. Ты меня понимаешь? Если устанешь, остановись.
Сквонк сделал утвердительный жест, и они пошли. Но он не остановился до самого «ИДруга»; возможно, ему не хотелось останавливаться. Джим мысленно вздохнул с облегчением, когда за ними закрылся люк. Проснулась Мэри.
— Где мы? — спросила она.
— На корабле. Давай спи. Сквонку надо отдохнуть, и мне тоже, — сказал Джим.
Последняя фраза была ложью. Что-что, а отдыхать он не собирался.
— В больнице заметят пропажу сквонка не раньше, чем через несколько часов, — продолжил он, — а я не хочу, чтобы он слишком рано брался за уборку, даже если у него есть на то силы. Если сюда придут его искать, то лучше, чтобы его застали за работой.
— А, ладно... — и Мэри опять уснула.
Уснул и сквонк. Джиму очень хотелось разбудить его, но он удержался. Неясно было, насколько переход в корабль истощил восстановившиеся силы сквонка, а они ему потом понадобятся. Он дал своим спутникам поспать полчаса по корабельному времени.
Разбудив сквонка, Джим сразу велел ему убрать пищевые кубики туда, где они при ускорении не разлетелись бы по всему кораблю. Потом он научил сквонка управлять корабельной системой канализации. Учить сквонка пользоваться техникой, которая казалась ему чуждой и неестественной, оказалось сложно, но не невозможно. Джим вздохнул с облегчением: он боялся, что потом такие уроки могут оказаться полезными, но у него не будет на них времени.
Завершив все это, Джим взялся за переведение своей основной точки зрения обратно в «ИДруга». Как это сделать, он только догадывался: Джим собирался велеть сквонку сунуть щупальце в тот же ящик, в котором он нашел вещество «ИДруга», в результате чего Мэри и Джим смогли перейти из корабля в него. Он предполагал, что переход придется осуществлять усилием воли, и безуспешно пытался придумать, как сделать такое усилие и не разбудить Мэри.
К его удивлению, однако, это оказалось вовсе не сложно. Вернувшись в корабль, он, естественно, захотел снова стать его частью, а раз захотел, то там и оказался. Получилось сразу, и Джим решил рискнуть и попробовать еще раз. Вернуться в сквонка было почти так же легко, и с возвращением потом в корабль тоже не было никаких проблем.
Такая легкая трансформация была даже подозрительной. Наконец он решил, что проблем не возникло потому, что он на самом деле одновременно находился в обоих местах — материал «ИДруга» был и в пробах внутри сквонка, и в самом корабле. Из какого именно тела он смотрел, зависло только от его собственной точки зрения.
Джим с радостью отбросил сложные планы по возвращению в сквонка для того, чтобы отдать ему последний приказ. Находясь в корабле, он уделил время для полной проверки работающего оборудования на борту. Только потом вернулся в сквонка, который уснул сразу после того, как Джим из него ушел.
Джима его сон вполне устраивал. Он рассчитывал дать сквонку поспать примерно до трех часов перед рассветом, но маленький инопланетянин, к его удивлению, проснулся всего через пару часов и немедленно попытался взяться за уборку кабины «ИДруга».
— Нет, сквонк. Молодец сквонк, но сначала надо сделать еще кое-что. Давай выйдем наружу.
Надеясь, что Мэри не проснется, он вывел сквонка в ночь и отвел от корабля настолько, чтобы видеть его весь при свете звезд с безлунного неба.
— Сквонк, корабль надо подвинуть вперед на расстояние, равное его длине, — сказал Джим. — Чтобы это сделать, надо временно снять дуги, которые его удерживают. Тебе понадобятся инструменты и помощь других сквонков. Ты с этим справишься, молодчина сквонк?
Джим понятия не имел, какими инструментами и способами можно открепить ножки дуг от бетоноподобной поверхности под ними, так что он просто представил сначала сквонков, суетящихся у подножий, а потом подножия, поднимающиеся метра на два над поверхностью. Сквонк повернулся и деловито пошагал к городу.
Джим переключился внутрь «ИДруга». Он смотрел на уходящего инопланетянина, пока подпрыгивающий силуэт не слился с темнотой вдали. Тогда он наконец позволил себе расслабиться и просто быть кораблем, стараясь при этом не уснуть. Мэри, слава богу, спокойно спала даже во время его передвижений из корабля в сквонка и обратно. Это позволило ему вздохнуть с облегчением, но в то же время заставило чувствовать себя виноватым. Задание, которое он дал сквонку, мог выполнить только сквонк, но это могло оказаться пределом для их верного слуги. Джим мрачно признался сам себе, что, возможно, он послал сквонка на смерть.
Но все обошлось. Он наблюдал за происходящим через внешнюю оболочку «ИДруга», и через час после ухода сквонк вернулся с семью или восемью, другими — точно сосчитать суетящихся в темноте сквонков было сложно.
Команда сквонков немедленно направилась к основанию передней дуги, находившемуся справа от носовой части «ИДруга». Что они там делали, Джим не мог разобрать, да он и не мог представить, как они отсоединят основания от мощеной поверхности под кораблем.
Но постепенно основания открепились и всплыли вместе с кусками мостовой примерно на высоту роста Джима в человеческом облике.
Джим на мгновение переключился в сквонка.
— Хороший сквонк. Молодцы сквонки, — просигналил он. — Все остальные могут уходить. Скажи им, сквонк.
Сквонк обошел остальных, касаясь их щупальцами, и они ушли прочь, исчезая в темноте.
— А ты давай со мной на борт, — сказал Джим сквонку, когда все остальные ушли. — Теперь можно там убирать.
Он перешел в «ИДруга», открыл люк и впустил сквонка. Потом, используя способности, которые он обнаружил в себе, когда проснулся на базе как часть сквонка, он приподнял корабль в воздухе и повел его под углом вверх, к звездам, которые сейчас скрывала туча, приплывшая неизвестно откуда и сделавшая ночь еще темнее.
Как только за сквонком закрылся входной люк корабля, он решительно взялся за отложенную уборку кабины.

Глава двадцать вторая

— В чем дело? — поинтересовалась Мэри, проснувшись. — А, ты передвинул нас обратно в «ИДруга». Надо было сначала у меня спросить.
— А зачем? — спросил Джим. — Я все равно собирался передвинуться. В каком мы теле, ты контролировать не в состоянии.
— Ты прав, извини, — отозвалась Мэри, — просто привычка.
Ее спокойствие ошеломило Джима. В нем пробудились подозрения. Джим не знал, с чего бы это она стала такой уступчивой. Может, это просто прикрытие для какого-нибудь плана, может, она надеется застать его врасплох?
Джиму хотелось сказать ей, что они ушли из мира лаагов. Ее реакция на эту новость должна была показать, как она на самом деле относится к его поступку. Они уже почти вышли в межзвездное пространство. Он непрерывно набирал ускорение, пока оно не превысило возможности человеческого тела. Потом Джим вспомнил о сквонке и осознал, что если для них с Мэри ускорение значения не имело, то для их спутника оно могло оказаться смертельным. Он поискал сквонка взглядом и увидел, что тот с усилием пытается продолжать уборку, несмотря на то что его вес почти удвоился. Джиму стало стыдно, и он уменьшил ускорение, чтобы сила тяжести стала лишь чуть больше той, к которой сквонк привык. Даже на такой скорости они с каждой секундой все больше удалялись от мира лаагов.
Это, конечно, был не фазовый переход, который поглощал расстояния. Но они быстро скрывались во все увеличивающемся пространстве, возможное преследование их корабля становилось проблематичным.
— А зачем все-таки ты передвинул нас из сквонка в корабль? — поинтересовалась Мэри спокойным и рассудительным тоном. — Мне казалось, что мы всегда могли сдвинуться при необходимости, если бы на «ИДруга» пришли лааги или что-нибудь в таком роде.
Настал момент сказать ей правду, Джиму было неудобно это делать, хотя он по-прежнему верил, что поступил правильно.
— Мне нужно было быть в корабле, чтобы управлять им, — сказал он. — Я велел сквонку собрать друзей, и они сняли дуги, которые нас удерживали. Потом я воспользовался своими личными, внекорабельными силами, чтобы взлететь, — теми же, с помощью которых Рауль привел «Охотника на бабочек» от лаагов. Мы улетели с их планеты.
