проблемами, даже если порежетесь бумагой, открывая конверт.
— Ты понял, Джим? — поинтересовался Моллен. — Это приказ. И вообще, запоминай все, что Мэри велит тебе сделать; с настоящего момента это имеет силу моего приказа.
— Да, сэр, — сказал Джим. — Но... — Он прервался и начал заново: — Извините, — обратился он к Мэри, — но я не понимаю, зачем мне сближать мой разум с вашим, или как вы это называете.
— Просто чтобы я могла как можно ближе наблюдать ваш контакт с Пенаром. — Ее прервало переговорное устройство, из которого снова донеслись неразборчивые звуки.
— Да? — сказала она. — Ну так пригласите его.
Дверь из приемной открылась, и в кабинет вошел невысокий худой мужчина лет тридцати с прямыми черными волосами и резкими чертами лица. При ходьбе он слегка наклонял верхнюю часть тела вперед, словно бы упрямо стараясь выжать как можно больше из своего роста.
— Это доктор Эймос Нейс, — представила его Мэри. Джим поднялся на ноги, не зная, как следует приветствовать вновь пришедшего. Нейс подошел к нему, и они пожали друг другу руки. Рукопожатие у Нейса было твердое и энергичное до нервозности, как и весь его облик.
— Так вы Джим Уандер, — сказал Нейс. В его выговоре слышался акцент восточного побережья.
— Верно, — ответил Джим.
Они снова сели, Нейс справа от Джима.
— Ну так мы готовы? — спросил Нейс у Мэри.
— Да, готовы, — ответила Мэри. — Это не значит, что мы можем начать в ближайшие пять минут...
Ее снова прервало переговорное устройство.
— Ах да, — сказала она секретарше, — я забыла вас предупредить, что попросила его тоже зайти сегодня утром. Попросите его войти.
Дверь опять открылась. Вошел крупный мужчина с избытком веса даже для своего роста. Лицо у него было квадратное, со вздернутым носом, каштановые волосы подернуты сединой.
— Присядьте, Колин, — сказала Мэри с куда большей теплотой, чем при обращении к Нейсу. — Это Джим Уандер. Джим, это Колин Истои. Он будет занимать мое место, пока я сконцентрируюсь на работе с вами и доктором.
Колин тяжелой поступью подошел к Джиму, пожал ему руку и сел с другой стороны.
— Итак, — сказал он. Голос у него был неожиданно низкий для такой дружелюбно-легкомысленной внешности. — Мы готовы начать?
— Эймос как раз об этом спрашивал, — отозвалась Мэри. — Спасибо, что подошел. Как скоро ты можешь подменить меня?
— Да хоть сейчас, если хочешь, — уверил ее Колин. — Мой отдел уже несколько недель функционирует сам по себе. Тебе, конечно, придется просветить меня насчет новейших данных, если появилось что-то, что мне нужно знать.
— Мы займемся этим сегодня, — сказала Мэри. — А завтра... — Она перевела взгляд на Эймоса Нейса. — ...мы с Джимом начнем работать с вами.
— Я мог бы сегодня провести несколько предварительных тестов с полковником Уандером, — предложил Нейс. — Таким образом...
— Нет, не надо, — возразила Мэри. — Он живой человек, и ему, как и всем нам, нужно время, чтобы переориентироваться. Но вы можете пообедать с ним и распланировать наше расписание работы, чтобы учесть его предложения. Джим, вы должны целиком погрузиться в нашу работу. Если в предложениях Эймоса вас что-то не устраивает, вы так и скажите; если это можно исправить, то мы исправим. Не забывайте, Эймос — мы подстраиваемся под Джима. Не под меня, и уж никак не под вас и вашу команду.
— Как скажете, — ответил Эймос.
Краем глаза Джим наблюдал за Нейсом. Его манера поведения и тон говорили, что вряд ли он так легко примет указания.
— В таком случае, — сказала Мэри, взглянув на Моллена, — я готова закончить эту встречу. Генерал?
— Я согласен, — буркнул Моллен, поднимаясь на ноги. Джим еще никогда не видел его таким усталым и постаревшим.
Джим провел утро, бегая и тренируясь в свое удовольствие, а напоследок сыграл в гандбол. Потом, ощущая, как его переполняет хорошее самочувствие, он отправился в клуб обедать с Эймосом Нейсом.
Джиму любопытно было пообщаться с человеком, который, похоже, отвечал за подготовку и его, и Мэри. Но за обедом Нейс был все так же резок и говорил он только об одном — о том, что ему потребуется от Джима.
— Вы все поняли? — спросил он, закончив свой монолог, продолжавшийся весь обед вплоть до самого десерта.
— Да. Тут только одна проблема, — сказал Джим. — Вам придется выделить мне время для упражнении каждый день.
— Упражнений? Ну, — задумался Нейс, — это, наверное, возможно. Мы можем выделить вам час по утрам до начала работы.
— Мне понадобится часа три, — ответил Джим. Он почувствовал, что торгуется со специалистом.
— Ну нет, мы не можем вам позволить тратить столько времени на игры, — отреагировал Нейс. — Вы не понимаете, насколько важны эти тесты. Да, насчет тестов — я поговорил с Мэри после того, как вы ушли. Зайдите в лабораторию после обеда — мы сможем сегодня начать тесты для вашего примерного профиля...
— Да? Отлично, — сказал Джим. — Извините, мне надо отойти. Я забыл предупредить оператора в вестибюле клуба, что буду в столовой. Я жду звонка. Может быть, мне уже позвонили и оставили сообщение. Я сейчас вернусь.
Он встал и вышел прежде, чем Нейс смог возразить. Выйдя из столовой, он направился к телефонам и позвонил в офис Мэри.
— Извините, полковник, она обедает, — ответила седовласая секретарша.