Она промолчала. Он подождал.
— Я знаю, — продолжил он, — тебе кажется, что я тебя предал. Может, это и правда. Но ты загоняла себя в гроб, и ты там уже сделала все, чего от тебя можно было ожидать, и даже намного больше.
— Так мы теперь в космосе?
В ее тоне чувствовалась пустота и отдаленность, будто она физически отодвинулась от Джима, но в остальном Мэри была спокойна, и он не ощущал в ее голосе надвигающегося взрыва.
— Верно. Мы идем будто на обычных двигателях, самостоятельно я на большее не способен, но мы непрерывно удаляемся.
— И мы могли бы вернуться, если бы захотели?
— Могли бы, но не будем, — ответил Джим. — Если бы ты наконец отменила этот гипнотический контроль, чтобы я смог управлять кораблем и делать фазовые переходы, то мы бы обошли территорию лаагов и направились домой.
— Нет, — сказала Мэри. — Пока есть возможность вернуться к лаагам, я этого не сделаю.
Неизменное абсолютное спокойствие ее голоса и мыслей показывало, что она вряд ли уступит.
— Тогда нам придется рискнуть и идти так, как сейчас, — сказал Джим.
— Лааги поймают нас куда раньше, чем мы дойдем до границы и попадем под защиту людей, — ответила Мэри.
— Может, поймают, а может, и нет, — возразил Джим. — Я не собираюсь идти наверх, от центра галактики к дому. Я направлюсь к центру; вряд ли лааги сразу об этом догадаются, а нам не помешает выиграть любое время.
— Понятно, — сказала Мэри. — Ладно, но и ты пойми меня. Я отдохнула, и в голове у меня прояснилось. Ты был прав. Я доработалась до того, что не могла объективно оценить ситуацию. Но теперь я в порядке, а там остались неоконченные дела. Если ты повернешь назад и дашь лаагам поймать нас, то обещаю, что через три месяца по их местному времени мы улетим.
— Нет, — ответил Джим.
— Неужели тебе так важны эти три месяца после того времени, которое мы уже там провели?
— Дело не в этом, — объяснил Джим. — Я просто тебе не доверяю. Если ты вернешься, то три месяца превратятся в полгода, потом в год, а к концу года ты опять доведешь себя до такого состояния, что разговаривать с тобой об отлете будет бесполезно.
Мэри опять надолго замолчала. У него всегда был перед глазами ее мысленный образ, и сейчас он представил, как она в задумчивости прикусила уголок нижней губы, подыскивая слова, которые смогли бы его переубедить. Картинка была красивая и даже в какой-то степени вызывающая симпатию, но он не мог позволить себе сдаться.
— Ты хочешь попытаться добраться домой, несмотря на все препятствия? — спросила она наконец.
— Если ты вернешь мне контроль над фазовыми двигателями, препятствий будет куда меньше.
Она не обратила на это внимания.
— Ты понимаешь, что если лааги нас сразу обстреляют, а не захватят в плен, то мы рискуем потерять все данные, которые я... мы о них собрали. Тогда эта информация не попадет на Землю, а она там жизненно важна.
— Верни мне способность к фазовому переходу, и у нас резко повысятся шансы доставить информацию на Землю.
— Не резко, лишь немного, — возразила Мэри. — Дай лаагам нас поймать, я еще с ними поработаю и, возможно, смогу с ними общаться. Ты повторял все мои рапорты, но не понял, похоже, что все это значит. Лааги сражаются с нами потому, что мы вызвали у них генетический территориальный инстинкт. Они автоматически предполагают, что мы можем находиться на их территории — а они считают то место, где мы впервые встретились с ними, своей территорией — только затем, чтобы захватить их планеты. Других причин им не представить.
— Ну и что? — сказал Джим.
— Их рефлективная система не в состоянии воспринять, что нам не нужны их миры, даже если мы в состоянии их захватить; но возможно, что это сумеет воспринять их верхний, цивилизованный слой сознания. Их атмосфера не подходит для нашего дыхания, да и другие вещи, наверное, не соответствуют. Но мы не сможем объяснить им это, пока не начнем с ними разговаривать, и я хочу там остаться, пока не научусь этому.
— Или мы можем послать обратно целую экспедицию, и они на основе наших знаний научатся с ними говорить, — возразил Джим.
— А тем временем на границе ежедневно убивают твоих друзей, гибнет примерно такое же количество лаагов, и обе расы разоряются, строя военные корабли и защищая свою сторону границы.
Джим дернулся — она попала в больное место. Но тем не менее он ей не доверял.
— Ты хочешь продолжать рисковать, — сказал он, — а я хочу забрать выигрыш и уйти, а ва-банк идти на следующий день. Я не передумаю.
— И я тоже, — ответила Мэри. В голосе ее чувствовалась грусть. — Так что тебе придется добиваться своего без фазовых переходов.
Какое-то время они двигались молча. Насколько Джим мог судить, за ними еще не гнались. Но это ничего не значило — корабль лаагов мог внезапно сделать прыжок и оказаться на расстоянии лишь тысячи километров от них. Но теперь, на борту, у Джима был доступ к хронометрам. Насколько он мог судить по тому, сколько оставалось до рассвета при их взлете, примерно через час проходящие по зеленым дорожкам лааги заметят, что «ИДруг» исчез с места, где был выставлен всем на обозрение.
Сколько времени понадобится лаагам, чтобы организовать преследование и вывести корабли в космос, он точно сказать не мог. На Земле в аналогичной ситуации понадобилось бы как минимум четыре — шесть часов, и лааги вряд ли смогут справиться быстрее.
Наконец Мэри опять заговорила.
— Зачем ты взял с собой сквонка? — спросила она. — Разве не гуманнее было бы оставить его там? Или ты хотел взять живой образец?
— Нет, — ответил Джим, — но если некому будет отдавать ему приказы, то он немедленно подойдет к какому-нибудь лаагу и попросит работы. Ты не думаешь, что лааг заинтересуется, чем он занимался раньше и почему теперь свободен? Как думаешь, сумеют лааги выяснить у сквонка, что он для нас делал, а может, и то, что на борту «ИДруга» к ним на планету проникли как минимум два невидимых инопланетных разума?
— Ясно, — сказала Мэри, — ты беспокоился о безопасности.
Она могла бы это сказать с прежней резкостью. Вместо этого ее слова прозвучали грустно, как будто Джим ее в чем-то разочаровал.
— Верно, — ответил Джим, — но, веришь ты или нет, доброта в этом тоже есть. Он участвовал во всем, что мы делали. Месяцами он искал этот несуществующий ключ. Можно сказать, что это стало делом всей его жизни, как твое стремление принести пользу нашему миру.
На этот раз пауза перед ответом Мэри была короче, но собственные слова Джима успели эхом отозваться у него в мозгу.
— Это довольно зло с твоей стороны, — сказала Мэри.
— Может быть, — ответил Джим. — Но сквонк дал нам все, что было в его силах. Если бы он мог говорить, то сказал бы, что больше всего хочет умереть на работе. Я заманил его сюда под предлогом уборки корабля, и как только он закончит, я велю ему продолжить искать ключ на корабле. Я даже велел корабельному роботу запрятать по углам корабля пару десятков мелких предметов, чтобы сквонк мог их найти. Конечно, когда он их найдет, я скажу ему, что это не то, что мы ищем, но так цель поиска освежится у него в уме.
— Пока мы не вернемся на Землю. А если мы не вернемся, что, скорее всего, и случится, то он тоже не вернется.
— Он так или иначе не попадет на Землю, — сказал Джим.
— Почему? — спросила Мэри, потом сама же и ответила: — Ты хочешь выкинуть его из люка, пока мы еще в космосе... — Она помолчала. — Ты не думаешь, что он доживет до Земли?
— Нет, не думаю, — ответил Джим.
— Почему?
— Не знаю, — сказал Джим. Он попробовал подыскать слова, чтобы описать, как у него возникло такое впечатление. — Просто такое ощущение. Думаю, он уже какое-то время умирает. Долго он не протянет.
С минуту они оба молчали.
— Посмотри на него, — сказала наконец Мэри. Джим понял, что во время паузы она разглядывала сквонка. — Он работает себе как обычно. Почему ты так уверен в этом своем ощущении?
— Потому что оно не проходит, — ответил Джим.
Они продвигались вниз, к центру галактики, почти не разговаривая. Прошло два дня по календарю лаагов. Сквонк закончил уборку, и Джим послал его искать неуловимый ключ. Ни сквонк, ни Джим не обращали внимания на то, что искать его придется в тех же местах, которые сквонк только что детально ощупал во время уборки.
На третий день примерно в восьмистах километрах от правого борта «ИДруга» появились два истребителя лаагов. Они приблизились на расстояние меньше километра, и один из них исчез, сделал фазовый переход куда-то еще. Оставшийся держался возле «ИДруга», следуя за ним к дальней границе территории лаагов, повторяя его курс и выжидая.
— Интересно, почему второй ушел? — сказала Мэри.
— А ты как думаешь? — отозвался Джим. — Он отправился за подмогой, а второй остался присмотреть за нами. Они хотят сделать то же самое, что сделали мы, когда привели «Охотника на бабочек» домой, — зацепить «ИДруга» и сделать фазовый переход, чтобы нашему кораблю пришлось последовать за ними.
— Увести нас обратно, — сказала Мэри.
— Именно.
— Что ты собираешься делать? — спросила она.
— Это зависит от тебя, — ответил Джим. — Либо я позволю им захватить нас, либо ты вернешь мне контроль над «ИДругом» и я смогу сделать фазовый прыжок, достаточно длинный и под таким углом, что их это собьет с толку. Тогда я смогу сделать еще несколько прыжков и выйти за их границу в том направлении где погибли истребители. Как бы ни хотели они нас поймать, не думаю, что они пойдут за нами туда.
— Ты же знаешь, что ничего я тебе не верну.
— Подумай об этом, — отозвался Джим. — Подумай как следует, что будет, если они снова нас захватят?
— Я подумала, — ответила она. — Я поизучаю их еще год, вот и все. Потом я тебя выпущу и ты отвезешь нас домой. Но мне нужен еще год на планете лаагов.
— Все равно ты его не получишь, — сказал Джим.
— Почему? Ты начнешь с ними сражаться с помощью того мысленного контроля над кораблем, который у тебя есть, и они полностью уничтожат «ИДруга», когда поймут, что просто повреждения тебя не остановят.
— Нет, если ты меня не выпустишь, сражаться я не сумею. Но допустим, мы дадим им зацепить и увести нас. Остановись и подумай: они ни за что не выпустят нас снова на поверхность своей планеты.
Секунду она помолчала.
— Ты с ума сошел, — сказала она наконец. — Ты так хочешь улететь, что у тебя разыгралось воображение.
— Да нет, подумай хорошенько, — настаивал Джим.
— Я подумала, — упрямо произнесла Мэри. На мысленном портрете перед глазами у Джима глаза ее прищурились. — Почему бы им не забрать «ИДруга» обратно на планету?
— У них было два наших корабля, — сказал Джим. — Два корабля, которые они подобрали и привели к себе, и на борту никого не оказалось. Первый просто взлетел сам по себе и добрался до границы, так что второй они привязали, чтобы взлететь было физически невозможно. Но он не только взлетел, но и заставил их же собственных сквонков выпустить его на свободу. И в каждом случае, насколько они могли определить, на борту людей не было. В нашем случае у них даже был открыт люк «ИДруга», так что на борту не было необходимой для земной жизни атмосферы.
— Ладно, я понимаю, что их это может озадачить, — признала Мэри.
— Озадачить — не то слово. Напугать — куда точнее. Либо человеческие корабли каким-то образом могут действовать без людей на борту — а корабли лаагов на это неспособны, — либо люди могут быть невидимы и незаметны внутри своих кораблей. В последнем случае кто знает, что могли сделать экипажи «Охотника на бабочек» и «ИДруга»?
— Хм, верно, — отозвалась Мэри.
— Так или иначе, что сделано, то сделано, — сказал Джим. — Но они явно не станут рисковать новым человеческим вторжением на одну из их планет. Как только они зацепят нас, они выведут «ИДруга» в межзвездное пространство на своей территории, но далеко от планет, и надежно закрепят там. Они оставят охрану присмотреть за кораблем, пока не разберутся, как мы делаем то, что делаем, пусть даже это займет несколько тысяч лет. А тем временем вся твоя информация не попадет на Землю и не принесет таким образом никакой пользы.
— Может быть, — проговорила Мэри задумчиво. — Ладно, посмотрим. Мы дадим им прийти и забрать нас, а если они нас оставят где-то в космосе, как ты думаешь, я тебя освобожу и ты отведешь нас домой.
— Тогда будет уже поздно, — сказал Джим. Он вообразил, как сейчас ее карие глаза уставились бы на него.
— Что ты несешь? — воскликнула она. — Даже если они поставят охрану, ты сможешь прыгнуть как минимум на десять-пятнадцать световых лет в любом направлении, разве нет?
— Извини, но ты просто не привыкла мыслить в категориях военных действий в космосе, — сказал Джим. — Неужели ты думаешь, что они просто поставят пару кораблей рядом с нами, а остальные отправятся домой? Если бы мы были в таком положении, мы бы такой глупости не сделали, а действия на границе показывают, что лааги никак не глупее нас. Там не только будет охрана рядом с нами, но еще и «коробочка» во все стороны нашего возможного прыжка, и у кораблей в ней инструменты будут настроены на то, чтобы проследить наш прыжок. А рядом будут другие корабли, готовые проследить за нами и в течение дня нагнать в любом месте. — Он фыркнул. — Да они могут просто подняться на борт и снять наши фазовые двигатели.
— Но пока что это просто твоя теория, — протянула Мэри.
Двухместный истребитель лаагов вышел из фазового прыжка в сотне метров от правого борта «ИДруга».
— Ух ты, это уже рискованно, — сказал Джим. — Если бы он ошибся даже на сотую долю, то вышел бы из прыжка в пространстве «ИДруга», и конец истории. Спорим на щелчок, что его командир сейчас бесится.
— Это инопланетяне, и мы не можем точно угадать, что они думают.
Прибывший корабль лаагов перевернулся, и оказалось, что к его корпусу на подпорках были прикреплены длинные полосы, напоминавшие лыжи. И подпорки, и сами полозья были толстые, тяжелые и прочно прикреплены к кораблю. Прямо у них на глазах нижняя поверхность полозьев, обращенная к «ИДругу», порозовела. Розовый цвет стал темнеть, и стало ясно, что поверхность раскаляется добела, чтобы намертво привариться к корпусу «ИДруга» с одного прикосновения.
Второй корабль появился с другой стороны «ИДруга», на этот раз на более безопасной дистанции в четыре-пять километров. Но у него тоже были полозья, и они тоже начали нагреваться у них на глазах.
— Еще должны быть два корабля, чтобы зацепить нас со всех сторон, — заметил Джим. — Время уходит, дорогуша.
— Путь свободен, Джим Уандер! Путь свободен — давай! Давай!
Как только эти слова вырвались из разума Мэри, Джим почувствовал, что к нему возвращается контроль над «ИДругом». Появились еще два корабля с полозьями, а первые два пододвигались поближе. Он давно рассчитал в уме фазовый переход к центру галактики и теперь почти автоматически ввел его в механизм контроля перехода.
Они сделали прыжок.
Они оказались в пустом пространстве, вокруг горели незнакомые звезды.
— Как далеко мы забрались? — спросила Мэри.
— Как минимум на три световых года, — мрачно отозвался Джим. — Думаю, врасплох мы их застали — может, и сумеем добраться до нейтральной территории.
Он снова рассчитал и выполнил переход, потом еще один...
Он изучал пространство во всех направлениях, с радостью снова используя корабельные приборы с их мощным дальним обзором.
— Посмотри, звезды типа G0, как мы видели раньше — наверное, мы уже выбрались за границу лаагов. Может, это Рауль и имел в виду под раем...
Он прервался. Кабина корабля вдруг наполнилась невидимыми формами жизни.

Глава двадцать третья

«Невероятно, — подумал Джим. — Да еще и неописуемо».
Сквонка, Мэри и его окружало нечто, что можно было описать только как неисчислимое множество невидимых светлячков. Казалось бы, сочетание «невидимые светлячки» было очень странным, но никак иначе описать их было нельзя. Физически они были невидимы, даже приборы «ИДруга» их не улавливали. Но в уме он ясно видел их как множество живых разноцветных огоньков. Цвета бесконечно менялись, так что они будто стояли посреди радуги, которая постоянно складывалась из множества мелких частиц.