— Слушайте, — ответил Джим, — если вдруг она там и просто не отвечает на звонки, скажите ей, что мне чрезвычайно важно поговорить с ней именно сейчас. Это Джим Уандер. Она знает, что я не стал бы звонить без повода.
— Ну... подождите минуту...
На том конце провода воцарилось молчание. Экран, на котором видна была секретарша, стал серебристым и непрозрачным. Джим подождал.
Внезапно экран прояснился и показалось лицо Мэри.
— В чем дело, Джим? — с легким раздражением поинтересовалась она.
— Эймос Нейс только что сказал мне, что вы согласились вызвать меня для тестов сегодня днем. Я просто хотел проверить, действительно ли вы согласились: он не сказал этого прямо.
— Ах, он вам так сказал? Черт бы его побрал, — воскликнула Мэри. — Ну что ж, ему надо с самого начала кое-что усвоить. Где вы сейчас?
— Все еще обедаем в клубе. Я у телефона, а он за столом — я ему сказал, что пойду получить сообщение в вестибюле.
— Отлично. Когда вернетесь за стол, скажите Эймосу, что там было сообщение и для него, с просьбой позвонить мне.
— Ладно.
— Замечательно. А сегодня делайте что хотите — это я вам говорю.
— Спасибо, — ответил Джим.
Мэри повесила трубку, и он вернулся к Нейсу.
— Да, кстати, — сказал он, садясь за стол, — там и для вас было сообщение. Вам нужно срочно позвонить Мэри в лабораторию.
— О боже! — воскликнул Нейс, вскочив на ноги. — Что-то с оборудованием? Она сказала, в чем дело?
— Не знаю, — ответил Джим с невинным видом. — Просто она просила позвонить.
Нейс буквально выбежал из столовой. Вернулся он не то чтобы злой, но заметно недовольный.
— Похоже, нам все-таки придется отложить сегодняшние тесты, — резко произнес он, садясь на место.
— А, понятно, — отозвался Джим.
Эймос недружелюбно взглянул на него. Недружелюбие, впрочем, было безличное, как у медведя, которого ужалил слепень, а он в отместку дает оплеуху медведю, собирающему чернику по соседству.
На следующий день они взялись за дело всерьез. Похоже было, что Нейсу требовалось, или по крайней мере хотелось, иметь полный медицинский отчет о состоянии здоровья Джима. Как-то раз Джим сказал ему, что большая часть анализов и снимков повторяет данные на всех пограничных пилотов, хранящиеся в медицинском отделе базы, но Нейс на это не прореагировал. Первые несколько дней были посвящены тестированию Джима. Если Мэри и тестировали, то делали это другие люди в другом месте. Сотрудники Нейса целиком и полностью занимались Джимом.
Но как только тестирование закончилось, началась работа. К полному удивлению Джима, она заключалась, как и прежде, в повторении разговоров с Пенаром. Только на сей раз, когда Джим повторял свои записанные реплики, Мэри повторяла свои тоже. Единственный голос, звучавший в записи, принадлежал Раулю.
Против этого Джим особенно не возражал, раз воссоединение с «ИДругом» было не за горами. Но когда Нейс и его сотрудники занялись одним Джимом, используя при этом наркотики, он воспротивился, хоть и безуспешно. Поскольку они уже составили его физический портрет, теперь, похоже, считали, что пора заняться психикой.
Этот процесс заключался в том, что его мозг начинили электродами, тестируя рефлексы и память, исследуя подсознание, особенно сны. Джиму была ненавистна мысль о том, что кто-то вроде Эймоса имеет доступ в его мозг и видит его привязанность к «ИДругу» и стремление в космос. Плюс к тому сам процесс использования наркотиков был ему неприятен. Джим не выносил таблетки и предпочитал не находиться под их воздействием. Вещества, которые вводили ему в вену сотрудники Эймоса, нравились ему еще меньше. Многие коктейли имели побочные эффекты, затуманивая разум или приводя к физическим расстройствам на сутки, а то и больше.
Мэри выделила ему полтора часа по утрам для тренировок, плюс он мог заниматься в свободное время. Это было лучше всего: несмотря на возражения Моллена, Мэри настояла на том, чтобы Джим работал не больше восьми часов в день. Похоже, последнее слово в таких вопросах было за ней, и каждый вечер не позже пяти его отпускали восвояси.
Он все еще не мог покидать базу без специального разрешения, которого до сих пор не получил. Но зато, думал Джим, при желании у него полно свободных вечеров. Единственным недостатком были побочные эффекты лекарств, из-за которых он иногда не мог или не хотел тренироваться вечером, и еще кое-что неожиданное.
Неожиданность заключалась в том, что ему самому расхотелось тратить время на тренировки. Он больше не хотел убивать время; он хотел как можно быстрее выполнить задачу, и задачей этой было завершение обучения, которого от него требовали Мэри, Моллен и остальные.
Начал проясняться общий план работы. С каждым днем он действительно ощущал себя ближе к Пенару. Не то чтобы он чувствовал свою идентичность с разумом человека в «Охотнике на бабочек», бесконечные потоки рассуждений которого он теперь регулярно слушал через передатчик, установленный на месте прежнего в развалинах корабля. Скорее, он начинал ощущать, что Рауль и он были одни во вселенной, полной людей, которые их не понимали; иногда ему казалось, что он понимал в речах Рауля нечто не выражаемое словами, чего не воспринимали остальные слушатели.

Глава восьмая

Она любила орехи, поздно вставать, почти любые блюда из курицы, ездить верхом, поэзию, пламя свечей, из композиторов-классиков — Моцарта и Прокофьева, из художников-классиков — Дега и Шагала и пуантилистов вообще. Она не любила перец, не особенно любила бифштексы, большую часть абстракционистской живописи, музыку, играющую, когда она работала, — да и вообще малейшие помехи, отвлекавшие от задачи, — и любые неудачи и ошибки.