И они беспрерывно двигались.
Кроме того, они были не только в корабле, но и вокруг него. Они были в кабине корабля, они были наполовину внутри оболочки корабля, они были вне корабля, роились в космосе и тянулись в межзвездном пространстве как хвост кометы.
— ...Они нас видят! Как тот, другой!
— ...Этот не видит.
— ...Но эти двое видят. Так замечательно видеть вас и быть увиденными вами!
Голоса их звенели у Джима в мозгу, каждый голос выделялся и легко запоминался. На мгновение каждый голос было слышно по отдельности, пока они все не слились в шум приветствий от сотен тысяч таких индивидуальных голосов.
— Кто вы? — спросил Джим.
— Я — это я, — ответил хор голосов.
Джим мысленно покачал головой в изумлении.
— Если бы вы говорили по очереди, мы бы лучше вас расслышали, — сказала Мэри.
— Конечно, если хотите, но что это за способ слышать? — сказал один голос. — Мы любили вашего друга. Мы и вас, я думаю, полюбим. Почему нет побольше таких, как вы, кого можно любить?
— Не знаю, что вы имеете в виду под способом слышать, — ответила Мэри. — И как это — нас можно любить?
— А что, вызывать желание любить можно по-разному? — спросил другой голос.
— Я первая спросила, — сказала Мэри.
— Нет, я первый, — заявил голос, который первым согласился говорить по отдельности.
— Попалась, — пробормотал Джим.
— Что значит «попалась»?
— Нет, все-таки, что вы имеете в виду под способом слышать, — настойчиво продолжила Мэри, — и почему нас с Джимом можно любить?
— Есть только один способ слышать, — сказал голос, заговоривший с ними последним, — и только один способ видеть. Эта маленькая дыра, ваш другой друг, не слышит и не видит нас.
— Вы про сквонка?
— Ну вот, опять, — вздохнул голос. — Вы точно как тот ваш друг, который мог видеть и слышать нас. Конечно, когда нас не видят, это для нас очень болезненно. Вот поэтому мы велели другим вашим друзьям не подходить. Этого мы пустили с вами только потому, что вы двое нас видите и слышите, и мы хотели с вами поговорить. Но вы точно как ваш друг, что был здесь раньше, — мы очень его любили. Он начинал что-нибудь нам говорить и не говорил. И вы так сейчас сделали. Ты сказала «Вы про...», а потом остановилась.
— Я не остановилась, — возразила Мэри, — я сказала, что его зовут сквонк.
— Вот опять. Ты сказала «Его зовут...».
— У нас, похоже, коммуникативная проблема, — заметил Джим. — Когда мы говорим «сказал, говорить», то обычно имеем в виду физические звуки, производимые нами в воздух...
— Разумеется! — ответил говорящий. Про себя Джим назвал его «Вопрос Первый», а поскольку остальных было много, их он обозначил «Вопрос Плюс». — Ты, конечно, все сильно искажаешь, но я, похоже, понял. Вы изменяете свою дыру, чтобы общаться. Но зачем, если можно говорить?
— Когда ты меня прервал, я как раз начал... — заговорил Джим.
— Извини, я и правда тебя прервал.
— ...Да, ему очень жаль.
— ...Очень, очень жаль.
— ...И нам всем тоже очень жаль.
— ...Мы тоже могли прервать, мы не знали, что вы не можете одновременно говорить и слушать.
Последовал вихрь объяснений и извинений, потом он умолк и опять заговорил один голос:
— Теперь я буду ждать, пока ты не скажешь, что закончил говорить.
— Это может быть неудобно, — вставила Мэри. — Почему бы вам просто не подождать, пока один из нас не сделает паузу? Когда мы готовы слушать, мы обычно делаем паузу.
— Хорошо, я так и сделаю, и все остальные тоже. Так кто последним задавал вопрос?
— А ты разве не знаешь? — спросила Мэри.
— Конечно, знаю, я просто стараюсь быть вежливым.
— Джим пытался объяснить, что то, что вы называете «говорить», мы называем «думать»...
— Ну вот, — грустно заметил голос. — Ты как раз собиралась сказать мне, как вы что-то называете, и вдруг сказала...
— Продолжай, — сказала Мэри после минутной паузы.
— Я не говорил, чего ты не сказала, — продолжил Вопрос Первый. — Я имел в виду, что ты сказала ничего, пробел.
— Позвольте мне сделать предложение, — сказал Джим.
— Конечно, — отозвался Вопрос Первый.
— Как я уже сказал, у нас коммуникативная проблема.
— Да, ты сказал, — ответил Вопрос Первый. — Повторять необязательно.
— Извини, — сказал Джим. «Ну вот, опять меня заносит», — подумал он нервно. — У меня есть предложение, которое может помочь нам решить эту проблему.
— Отлично, — откликнулся Вопрос Первый.
— Вот в чем оно состоит. Я начну говорить и объясню как можно полнее про Мэри и про меня. Когда я закончу, то скажу «Я закончил». Потом один из вас мне ответит и скажет, что из моих слов вы услышали, а что нет. Таким образом мы сможем узнать, где мы перестаем друг друга понимать и почему. Если вы не против, я сейчас начну говорить. Вы все будете слушать молча, пока я не скажу «Я закончил». Потом один из вас ответит, а Мэри и я будем только слушать, пока говорящий не скажет: «Я закончил». Потом я опять буду говорить, пока не скажу: «Я закончил». Вы ответите по тому же правилу и так далее. Согласны? Я закончил.
— Согласны. Я закончил, — сказал Вопрос Первый.
— Молодец, Джим, — заметила Мэри.
— Спасибо, но повтори это потом, когда у меня найдется время оценить комплимент, ладно? — сказал Джим.
Он перевел внимание обратно на их невидимо-видимую аудиторию.
— Ладно, я начну, — сказал он. — В какой-то мере мы способны разговаривать, но когда понятие, стоящее за нашей мыслью, неизвестно слушателю или не может быть им понято, вместо него не передается ничего. Слушатель слышит пропуск, пробел, как сказал Вопрос Первый — так я назвал того из вас, кто говорил больше всего.
В результате этого в том, что я сейчас вам скажу, несомненно, будет много пробелов. Я надеюсь, что выяснение того, где именно находятся пробелы, поможет нам определить зоны взаимонепонимания. И мы сможем попытаться заполнить эти пробелы смыслом, пытаясь определить неизвестные понятия.
Для начала я уже понял, что вы не видите разницы между нами и кое-кем из тех, кого вы называете нашими друзьями. Третье живое существо на этом корабле, которое вы по непонятным мне причинам называете дырой, отличается от меня и Мэри. Мэри и я называем себя людьми. У нас есть тела с двумя ногами, двумя руками и головой. У существа, которое мы называем сквонком, третьего пассажира корабля, две ноги, голова и шесть щупальцев, но нет рук.
Мы с Мэри родом с планеты, вращающейся вокруг солнца далеко отсюда, с другой стороны территории, населенной живыми существами, которых мы называем лаагами. Сквонк относится к менее разумному виду, используемому лаагами для услужения. Лааги — это те, кого вы называете нашими друзьями, но кто не видит вас и кому вы приказали дальше не заходить, в результате чего они умерли, сидя в кораблях на краю вашей территории. Мы с Мэри прибыли сюда без наших тел, чтобы изучать лаагов. Лааги не знают, что мы можем жить вне тел. Поскольку у вас нет тел, большая часть того, что я сейчас сказал, для вас, наверное, смысла не имеет. Так что на этом я остановлюсь, хотя мог бы сказать больше. Я закончил.
Он остановился. Последовала продолжительная пауза.
— Я начну, — сказал Вопрос Первый, — поскольку ты ко мне обратился. Почему ты удивляешься? Я закончил.
— Я думал, что данное тебе имя ты как раз не услышишь. Я закончил, — сказал Джим.
— Не знаю, что это за пробел ты назвал данным мне именем, но ты определил меня, когда начал говорить, так что я отвечаю. Мне продолжать? Я закончил.
— Да. Я закончил, — сказал Джим поспешно.
— Тогда я продолжу. Скажу за всех нас: мы считаем, что наша ответственность тут больше вашей, поскольку мы уже говорили с вашим особенно любимым другом, который был здесь перед вами, и его речь тоже была полна пробелов. С сожалением должен сказать, что и с мыслями у него были какие-то проблемы. Вообще, извините меня, конечно... — Тут Вопрос Первый перешел на заговорщицкий шепот. — ...но иногда он видел то, чего не было.
Голос Вопроса Первого вернулся к нормальному тону и громкости.
— Однако у нас был опыт общения с существами вроде вас, а вы явно никогда не встречались с существами вроде нас. Таким образом, мы, и я уж точно, благодарим вас. Как вы понимаете, очень трудно догадаться, что именно может быть в пробелах в вашей речи. Я попробую подвести итоги тому, что ты рассказал.
Ты сказал, что дыры некоторых твоих друзей отличаются от дыр других твоих друзей. Таким образом, между вами и ими есть какое-то крупное общее различие. Как мы поняли, те ваши друзья, чьи дыры отличаются от ваших, не понимают, почему вы не всегда берете с собой ваши личные дыры, когда отправляетесь к ним в гости. Здесь я имею в виду именно ваши личные дыры, а не дыру побольше, в которой сейчас находитесь вы и ваш неслышащий, невидящий и бессловесный друг, чья дыра отличается от вашей. Возникает вопрос, почему вообще все вы, как ваши похожие друзья, так и ваши отличающиеся друзья, надеваете на себя эти дыры? Я закончил.
— Отлично, — сказал Джим, — мы уже продвигаемся. Когда вы говорите о дырах, вы, похоже, имеете в виду то, что мы называем кораблями или телами. В моих последних словах была пара пробелов? Я закончил.
— Да, — подтвердил Вопрос Первый. — Ваше понятие дыр, похоже, отличается от нашего. Я закончил.
— А что вы называете дырой? Я закончил.
— Дыру трудно определить. Дыра — это дыра. Это место, которое не является. Я закончил.
— Не является чем? Я закончил, — сказал Джим.
— Не является вселенной. Дыра — это место, где вселенная перестает существовать, потому что дыра там. Я закончил.
— Когда я говорю «пространство», ваш разум слышит «вселенная»? Я закончил.
— В какой-то мере, — осторожно ответил Вопрос Первый. — Когда ты говоришь «дыра», в этом есть и что-то большее, и что-то меньшее, чем когда мы говорим «дыра». Я закончил.
— Когда я говорю «думать», слышите ли вы «говорить»? Я закончил.
— Разумеется. А ты собирался сказать что-то другое? Да, кстати, может хватит уже все время говорить «Я закончил»? Мы думаем, что мы уже разобрались в изменениях вашей речи к концу фразы.
— Отлично. Я с удовольствием перестану это говорить. Это все равно был неудобный способ говорить по очереди.
— Очень неудобный.
— Ладно, со многим мы уже разобрались, — сказал Джим, — давайте вот что попробуем. Когда я говорю «мужчина», «женщина», «корабль», «сквонк», «лааги», «Земля», «луна», что вы слышите?
— Ты просто снова и снова повторяешь слово «дыра», — ответил Вопрос Первый.
— Ага, понятно, — заметила Мэри.
— Вот именно что ага, — сказал Джим. — Вот в чем основная проблема. Мы вовсе не слышим то, что говорит наш собеседник. Мы слышим ближайший эквивалент, который наш разум может найти на базе нашего собственного опыта и понимания.
— Так вы на самом деле не знаете, что такое дыра? — спросил Вопрос Первый.
— Мы не знаем, что вы имеете в виду, когда думаете о том понятии, которое наш разум переводит как слово «дыра». С другой стороны, вы используете слово «дыра» как общий термин для многих вещей, которые по нашему опыту не имеют между собой ничего общего.
— Я расстроен! — воскликнул Вопрос Первый. — Как такое возможно? Дыра — это дыра.
— Если я вас правильно поняла, — сказала Мэри, — дыра — это любое место, не являющееся пространством. Вы проводите такое различие, но вы явно можете путешествовать как через пространство, так и через дыры.
— А почему нет? — удивился Вопрос Первый.
— Я вам скажу, почему нет. Потому что мы можем путешествовать сквозь пространство, а сквозь то, что вы называете дырами, — не можем.
— Ясно. Ну, это логично: если дыра попытается пройти через дыру, то одна поглотит другую. Мы видели, как маленькие дыры натыкаются на большие и становятся их частью. Ах нет, есть одно исключение. Иногда, если дыры одинаковых размеров, они обе разбиваются на множество маленьких дыр, которые потом разлетаются во всех направлениях.
— Как когда сталкиваются два астероида, — сказал Джим.
— Я так и сказал — две дыры ударяют друг друга, — пояснил Вопрос Первый.
— Суть в том, — сказал Джим, — что нам всем надо понять: мы посылаем друг другу мысли, а не разговариваем, и то, что получено слушателем, может оказаться совсем не тем, что послал говорящий.
— Нет, это тоже неверно, — возразила Мэри. — На самом деле, Джим, ты хотел сказать, что нам может казаться, что мысль Вопроса Первого нам понятна, когда на самом деле это не так, и наоборот. Пробелы в речи возникают тогда, когда употребленное понятие не соответствует опыту слушателя. Таким образом, у нас две проблемы. Первая — как рассказать собеседнику о том, чего он никогда не встречал и для описания чего у него нет слов, и вторая — как уловить, даже если собеседник что-то понимает, не путает ли он это с чем-то другим или не смотрит ли он на это с совсем другой стороны.
— Молодец, Мэри, — сказал Джим.
— Я решила, что твои слова надо слегка прояснить.
— Э-э... ладно. Как скажешь. Ну, Вопрос Первый, что ты ответишь на слова Мэри?
— Пробелов было довольно мало. Мы это ценим. Но я хочу задать вам обоим вопрос. Почему вы все время определяете сами себя, друг друга и даже меня?
Джим неожиданно пришел в растерянность по поводу того, как на это ответить.
— Я думаю, что он говорит о нашем употреблении имен, Джим, — сказала Мэри. — Мы это делаем затем, чтобы все присутствующие знали, к кому мы обращаемся.
— Но разве это не очевидно? Ты определяешь личность, говоря с ней.
— Ты сейчас сказал обо мне «она». А как ты тогда скажешь о Джиме? — спросила Мэри.
— Я бы назвал его «он», — ответил Вопрос Первый.
— Так что, у вас тоже два пола?
— Прошу прощения, но то, о чем ты сейчас спросила, есть ли оно у нас, прозвучало как пробел.
— Почему ты говоришь «он» про Джима и «она» про меня, если не осознаешь разницы полов?
— Различия, которые ты имеешь в виду, воспринимаются как пробел, — сказал Вопрос Первый. — А что касается твоего вопроса, я просто определял. Я не делал при определении различий между вами.
— Вот об этом я и говорил, — сказал Джим. — Они могут сказать что-то, что мы ясно слышим, но это вовсе не обязательно означает то, что мы думаем, что слышим — или, точнее, воспринимаем. Вопрос Первый просто сказал то, что сказал, и когда мы думали, что он говорит со мной, то слышали, как он говорит «он», а когда мы думали, что он говорит с тобой...
— А он и говорил со мной, — сказала Мэри.
— ...то слышали, как он говорит «она». Вопрос Первый, что ты слышишь, когда я называю тебя «Вопрос Первый»?
— Ты говоришь «ты», — ответил Вопрос Первый. — У тебя какая-то страсть говорить это куда чаще, чем нужно.
— Сколько твоих друзей — я имею в виду ваш народ, — сейчас слушают наш разговор?
— Столько, скольких это интересует, я думаю, — ответил Вопрос Первый.
— Извини, я, должно быть, неудачно выразился, — отозвался Джим. — Я хочу знать, сколько вас находится здесь, в корабле и вокруг него, и слушают наш разговор.
— Столько, сколько хотят быть, я думаю, — повторил Вопрос Первый. — Я не понимаю, что ты хочешь прояснить.
— А сколько вас всего вместе взятых?
— Много, — ответил Вопрос Первый.
— Ты умеешь считать?
— Извини, но то, что ты спросил меня, умею ли я, получилось пробелом.
— Так, математика неизвестна. А вы знаете, как передвигается то, что вы зовете дырами, большими дырами?