А еще, думал Джим, она была влюблена в Рауля, но понимала, что это безнадежно. Если она и влюбилась, то в образ человека, который сама и составила из звука его голоса и выбранных им стихов. Все это открылось Джиму постепенно, пока они с Мэри работали вместе или бок о бок под руководством сотрудников Эймоса. Ни Эймос, ни Мэри, ни он сам не стремились к этому, но понимание индивидуальных особенностей неизменно приходило вместе с информацией о том, что она выяснила о Пенаре, и о ее отрасли деятельности — а все это ему пришлось узнать.
В результате всего этого он постепенно обнаружил, что перестал ее недолюбливать. Он все еще не чувствовал особой близости к ней, но симпатия была — симпатия, которой он не мог себе и представить до своего бдения в приемной Моллена.
Какие выводы сделала Мэри о нем, Джим не знал, да и не хотел знать. По крайней мере, он верил, что она оставит эти выводы при себе, как он не распространялся о том, что узнал о ней.
Оба они признавали это молчаливое соглашение, и оно сближало их. Еще одной причиной их сближения стала привычка обедать вместе, только они двое и больше никого. Официально это было для того, как объявила Мэри, чтобы держать Джима в курсе вопросов, которые были засекречены даже от Эймоса и его команды. Неофициально, как прекрасно понимал Джим, это был шанс для них обоих отдохнуть от Нейса, который, сознательно или нет, раздражал всех, с кем имел дело.
Они как раз говорили об этой особенности Нейса во время третьей недели их совместных обедов у Мэри — ее просторная квартира явно была предназначена и для официальных приемов.
— Ему бы хоть раз, — заметила Мэри, — перестать давить на людей, хоть на пять минут дать всем передохнуть.
— Да он, наверное, просто не решается, — ответил Джим. — Он перепугается до полусмерти, если сам не будет все время под давлением и других отпустит. Я думаю, он просто чувствует себя неуверенно, если не проявляет агрессии.
— Немного агрессии никому не помешает, — сказала Мэри. — Даже изрядную ее долю можно стерпеть. Но от него защищаться замучаешься.
— Если только он сам себя сначала не замучает, — ответил Джим. — Тебе просто от него больше всех достается.
— Потому что я женщина, — мрачно заметила Мэри.
— Потому что ты его начальник, — поправил Джим. — Я думаю, тут дело в этом, а не в том, что ты женщина.
— Потому что я женщина и его начальник, — сказала Мэри. — С его точки зрения, одно другого хуже. У тебя почти получается от него отвязаться. Он тебя достает, но вяло, как будто из чувства долга.
— Ну, я большую часть его поведения просто не беру в голову. Это лишает его удовольствия да и выматывает, — объяснил Джим. — Колотить пустоту куда утомительнее, чем каменные стены.
— А тебя это не утомляет? — она с интересом взглянула на него через столик.
— Немного. — Они опять слишком близко подошли к тому печальному факту, что Джим готов был на что угодно, чтобы вернуться в космос, даже на целый полк Нейсов, которые бы по очереди работали над ним. Он не сомневался, что Мэри это знает, точно так же, как он знал кое-что о ней.
— Когда меня пустят на «ИДруга»? — спросил он.
— У Эймоса учишься? — Мэри неторопливо попробовала блюдо со стола, предложила ему, потом забрала обратно. — Ах да, ты же не любишь брокколи.
— Когда меня...
— Не сейчас и не в ближайшее время, — спокойно ответила она. — На это есть причины, но я не могу их тебе привести. Мне очень жаль. Если бы этих причин не было, я бы пустила тебя хоть сейчас.
— Чего вы от меня хотите? — Джим и сам слышал усталость в собственном голосе. — Я знаю все слова Рауля так, что они у меня от зубов отскакивают. Я знаю все, что ты и я сказали после встречи с «Охотником на бабочек». Я знаю, что ты хочешь от возможных находок, не больше и не меньше, чем ты сама. Когда же наконец закончится эта череда наркотиков и вопросов?
— Ты любишь этот корабль, — сказала Мэри.
— Будто ты этого раньше не знала, — отозвался Джим.
— Ты бы мог умереть за него?
Вопрос застал Джима врасплох. Он задумался на мгновение.
— Умереть за него? — наконец ответил он. — Ты имеешь в виду, если какой-нибудь идиот попытается взорвать мой корабль или что-нибудь еще с ним сделать, рискну ли я ему помешать? Конечно, рискну! Но как можно умереть за корабль? Это просто невозможно.
Мэри кивнула, что, по мнению Джима, не отвечало ни на один из его вопросов.
— Ну так в чем дело? — поинтересовался он. — Что, «ИДруг» в опасности? О чем ты говоришь?
— Нет, не в опасности, — ответила Мэри, — и хватит об этом. Я получила ответ на свой вопрос, а тебе новых ответов придется подождать.
Так она и поступила и не стала больше отвечать ни на какие вопросы.
Этот ее вопрос, однако, вызвал к жизни все прежние волнения Джима. Он уже какое-то время ощущал растущее раздражение. Когда Моллен сказал ему о возвращении в космос, что это вопрос времени. А после того, как он увидел «ИДруга» в то первое утро вместе с Молленом и Мэри, Джим не ожидал, что его опять перестанут пускать к кораблю.
Но его не пускали. С тех самых пор он не мог попасть внутрь пластикового шатра. И постепенно вернулся в состояние, в котором находился до того, как уселся в приемной Моллена и не сдвинулся, пока не добился своего. Только сейчас все было намного хуже: наркотики, которыми его накачивали, делали воображение ярче и сильнее.
Ему опять начали сниться кошмары. Сначала пропал аппетит, потом он стал спать хуже. Бег, плавание и другие занятия на этот раз не помогали. В сознании Джима нарастало беспокойство об «ИДруге», и оно не уходило ни днем, ни ночью.
Он начал путаться в ответах и забывать слова во время работы с Мэри и командой Нейса. В нем родился и рос новый страх. Джим боялся, что стал непригодным или скоро станет и не сможет больше выводить корабль вроде «ИДруга» в космос, а тем более на границу.
Как-то раз за обедом у Мэри он поскандалил по этому поводу.
— Конечно, у меня не все в порядке! — крикнул он. — Прошлой ночью я спал часа три, и все. Если бы вы пустили мена на «ИДруга» или хотя бы объяснили, в чем дело, я смог бы заснуть. Ты, и Нейс, и Моллен тоже, вы стараетесь сломать меня, чтобы сделать из меня что-то другое. Что? И почему? Скажи мне почему, черт возьми! Скажи мне!
Он заметил, что повторяется, как трехлетний ребенок в истерике, и заставил себя остановиться. Мэри сидела по другую сторону стола и смотрела на него.
— И не смотри на меня так! — начал Джим снова. — Зачем смотреть на меня с жалостью, если ты сама со мной все это делаешь? Вы через год только подпустили меня к этой вашей программе! Я здесь три месяца, и мне еще хуже, чем раньше, а чего вы от меня добились, я не представляю! — Он весь трясся. — Либо скажите мне, в чем дело, либо отпустите на все четыре стороны, — сказал он наконец. — Одно из двух.
— И что ты будешь делать, если мы тебя отпустим? — тихо отозвалась Мэри.
— Да застрелюсь, наверное, — он тяжело осел в кресле. — Откуда я знаю, что я буду делать? Я больше ничего не знаю. Я едва понимаю, кто я есть, а через несколько недель я и этого не буду знать.
Он замолчал. Мэри ничего не сказала; они сидели и молчали, пока из него не вышла ярость и он не перестал трястись.
— Я знаю, что мы с тобой делаем, — наконец сказала она мягко. — Я знаю. И Луис Моллен знает, и нас обоих это мучит. Не Эймоса, конечно, — он видит в тебе только подопытного кролика. Но Луис и я, веришь ты или нет, с самого начала переживали и мучились вместе с тобой. Поверь мне, мы это делаем потому, что у нас нет выбора. Ты мне веришь?
— Не особенно, — нехотя проговорил он. — Слишком уж долго это тянется.
— Тогда попробуй поверить вот чему, — сказала она, — и я нарушаю секретность, говоря тебе это все, — я тебе рассказываю больше, чем ты осознаешь. Нам нужно было довести тебя до срыва, а ты оказался устойчивее, чем мы думали. Но у человеческого разума есть предел... и ты, похоже, дошел до него.
Джим удивленно уставился на нее: объяснение казалось очередной бессмыслицей.
— Я хочу сказать: потерпи еще немножко. Старайся остаться в здравом уме. Теперь уже недолго.
Он не знал, верить ей или нет, но деваться было некуда. Единственное, что ему оставалось, — работать с ней и с Нейсом и терпеть. Но мучения не только продолжались, будто Мэри не обещала ему близкий конец; все стало еще хуже.
Из-за наркотиков, которые ему вкалывали в лаборатории, он теперь все время был как бы в тумане. Джим перестал различать дни; они слились в длинную цепочку, каждое звено которой ничем не отличалось от предыдущего и последующего.
В результате он никак не отреагировал, когда все наконец изменилось. Он, Мэри, Нейс и его команда погрузились на один из заступавших на вахту больших командных кораблей и совершили прыжок на границу.
В последнюю неделю бессонница и наркотический дурман особенно сильно сказались на нем; а может, думал про себя Джим, он просто начал слабеть, и скоро его начнут утомлять вещи, которых он раньше и не замечал. В чем бы тут ни было дело, раньше у него никогда не наблюдалось болезни перехода, а теперь фазовый переход на границу вызвал у него приступ тошноты. Приступ был настолько сильный, что он сумел встать с постели и выбраться из каюты только через пару часов после прибытия на пост. А Мэри просила его подойти на мостик, как только они прибудут.
В желудке у него все еще ощущались последствия приступа; и зрение, и чувство равновесия были не в порядке. Из-за всего этого даже при том, что искусственная гравитация на корабле составляла всего девять десятых земной, путешествие вверх на пять уровней и вдоль половины корабля до мостика отняло у него много сил. От усталости подгибались ноги, все восприятие исказилось — казалось, что палубу кренит то влево, то вправо, хоть он и знал, что это не так. Как только он пытался приспособиться к наклону вправо, все вокруг него начинало идти влево; а зеленые стены, между которыми он шел, наклоняли верхушки то к нему, то от него.
Но он добрался; часовой у входа на мостик осмотрел документы и пропустил его. На нетвердых ногах Джим вошел в комнату глубиной в пять шагов, тянущуюся вдоль всего корабля. Слева и справа от него, на расстоянии четырех метров друг от друга, были два контрольных поста с множеством приборов. Оба пустовали — корабль управлялся автоматически. Они примыкали к экрану обзора, проходившему по всей передней стенке.
Экран был разделен на несколько окон. Всю левую половину занимало одно окно, показывавшее сектор границы, охраняемый истребителями под командой этого корабля. В правой половине отдельные окна показывали крупным планом истребители в составе подчиненных командному кораблю эскадрилий. Джим знал, что некоторые из них находились больше чем за пять световых лет от него.
Перед левой частью экрана стоял офицер из командного состава корабля и наблюдал за происходящим. Пульт управления в его правой руке мигал огоньками от разных приборов на контрольных постах. Из него доносилось непрерывное жужжание, предупреждавшее о приближении кораблей лаагов. Очевидно, лааги были еще далеко — на экране они еще не появились.