— Конечно. Движение материала дыр всегда создавало во вселенной сеть сил. Дыры передвигаются с помощью этих сил, а созданные их движением силы передвигают другие дыры. Это первичный танец — не самый красивый, но в своем роде вполне замечательный.
— Когда я говорю «звезды», ты это слышишь как пробел?
— Нет, мы прекрасно понимаем, что ты называешь звездами. Это отдельные дыры большего размера.
— И горячие; я вижу, к чему ты ведешь, Джим, — вставила Мэри.
— Ну, более горячие, чем вы и дыра побольше вокруг вас. Ваши дыры изменятся, если вы прикоснетесь к звезде.
— Это уж точно, — согласился Джим. — К счастью, здесь звезд нет. А ты не знаешь, будут они здесь когда-нибудь, на этом самом месте?
— Одна из них пройдет в этой точке через четыре миллиона пятьсот тысяч восемьсот двадцать девять целых четыреста семьдесят шесть тысяч шестьсот двадцать восемь миллионных года, — ответил Вопрос Первый.
— Да ну? — удивился Джим. — Тогда мы возвращаемся к прежнему вопросу. Если вы не знаете математики, то как вы определяете, когда именно звезда будет здесь? И где ты узнал понятие «год»?
— Какое понятие? — переспросил Вопрос Первый. — Я просто сказал вам, когда дыра прибудет туда, где мы сейчас находимся.
— А-а, — произнес Джим.
— Да, она танцует в этом направлении и, следовательно, к этому времени будет здесь. Так уж устроен танец. Но вы ведь передвинетесь за четыре миллиона пятьсот тысяч восемьсот двадцать девять целых четыреста семьдесят шесть тысяч шестьсот двадцать восемь миллионных года, верно?
— Можете на это рассчитывать, — сказал Джим.
— Мы так и думали. Кстати, нам очень приятно с вами разговаривать.
— А нам — с вами, — ответил Джим.
— В таком случае могу я сделать предложение, — сказал Вопрос Первый. — Мы ничего не имеем против дыр, но по сравнению с самой вселенной они несколько неудобны. Вы не согласились бы выйти из этой дыры побольше вас, чтобы мы могли поговорить в более естественных условиях.
Джим заколебался. Мэри явно тоже колебалась, потому что с минуту она тоже ничего не говорила.
— Прошу прощения, — озабоченно сказал Вопрос Первый. — Мое предложение вас обидело?
— Нет-нет, — ответил Джим.
— Я просто не знаю, можем ли мы выйти из корабля, — сказала Мэри.
— Но вас же ничего не привязывает к этой дыре, — удивился Вопрос Первый.
— Верно, не привязывает, — сказал Джим, — так почему бы не попробовать?
— Сквонк, — сказал он маленькому инопланетянину, который все это время усердно отыскивал припрятанные корабельным роботом предметы в поисках неуловимого ключа, — мне надо ненадолго уйти. Но ты продолжай искать, пока я не вернусь.
Сквонк сделал утвердительный жест своими антеннами, а его сознание передало стремление продолжить работу. Джим вернулся к вопросу, как покинуть корабль с этими невидимыми мыслесуществами. Он представил, как он — только его разум — выходит из корпуса «ИДруга», чтобы в одиночестве бродить по вселенной как бестелесное мыслящее создание. Ничего не произошло. Он рассердился и попробовал еще, с усилием пробиваясь сквозь то, что его удерживало.
У него возникло странное ощущение — потом он решил, что так может себя почувствовать живая пробка, которую газы выдавливают из горлышка бутылки с шампанским, потому что бутылку взболтали. Он оказался снаружи корабля.
— Ну вот и все, ничего тут сложного нет, — сказал он. — Как тебе это нравится, Мэри... Мэри? Ты где?
Он внезапно почувствовал потерю, и потерял он личность Мэри, которая все это время была так близко к нему.
— Джим, я здесь. Куда ты делся, Джим? — услышал он ее голос. — Я в корабле, но я больше не часть тебя. Ты где?
— Я сейчас вне корабля. Очевидно, в виде свободных духов мы путешествуем самостоятельно. Давай выходи, Мэри. Просто решись и присоединяйся ко мне, Вопросу Первому и остальным. Тебе, возможно, придется подтолкнуть себя — мне пришлось, — но у тебя получится.
— Подтолкнуть? Как? Джим, я не знаю...
— Ну что ж, наверное, ты на это просто не способна. У меня никаких проблем не было, но у тебя, наверное, совсем ничего не выйдет. Не перенапрягайся, если не получится...
— О чем это ты? — возмутилась Мэри. — Если ты это можешь, конечно, я тоже смогу. Я могу добиться... Ну вот, я вышла!
Она действительно вышла. Джим каким-то образом чувствовал по ее голосу, что теперь она была рядом с ним, а не вдалеке или внутри, как он привык в последнее время. Джима беспокоило странное чувство покинутости, и он утешился, вызвав у себя перед глазами ее портрет. Это его успокоило. Она была тут, такая же живая и яркая, как всегда.
— Ничего себе ощущение, а, Мэри? — спросил он.
— Это точно, — ее голос звучал необычно мягко. — Ты ведь сейчас рядом со мной, верно, Джим?
— Да, прямо рядом с тобой, — сказал он. — Может, меня и не видно, но я тут и готов ко всему.
— Отлично, — сказала она.
— И как вам, странно не быть в дыре? — поинтересовался Вопрос Первый.
— Очень странно, — сказала Мэри, по-прежнему с этой необычной мягкостью в голосе. — Очень странно, но замечательно.
— Ты тоже считаешь, что это замечательно? — спросил Вопрос Первый, и Джим без пояснений понял, что обращаются к нему.
— Можно и так выразиться, наверное, — ответил он.
— Разумеется, это естественный порядок вещей, — сказал Вопрос Первый. — Когда-нибудь, когда мы получше научимся общаться, вы обязательно должны мне объяснить, почему вы вообще решили жить в дырах.
— А откуда ваш народ взялся?
Ответу Вопроса Первого предшествовала необычно долгая пауза.
— Мы не знаем, — сказал он. — Нам раньше не приходило в голову об этом задумываться. Может, мы тоже вначале жили в дырах и сумели из них вырваться?
— А какие еще могут быть варианты? — отозвался Джим.
— Ну, мы могли просто вдруг возникнуть... нет, это смешно, — сказал Вопрос Первый задумчиво. — Нет, — сказал он, явно обращаясь к кому-то еще помимо Джима и Мэри, — я не верю, что мы существовали до возникновения вселенной, а тем более создали ее. Конечно, мы могли создать ее — пока неизвестны факты, любая гипотеза возможна, — но большинство из нас в это не верят.
— Большую часть времени ты говорить от своего лица, а потом вдруг начинаешь говорить за всех, или по крайней мере за всех, кто находится здесь, — сказал Джим. — Ты просто гадаешь, что они чувствуют по этому поводу, или ты и правда знаешь?
— Нет, конечно, я не гадал, — ответил Вопрос Первый. — Согласие и несогласие очевидны, разве вы сами этого не чувствуете?
— Обычно мы передаем согласие или несогласие не с помощью ощущений, особенно когда мы в наших дырах, — сказал Джим.
— Странно, сейчас, когда ты сказал «дыра», это было в более широком значении, — заметил Вопрос Первый.
— Я и сказал «дыра», а не одно из наших слов, которые вы слышите как «дыра», — ответил Джим. — Я учусь у вас.
— Как это чудесно для вас!
— Незачем так восхищаться, — смущенно сказал Джим. — Учение — естественный процесс для любого мыслящего разума, разве не так?
— Да, но важна воля к учебе! Проявить такую волю — это, кроме всего прочего, еще и комплимент. Я должен приложить усилия и, в свою очередь, учиться у вас!
— Ну... спасибо, конечно, — отозвался Джим.
— Не стоит благодарить меня за удовольствие, которое вы мне открыли, сказал Вопрос Первый. — Раз мы теперь все во вселенной, не хотите ли потанцевать? Или вы хотите заняться чем-нибудь еще?
— Чем, например? — спросил Джим.
— Понятия не имею, — сказал Вопрос Первый. — Я не знаю, что может быть вам приятно.
— Давайте просто продолжим разговаривать, — предложила Мэри.