В ушах у Джима стоял гул, красный форменный комбинезон офицера казался слишком ярким на фоне зеленых стен и черного, густо усеянного звездами экрана. Его искаженное зрение воспринимало людей и предметы на мостике болезненно контрастно и подчеркнуто объемно. Во всем чувствовалась неестественность; пульт жужжал куда громче, чем следовало бы.
Джим повернулся к Моллену и Мэри, стоявшим справа от него. Оба они, как ему казалось, смотрели на него как-то странно; но все кругом было так искажено, что он не доверял своему восприятию как деталей, так и выражений лиц. Он пошел в их сторону.
Однако едва Джим сделал первый шаг, они перевели взгляд с него на левую половину экрана. Он остановился и сам посмотрел туда. На части экрана, прямо перед офицером, появилось новое окно. Что-то, Джим и сам не знал что, притянуло его взгляд к видневшемуся там одинокому кораблю.
Он взглянул на корабль пристальнее, потом вытаращил глаза в удивлении.
Он забыл о Мэри и Моллене и бросился по кренящемуся полу настолько быстро, насколько позволяло шаткое равновесие, пока не добрался до офицера командования и не уставился вместе с ним на корабль в новом окне. Его переполняло изумление и неверие.
— Это же мой корабль! — воскликнул Джим.
Офицер, казалось, не слышал его. Предупреждающее жужжание давило Джиму на уши.
— Я сказал — это мой корабль! — крикнул он в ухо офицеру, перекрывая жужжание.
Рядом с экраном, показывающим «ИДруга», появился еще один, поменьше. На нем темными силуэтами просматривались приземистые корабли лаагов, напоминавшие лососей на нересте.
— Да это просто какая-то старая жестянка, которой пора на свалку, — отозвался офицер, не сводя глаз с экрана. Он, похоже, расслышал слова Джима только наполовину. — На борту нет никого.
— Никого нет на борту?! — воскликнул Джим.
— Да, это просто беспилотная мишень. Они там хотят выяснить, в какие части корабля лааги будут стрелять, если корабль не защищается и идет прямо на них...
Пока он говорил, что-то изменилось; на экране с «ИДругом» показалась искорка — выстрел с одного из кораблей лаагов; сами они были еще далеко и не попадали в тот же экран. Борт «ИДруга» разрезало наискосок. Корабль слегка развернуло, словно раненое животное, потом он выровнялся и снова двинулся прямо под огонь надвигающихся пришельцев.
— Поверните его! Верните его назад! — Джим схватил офицера за руку. — Поймите же, это мой корабль, «ИДруг». Они его уже год изучают, он привел обратно корабль Рауля Пенара. Он же ценный, разве вы не понимаете? Верните его!
— Нет-нет, — успокоил его офицер, отодвигаясь в сторону. — Это и правда ваш корабль, но они уже с ним разобрались. Теперь это просто консервная банка, которая годится в мишени. Смотрите-ка, как лааги его крошат!
— Мне это снится, — лихорадочно убеждал себя Джим. — Это опять мой кошмар. Это неправда!
Но это был не сон, во сне было не так, как сейчас, — Мэри и Моллен подошли ближе и смотрели. Ни безумно кренящийся пол у него под ногами, ни детали изображений в окнах ничем не напоминали сон. Пушки лаагов снова и снова били по «ИДругу», а он все шел на них, не уворачиваясь, не отбиваясь, просто двигался вперед к своей гибели.
— Разворачивайся и беги, малыш. Уходи, уходи и отстреливайся. — Собственный голос казался Джиму молитвой. Перед глазами у него стояло пустое кресло пилота в кабине «ИДруга». Пальцы его дергались, будто тянулись к кнопкам управления, которые находились за сотни тысяч миль отсюда, внутри гибнущего истребителя.
Снова и снова «ИДруг» вздрагивал под ударами орудий лаагов, вспарывавших его металлические борта, как раскаленные лезвия бумагу. Джим ясно представлял себе пустую кабину, пустое кресло пилота в ней; огни на панели управления мигают, хоть их никто не видит, показывая, что орудия наведены на цель, ожидая указаний стрелять и уходить от огня. Но отдать приказ было некому.
Он отчаянно ухватился за пульт в руке офицера, но его подвела вызванная наркотиками неустойчивость. Офицер отдернул руку. Джим потерял равновесие на кренящемся полу.
Он упал и тут же попытался встать. Но уклон палубы, приступ тошноты и потеря равновесия помешали ему, как будто болезнь перехода усилилась во много раз. Джим сумел подняться на колени, но потом снова упал.
— Ох, детка... — выдохнул он, перекатившись на спину на кренящейся палубе. Перед глазами у него оказались краешек зеленого потолка и кусок черного неба и звезд на экране — так, как они виднелись бы прямо сейчас на экране «ИДруга». Джим вытянул руки перед собой, словно мог дотянуться через тысячи миль до кнопок управления перед пустым креслом. Он видел только кабину пилота...
Он был в кресле пилота; невидимый, но он был там. Его невидимое тело взялось за работу. Его невидимые пальцы находили кнопки управления и огня. Они нажимались у него перед глазами, и корабль изменял курс и открывал огонь. Внезапно выстрел лаагов уничтожил половину кабины, в которой находилось кресло. Сквозь невидимый скафандр, защищавший несуществующее правое плечо, он почувствовал секундный тепловой удар. Теперь им с «ИДругом» было уже не уйти, но они по крайней мере могли сражаться. Лааги не получат корабль просто так. Они с «ИДругом» будут отбиваться. Они будут стоять насмерть...

Глава девятая

Он проснулся, окруженный тишиной и темнотой. Абсолютной тишиной и бесконечной темнотой, как будто всё звезды во Вселенной погасли и она протянулась кругом него в бесконечность, безграничная, беспросветная и проникнутая покоем...
— Где я? — спросил Джим и услышал, как его голос отдается эхом в пустоте.
— Все в порядке, — отозвалась Мэри. В голосе ее слышались нотки беспокойства. — Вы на базе, и ты, и «ИДруг». Все в порядке.
— Вы можете его починить?
— С ним все в порядке, — послышался голос Моллена, — он и не был поврежден. Он никуда не улетал — на границе ты видел симулятор, подделку.
Джим обдумал новую информацию.
— Я вам не верю, сэр, — сказал он наконец. — Я бы его где угодно узнал. Это был «ИДруг».
— Нет, — ответил Моллен. — Поэтому тебя и накачали наркотиками. — Его тон стал резче. — Неужели ты думаешь, что мы это не учли? Вот поэтому ты был под таким кайфом. Скопировать твой корабль мог кто угодно, но только ты в состоянии оживить его.
Джим вспомнил, что Моллен и сам когда-то был пилотом истребителя. И для него когда-то настало время покинуть свой корабль. Он ничего не ответил, обдумывая этот факт и слова генерала. Теперь он чувствовал себя легко и естественно, только вот вокруг была темнота. Он не торопился с ответом потому что внезапно ощутил — есть время подумать, сколько угодно времени.
— Я ведь в «ИДруге» сейчас, как Пенар в своем корабле, правда? — сказал он наконец.
— Да, — ответила Мэри. — Ты не мог смотреть, как расстреливают то, что ты считал своим кораблем, и перенесся к нему; но ты перенесся в настоящий «ИДруг», который все время был на базе.
— Да, — согласился Джим.
— Вы нас видите? — спросил новый голос. Сначала Джим не мог понять, кто это, но потом узнал врача с базы, к которому ходил почти каждый день до самой своей сидячей забастовки в офисе Моллена.
— Нет, — ответил он. — Я, пожалуй, сейчас посплю. Я очень устал.
Когда он проснулся, было все еще темно. Джим остался в этой темноте, повторяя в уме разговор перед сном.
— Вы нас видите? — спросил доктор. Но он их не видел; он никого не видел. Сможет ли он вообще видеть, если захочет? Если «ИДруг» был на прежнем месте, то он сейчас находится под пластиковым шатром в лаборатории Мэри. Наверняка он сможет это разглядеть.
Он смог. Это не было похоже на внезапное просветление. Он даже не знал толком, каким образом он видел, что он использовал в качестве глаз и где они находились на корпусе «ИДруга». Просто вдруг он смог видеть все что хотел, в любом направлении, вплоть до самого непрозрачного шатра. Джим сказал себе, что шатра там не было, и вдруг увидел все большое помещение лаборатории, в которой находился шатер, вплоть до кранов и строп на высоте четвертого этажа.
Ни Мэри, ни Моллена, ни тем более доктора видно не было, но в самом шатре был худой парень из команды Нейса. Он читал, сидя на складном стуле справа от носа его корпуса.
— Я проснулся, — сказал Джим.
Парень уронил книгу и чуть не упал со стула.
— Подождите, подождите, — сказал он, поднявшись наконец на ноги. — Я их позову. Подождите минуточку, я сейчас вернусь...
Он говорил это все и одновременно быстро пятился к выходу. Потом он повернулся и пробежал через клапан шатра, теперь казавшегося Джиму невидимым, к нижнему этажу лабораторной башни у дальнего конца открытой площадки. Джим следил за ним, будто на экране видеонаблюдения, до самой внутренней двери офиса, в которую тот забарабанил кулаками.
— Он проснулся!
Джим отвлекся и подумал о себе самом. Он понятия не имел, как он слышал, говорил или видел. Он просто делал это. Это было так, будто у «ИДруга» были глаза, уши и голос. Его охватила радость оттого, что корабль не поврежден и они снова вместе...
— Джим? — это была Мэри. Он снова настроился на свое непосредственное окружение и увидел — все тем же странным образом, которым он теперь видел все, — что она стояла неподалеку вместе с Молленом и врачом.
— Я никак не мог запомнить, как вас зовут, — сказал он врачу, — просто звал вас док. В последнее время за мной наблюдал другой врач, но меня как-то не тянуло звать его доком.
— Извини насчет этого, Джим, — сказала Мэри, и, о удивление, у нее перехватило дыхание. — У Нейса две докторские степени, в неорганической химии и в биологии, но он не врач. Мы просто хотели, чтобы ты так думал. Это Арам Снайдер, он действительно врач и психиатр.
— Со мной говорили насчет работы с вами, — сказал доктор Арам. — Я тогда точно не знал, что они имеют в виду, но теоретически то, о чем они говорили, было не очень этично — у подопытного не спрашивали согласия. Так что со мной у них дело дальше не пошло.
— Извини, Джим. Извини, сынок, — хрипло произнес Моллен. — Ни я, ни Мэри не хотели так с тобой поступать без твоего согласия. Но выбора не оставалось. Будь вас несколько, мы нашли бы добровольца. Но у нас был только ты, и нельзя было рисковать — вдруг ты откажешься. Я за это отвечаю, не Мэри.
Джим обдумал это, все еще полный охватившего его странного спокойствия; он прокручивал в уме слова генерала снова и снова, стараясь понять все, что они означали. Ему пришло в голову, что если бы не это спокойствие, не отстраненность от того, что они говорили, он бы сейчас пришел в бешенство — они сомневались, что он вызовется добровольцем для этого эксперимента. Джим так долго все это обдумывал, что когда он снова обратил внимание на остальных, то обнаружил, что они беседуют между собой.
— ...Так все-таки как он, доктор? — спросил Моллен.
— Откуда мне знать? — раздраженно отозвался Арам. — Он подвергся сильнейшему эмоциональному потрясению; насколько сильному, я просто не представляю. Откуда мне знать, каково это — обнаружить, что ты не в своем теле, а в машине?