— Нет, разговаривать мы можем все время, — отозвался Джим. — Вопрос Первый, я прав насчет этого?
— А как может быть иначе?
— Тогда нельзя ли нам сейчас осмотреть звезды типа G0, и если у них есть планеты, то приземлиться на них? Я хочу посмотреть, не соответствует ли одна из них рассказам Рауля о найденном им рае.
— А тебе это тоже будет приятно?
— Конечно, я же сказал...
— Думаю, он спрашивал меня, — перебила его Мэри. — Да, спасибо. Хоть это и Джим предложил, мне тоже было бы интересно посмотреть планеты ближайших звезд типа G0.
— А что вы считаете ближайшими? — поинтересовался Вопрос Первый.
— Те, что мы можем видеть, — сказала Мэри.
— Я вижу шесть миллионов двести тысяч сорок девять звезд интересующего вас типа с вращающимися вокруг них планетами.
— О, ну тогда давайте начнем с ближайшей к нам и оттуда двинемся дальше, — предложил Джим. — Согласна, Мэри?
— Отлично, — ответила она.
— Тогда пойдем, — сказал Вопрос Первый.

Глава двадцать четвертая

И они пошли. Это была великолепная, но на удивление короткая прогулка. Путешествуя теперь вне корабля, они оказались во главе кометного шлейфа невидимых, но все же радужных светлячков — тех сородичей Вопроса Первого, которые решили пойти с ними. И весь этот шлейф направился к ближайшей желтой точке в окружавшей их тверди, но не прямым путем.
Как Джим сумел понять из бессловесного общения, по научным причинам, они подходили к звезде своего назначения по плавной кривой. Он был немного разочарован, потому что прибыли они так быстро, будто эта звезда находилась на расстоянии длины «ИДруга».
Через несколько минут они зависли над поверхностью очень похожей на Землю планеты. Выглядела она так, будто ее можно было сделать пригодной для обитания с помощью простого терраформирования.
Но по крайней мере тот кусок, который был им виден, к сожалению, никак не соответствовал человеческим понятиям о рае. Они приземлились — если это слово подходило — на сухой, как в пустыне, поверхности из черного песка, сквозь который то тут, то там торчали неуклюжие зелено-коричневые ростки высотой в три-четыре метра. Небо было безоблачным и ярко-голубым, ветер дул со скоростью от пяти до десяти узлов, которой было недостаточно, чтобы заставить пошевелиться толстые, похожие на луковицу стволы и безлистные ветки этих стволов.
— Что вы видите? — с волнением поинтересовался Вопрос Первый.
Джим описал, что это место ему напоминало.
— Это меня успокаивает, — сказал Вопрос Первый, а от тучи его собратьев донеслось жужжание голосов, соглашавшихся с его реакцией. — Здесь ваш бедный особо любимый друг видел вещи, которых не существовало.
— Да? — быстро отозвалась Мэри, прежде чем Джим успел что-либо сказать.
— Да, здесь он видел то, что называл рождественскими елками...
Вопрос Первый внезапно прервался.
— Ну, продолжай, — сказала Мэри.
— Вы слышали? — с волнением воскликнул Вопрос Первый. — Я употребил один из пробелов, сказанных вашим другом, и потому что я знал, как это выглядело для него, я сам услышал эти слова. «Рождественская елка... ». Я начинаю произносить ваши пробелы! И кроме того, думаю, что я понимаю это, поскольку разглядел видение вашего друга. Эти рождественские елки — как зеленые пирамиды, и на них яркие огоньки, которые не входят в естественный вид их дыр, верно?
— Да, — сказал Джим.
— И снег, рождественские гимны и подарки...
Внезапно Джим и сам все это увидел так, как, должно быть, видел это тоскующий разум Рауля Пенара, уже искалеченный расстоянием, одиночеством и потерянностью. Сухая пустынная равнина со странными растениями превратилась в возвышенности Канады. Время праздников, полная народу церковь, люди приходят и уходят, снег и струйки пара от дыхания на морозном воздухе.
Ему внезапно захотелось оплакивать Рауля Пенара, который был тогда в одиночестве и очень хотел домой. Джим ощущал, что Мэри видит и чувствует это вместе с ним, глубоко внутри... а тем временем Вопрос Первый продолжал болтать.
— ...срабатывает! Это срабатывает, мы все видим одно и то же. Теперь мы можем разговаривать, заполнять пробелы и понимать друг друга. И все это потому, что вы представляете то, о чем говорите. Вы сейчас показываете нам чудесные картины. Вы только подумайте — такое замечательное решение, и все потому, что мы видим одно и то же.
— Нет, Вопрос Первый, — сказал Джим. — Извини, что я тебе противоречу, — он вдруг ни с того ни с сего подумал, что начал копировать даже их манеру говорить, — но дело не в том, что мы видим одно и то же, а в том, что мы чувствуем одно и то же. Вот как сейчас Мэри и я ощущали то же, что и Рауль, когда он был здесь с вами.
— Чувства! Конечно же чувства! Как очевидно! — засиял Вопрос Первый. — Ответ на все проблемы непонимания — чувствовать одно и то же. Как просто. Как легко. Как естественно! Я научусь чувствовать как вы, дорогие друзья, — вы явно дорогие друзья — и мы сможем вести сколько угодно замечательных бесед...
— Это придется отложить на будущее, — сказал Джим. — Нам с Мэри надо вернуться к своему народу, если только мы сумеем без проблем обойти лаагов.
— Лааги — это ваши друзья — прошу прощения, не совсем такие же друзья, — живые дыры, которым мы велели не заходить дальше в эту сторону? Почему бы им вздумалось не пускать вас в место, которое волнует так, как оно взволновало вас и Рауля? Ведь наверняка их оно тоже взволнует?
— Скорее всего, нет, — сказала Мэри. — Они живут в другом мире и видят все по-другому.
— Но у нас, например, нет дыр, и мы все видим совсем не так, как вы, а нас сейчас глубоко взволновало то, что вас так затронуло увиденное вами и Раулем.
— Это трудно объяснить, — сказала Мэри. — Во-первых, Рауль и правда видел то, на что вы почувствовали нашу реакцию. Но мы просто представили то, что он видел, а не видели это на самом деле. И еще...
— Но из-за вас мы снова все это увидели, то, что видел Рауль, хотя этого там не было.
Мэри заколебалась, и Джим быстро вступил в этот странный бестелесный разговор.
— Можно предположить, что либо то, что вы видели через разум Рауля, снова выявилось из-за наших ощущений, либо вы восприняли наши чувства и связали их с картинкой, которую вспомнили из общения с Раулем, — сказал он.
— Тем не менее у нас есть способ понимать друг друга, разве нет?
— Да, — сказали одновременно Джим и Мэри.
— Замечательно, — сказал Вопрос Первый. — Очень хороший ответ. Вы начинаете учиться одновременно говорить и слушать, как мы?
— Сомневаюсь, — сухо заметил Джим. — Это просто случайность. Мы нечаянно ответили тебе одновременно. Такое случается потому, что мы не можем читать мысли друг друга, а не наоборот.
— Мне очень жаль.
— Ты ни в чем не виноват, — сказал Джим.
— Тем не менее нам жаль. Нам жаль, что вы так искалечены и многого лишены.
— Спасибо, но мы, люди, вполне довольны этим обстоятельством, — заметила Мэри.
— Довольны быть искалеченными?
— Мы предпочитаем уединение, чтобы другие люди не читали все время наши мысли.
— Опять пробел, — грустно сказал Вопрос Первый, — а я уже решил, что так хорошо вас понимаю.
— Я не знаю, о каком пробеле ты говоришь, — сказала Мэри.
— Он, наверное, про уединение, — предположил Джим.
— Что означает это понятие, «уединение»?
— Это удовольствие и право быть одному, — сказала Мэри.
— Но вам же нравится быть вместе, как и нам!
— Верно, — ответил Джим, — но иногда нам нравится и быть одним.
— Как вы можете получать удовольствие и в компании, и в одиночестве? Разве одно другое не отменяет?
— Видишь ли, — сказал Джим, — все люди индивидуальны...
— И мы тоже — извини, я тебя перебил.
— В результате, — продолжил Джим, — когда мы одни, мы часто хотим быть с другими, а когда мы с другими, то можем очень захотеть оказаться в одиночестве.