— Мэри это не повредило, — заметил Моллен.
— Но я знала, что делаю, я этого хотела, — ответила Мэри. — Так что я была подготовлена.
— Мэри это уже делала? — спросил Джим.
— Она была в «Охотнике на бабочек», — сказал Моллен, — но попала туда другим способом.
— Мы тогда отрабатывали другую гипотезу... — Мэри остановилась и повернулась к Араму: — Доктор, боюсь, что мы будем говорить о...
— Знаю, знаю, — сказал Арам. — Секретность. Не надо объяснять. Только не давите на него.
Он развернулся и вышел, откинув клапан шатра. Они услышали его удаляющиеся шаги, потом стук закрывшейся вдалеке двери.
— Какую гипотезу? — спросил Джим.
— Пробы с «Охотника на бабочек» показали, что часть живой... по-другому не скажешь, живой ткани Рауля впиталась во внутренние поверхности некоторых стен корабля. Мы до сих пор не понимаем, как это вышло, так что я не могу это тебе объяснить, даже если бы нашлись подходящие слова. Но в общем и целом материя — всегда материя. Любая материя при подходящих условиях может стать достаточно чувствительной, чтобы переносить в себе уже развившуюся личность, душу, если хочешь.
— Душу, — негромко сказал Моллен. — Душу будет правильнее. Мэри вызвалась стать подопытным кроликом.
— И потом, у меня были... чувства к Раулю Пенару. Мы думали, что это может помочь.
— И что они сделали? Приклеили тебя к стенке пилотской кабины в «Охотнике на бабочек»? — поинтересовался Джим.
Собеседники уставились на него.
— Джим? — выговорила наконец Мэри. — Ты это в шутку или...
— Ну не буквально же! — ответил Джим. — А почему вас это так шокирует?
— Потому что это показывает, насколько с тобой все в порядке, — воскликнула Мэри.
— Она хочет сказать, — прямо пояснил Моллен, — насколько ты в здравом уме. Достаточно, что у тебя сохранилось чувство юмора.
— А почему бы и нет? — поинтересовался Джим. — Я все еще я, только с кораблем вместо тела.
К его удивлению, собеседники некоторое время не отвечали.
— А, понятно, — сказал Джим. — Вы думали, что я сойду с ума, как Рауль.
— Нет, не совсем, — с трудом выговорила Мэри. — Это не то, что мы обычно называем «сойти с ума». Я это выяснила, когда провела эксперимент на себе самой с Раулем и «Охотником на бабочек». — Она продолжила более деловым тоном: — А насчет твоего вопроса, нет, меня не приклеили к внутренней стенке корабля. Мы взяли небольшой кусочек корабля и имплантировали его мне под кожу. Я ходила с ним несколько месяцев, надеясь, что это повысит мою чувствительность к «Охотнику на бабочек». Потом с помощью гипноза меня заставили поверить, что я стала кораблем вместе с Раулем.
— И это сработало? — удивился Джим.
— Сработало; не с первого раза, конечно, и даже не с пятнадцатого. Но мы пробовали разные наркотики, самогипноз вместо работы с гипнотизером и так далее. Мы не знаем, почему все получилось тогда, а не раньше, но вдруг это сработало и я очутилась в корабле с Раулем.
Мэри замолчала и уставилась себе под ноги.
— В каком-то смысле, — сказал наконец Моллен, когда стало ясно, что Мэри продолжать не собирается, — она хорошо разглядела Пенара...
— Верно, — прервала его Мэри, — так мы... так я выяснила, что там только часть его. — Она снова немного помедлила, потом продолжила рассказ: — Там была только одна его часть, та, что помнила детство и кое-что еще. Он ничего не помнил про то, что был пилотом. Он понятия не имел, как заставил «Охотника на бабочек» лететь после того, как его двигатели сломались, как он разговаривал или что-нибудь в таком роде. От него остался просто клубок оживших воспоминаний детства. — Тон ее стал мягче. — Но он счастлив. Вот почему мы не пробовали еще что-нибудь с ним сделать. Он заслуживает счастья — он пропадал целое столетие и наконец добрался домой. Пусть теперь остается в «Охотнике на бабочек» сколько хочет; о нем позаботятся.
— А я-то тут при чем? — спросил Джим.
— Просто Мэри только попала в «Охотника на бабочек», но не смогла ничего сделать с Раулем, — объяснил Моллен. — Может, и у тебя не выйдет. Попробуй-ка...
— Арам убеждал не давить на него, — поспешно прервала генерала Мэри. — Может, лучше подождать...
— Со мной все в порядке, — заявил Джим. — Что вы хотели сказать, генерал?
— Ладно, Мэри, — сказал ей Моллен. Он повернулся к Джиму: — Джим, я оставлю это на твое усмотрение. Если не хочешь пробовать, так и скажи. Если можешь, попробуй приподнять «ИДруга»... приподнять себя над полом.
— Понял, — сказал Джим. Он немного обдумал вопрос, а потом поднял сантиметров на десять над бетонным полом всю многотонную громаду «ИДруга» так же легко и непринужденно, как теплый летний ветерок уносит семена с распустившегося цветка колокольчика. Джим застыл в воздухе.
— Замечательно, — наконец сказал Моллен слегка сдавленным голосом. — Можешь спуститься.
Джим так же мягко и плавно опустился на пол.
— Как ты это сделал? — требовательно поинтересовалась Мэри.
— Не знаю, — озадаченно отозвался Джим. — Как ты сгибаешь руку в локте? Просто тебе захотелось, ты и сгибаешь.
На мгновение воцарилась тишина.
— Так вот почему, — продолжил Джим, — способ Мэри не сработал — вам ни к чему быть частью корабля, если вы не можете его сдвинуть.