— Вы меня сбиваете с толку, — сказал Вопрос Первый. — Такое беспорядочное у вас существование. Но давайте отложим вопрос о том, как вы можете наслаждаться двумя противоположными состояниями, на потом, когда мы станем лучше понимать друг друга. Кажется, «рождественские елки» я теперь лучше понимаю. Но вот что такое «снег»?
Какое-то время Джим и Мэри занимались приданием смысла видению, которое Вопрос Первый и его сородичи подобрали в больном разуме Рауля, когда он был у них.
— Вся поверхность планеты так выглядит? — спросил Джим у Вопроса Первого, когда они как могли закончили с объяснениями.
— Нет, конечно, — отозвался Вопрос Первый, — разные места выглядят по-разному.
— Почему тогда ты привел нас сюда? — спросила Мэри.
— Я думал, что это очевидно. Это было любимое место Рауля.
— А другие любимые места у него были? — спросил Джим.
— На этой планете — нет, но на других много. Вы хотите их увидеть?
— Да, — ответил Джим.
Так что Вопрос Первый и его друзья отвели их в другие любимые Раулем места — места, о которых он потом вспоминал как о рае.
Места эти находились на двенадцати разных, похожих на Землю планетах — три из них были настолько похожи на Землю, что если бы атмосфера на них оказалась подходящей и нигде бы не таилось неведомых опасностей, то земляне могли бы хоть на следующий день приземлиться и начать строительство. Остальным потребовалось бы терраформирование, в некоторых случаях такое же серьезное, какое потребовалось бы, чтобы убрать облака с Венеры, понизить там температуру и сделать планету зеленой и плодоносящей. Четыре посещенных ими планеты почти целиком состояли из океана.
Но на каждой было как минимум одно место, которое вызывало в памяти Рауля любовно хранимые им воспоминания о Канаде его юности. В большинстве случаев его разуму приходилось идти странными путями, чтобы превратить часть местности планеты в пейзаж его юности. Но некоторые места были так похожи на Землю, что даже Джиму и Мэри достаточно было только прищуриться, чтобы увидеть их как часть родного мира.
Полная деревьев долина, голая отвесная скала, берег реки, озеро — даже одна пустыня, полная обветренных скал, которые воображение Рауля превратило в дома его родного города. Все это показали Джиму и Мэри Вопрос Первый и бесчисленный эскорт живых разумов. И чем дальше они продвигались, тем больше Джим видел в чуждой реальности этих пейзажей узнанные Раулем знакомые формы и линии.
Способность Вопроса Первого понимать, что творилось в головах у Джима и Мэри, росла с постоянной скоростью. Бесплотный инопланетянин постоянно находил все больше слов для осмысленного общения с ними и с каждой секундой все быстрее понимал, что означали слова, которые они мысленно обращали к нему. Про себя Джим изумлялся способности Вопроса Первого учиться. Ему очень хотелось похвалить инопланетянина за это и обратиться к Мэри за подтверждением, только вот Мэри становилась чем дальше, тем молчаливее. По своему опыту общения с ней Джим не решался включать ее в разговор, пока не будет уверен, что она этого хочет. С другой стороны, он все больше и больше убеждался в том, что им многое надо было обсудить.
Джим решил рискнуть.
— Мы недавно говорили об уединении и о человеческом стремлении к нему, — сказал он Вопросу Первому. Он постепенно привыкал к тому, что если он представлял, что говорит с Вопросом Первым, тот немедленно понимал, что разговаривают с ним. Как такое понимание достигалось, Джим не представлял, но поскольку оно срабатывало, он им пользовался. Он так привык к автоматическому узнаванию адресата, что иногда забывал и обращался к Мэри, не указывая, что обращается именно к ней.
— Да, конечно, я помню, — сказал Вопрос Первый.
— Скажи, а есть какой-нибудь способ, чтобы я поговорил с Мэри наедине? То есть не разговаривая одновременно с тобой и твоими друзьями? Наверное, я плохо объясняю. Я хочу сказать, что хочу сейчас поговорить с Мэри и не хочу, чтобы нас слышал кто-нибудь еще.
— Конечно, если хотите, мы не будем слушать, — сказал Вопрос Первый. — Если ты обратишься только к Мэри, всем остальным станет очевидно, что слушать вас было бы очень невежливо и просто невозможно.
— Что ж, хорошо, — ответил Джим. — Значит, я просто должен помнить, что говорю только с Мэри, и никто из вас нас не услышит?
— Естественно, — подтвердил Вопрос Первый.
— В чем дело, Джим? — спросила Мэри.
— Ну, я... — Джим не прочь бы услышать от Вопроса Первого и остального шлейфа какое-нибудь подтверждение того, что они действительно не слушают то, что он собирался сказать, но это было, очевидно, настолько не нужно, что никому, даже Вопросу Первому, не пришло в голову делать такое подтверждение. Тут дело обстояло так же, как довольно скоро оказалось не нужно говорить «Я закончил» после каждой фразы, когда говорящий закончил и был готов слушать.
— Ну вот, насчет этих миров, которые мы видели, — сказал он наконец. — Это, конечно, не рай, который воображал Рауль, но люди точно могли бы их заселить, некоторые даже без терраформирования. Но отсюда следует, что и лааги могли бы заселить их после такого же точно уровня терраформирования, чтобы сделать их пригодными для своей расы.
— Да, конечно, и что из этого? — отозвалась Мэри.
— Это поднимает вопрос нашей ответственности за то, чтобы как можно скорее закрепить эти планеты за человечеством, — объяснил Джим. — Извини, я не хочу казаться напыщенным, но эти планеты можем использовать и мы, и лааги, а мы сейчас общаемся с расой, которая контролирует эти планеты, но сама их не использует. Вопрос в том, что нам делать в связи с этим.
— Если хочешь знать мое мнение, — произнесла Мэри, — я думаю, стоит сказать нашим новым друзьям, что эти миры нам очень нужны и мы бы хотели их заселить, и узнать, не помешает ли им это. Но это исключительно мое мнение. Все контакты с Вопросом Первым и компанией я оставляю тебе.
— Мне?
— Да, я же сказала.
— Почему мне?
— Я скажу, почему тебе. Джим, я много отдыхала и думала, когда мы оказались в той больнице у лаагов...
— Да, но я сейчас говорю о...
— Дай мне закончить. Потерпи, я веду к тому, что хочу сказать. Для начала, ты был прав. Я перетрудилась.
— Ну...
— Более того, — упрямо продолжила она, — я потеряла перспективу. Я многому научилась от тебя и от сквонка — да, и от сквонка. Ты был прав, когда сравнивал меня с ним. Часть меня и правда как он, как лааги вообще. Вот почему с самого начала я понимала их куда лучше, чем ты.
Джим хотел ответить, но потом решил, что не стоит.
— Ты был прав. Я живу ради работы, и они тоже, и мне это в них нравилось. Я ими восхищалась. И к концу это стало влиять на мои оценки. Я бессознательно стала стремиться доказать, что я и они были на правильном пути, а остальное человечество ошибалось. Я стала стремиться оправдать все их поступки и очеловечить их. Я начала находить в них несуществующие человеческие мотивации и чувства, просто чтобы доказать, насколько они правы.
Она сделала паузу.
— Ты помнишь, как лааг в больнице убил того сквонка, что просился на работу, хотя работать он не мог и никогда уже не смог бы? — спросила она. — Помнишь, лааг делал жесты, как будто хвалил сквонка и давал ему указания для работы, а потом убил его как раз в тот момент, когда он был совершенно счастлив, что его все же посылают на работу?
— Да, помню, — сказал Джим.
— Ну так вот, когда он убил этого сквонка, я отчасти была потрясена, потому что лааг солгал сквонку — пообещал ему то, чего он хотел, а сам все это время собирался его убить. Но в то же время другая часть меня одобряла, что он избавляется от работника, не приносящего больше пользы. Я упустила то, что на самом деле происходило у него в голове. Лааг убил сквонка не потому, что тот не мог больше работать, а потому, что он был от этого несчастен. Он похвалил сквонка и дал ему задание перед самой смертью, чтобы тот был как можно счастливее в момент смерти. Чтобы он умер счастливым. Ты понимаешь?
— Да, — сказал Джим. — Да, конечно, это-то я понял уже тогда, когда это случилось.
— Хорошо. А я поняла