— Ты и правда не знаешь, как ты это делаешь? — настойчиво переспросил Моллен.
Джим покачал головой. Потом он осознал, что только подумал о том, чтобы покачать головой, а корабль, разумеется, не шелохнулся.
— Понятия не имею, — ответил он. — Я вас вижу, я вас слышу, я могу двигаться. Я сейчас и есть «ИДруг». Может, в этом вся и разница. Только Рауль мог быть «Охотником на бабочек».
— Да, — серьезно сказала Мэри, — думаю, ты прав. Мы и сами так решили в конце концов.
— Но со мной это сработало, — сказал Джим.
— Нет... — начал Моллен.
— Нет, — одновременно с ним сказала Мэри, и Моллен не стал продолжать. — Я поняла, что ничего не вышло, потому что даже когда я думала, что была частью «Охотника на бабочек», на самом деле я была частью Рауля. Соединение основывалось на эмоциональной общности. Помнишь, я как-то говорила с тобой о твоей любви к кораблю, когда мы обсуждали этот проект в клубе?
— Помню, — отозвался Джим.
— По-моему, я тогда еще что-то сказала о том, что феномен полтергейста может быть связан с такими способностями, которые позволили Раулю поднимать корабль без двигателей с планет и перемещать его в пространстве. У меня была идея, что невыносимая ситуация заставляет людей с паракинетическими способностями использовать их. Но дело не столько в ситуации, сколько в реакции индивидуума. Ярость от невыносимого положения — это другая сторона невыраженной любви.
— Как любовь Рауля к кораблю и к своей родине? — предположил Джим.
— И моя... моя связь с Раулем.
— Почему не сказать прямо, что ты была в него влюблена? — спросил Джим, в тот же момент осознав, что для него сказать это так же странно, как для Мэри избегать употребленного им слова. — Обычно женщин не смущает слово «любовь».
— Я не обычная женщина, я — это я! — вспыхнула Мэри. — И вообще, тебе-то откуда знать?
— Да неоткуда, конечно, — признал Джим со странной честностью, которая охватила его в теперешнем состоянии.
— Тогда я продолжаю, — сказала Мэри. — Я хочу сказать, что если соединение разума одного человека с другим человеком или предметом требует сильной любви, то механический способ, которым меня поместили к Раулю, не даст нам космический корабль, управляемый человеческим разумом. Чтобы не только попасть внутрь, но и управлять кораблем, человеческий разум должен отвечать трем требованиям. Он должен знать, что существование в корабле возможно — а тот факт, что Рауль был в «Охотнике на бабочек» и управлял им, осознали только я и ты. Плюс к этому он должен очутиться в невыносимом положении и быть связанным всепоглощающей любовью с тем, частью чего он должен стать. — Она сделала паузу, потом спросила: — Я понятно объясняю?
— Да, — сказал Джим, — я понимаю.
— Если я права, то эта гипотеза объясняет не только полтергейсты, но и появление призраков в домах или каких-то местностях, и то, что духи вселяются в людей или предметы и действуют через них.
Она опять сделала паузу.
— Продолжай, — сказал Джим.
— Это все, что у нас было, — сказала она, почти оправдываясь. — Вот мы и пробовали это на тебе. Мы нарочно не пускали тебя к «ИДругу» и довели до полного расстройства. И все время изучали тебя, конечно. Под гипнозом мы нашли то, что искали, — твой сон о том, как «ИДруга»... — Она опять остановилась. Джим промолчал. — И это сработало, — сказала она наконец. — Можешь сколько угодно ненавидеть меня за это. Я считала, что это нужно сделать, и сделала.
— Я утвердил проект, — сказал Моллен. — Я говорил тебе, Джим, я за это отвечаю.
— Как Мэри вернулась в свое тело? — спросил Джим.
— Когда я осознала, что Рауля Пенара, в которого я была влюблена, — она выделила последнее слово, — не существует, то проснулась в своем теле, там, где его держали для ухода и наблюдения. Меня пытались вернуть гипнотическим сигналом — ты знаешь, наверное, о чем я говорю. Под гипнозом мне дали приказ прийти в себя, когда мне об этом скажет конкретный человек. Луис должен был велеть мне вернуться. Они попробовали. Когда выяснили, что со мной общаться невозможно, а Рауль продолжает свои речи, Луис позвал меня обратно. Но я не вернулась. Только когда я осознала, что настоящего Рауля не существует, я вернулась сама по себе.
— То есть вы хотите сказать, — заметил Джим, удивленный собственным спокойствием, — что не знаете, как я смогу вернуться в свое тело.
Последовавшее молчание тянулось достаточно долго, чтобы ответ стал ясен.
— Дело даже хуже, верно? — сказал он. — Вы и не надеетесь, что я вернусь?
— Извини, мальчик мой, — ответил Моллен, — как я уже говорил, я за это в ответе. Но ты прав.
— «ИДруг» не Рауль, — добавила Мэри, — он именно то, чем ты его себе представлял. Тебе придется захотеть покинуть его, сильно захотеть. А это...
— Может не получиться, — закончил Джим.
— Да.
На этот раз молчание длилось долго. Джим пытался осознать свое положение, понять, что с ним случилось. Его собеседники молчали, как молчат люди в операционном театре в критический момент операции.
— Вы это сделали не просто так, — наконец произнес Джим. — Вы хотите, чтобы я что-то сделал. Та причина, по которой вы собирались послать меня обратно в космос... Генерал, только вот вы не предупредили, что пошлете меня таким образом. Нет, погодите... — Он остановил Моллена, начавшего что-то говорить. — Не говорите мне, что вы за это отвечаете. Я это уже слышал. Я знаю, что вы за это отвечаете. И я знаю, что вы сделали это потому, что те, чьим приказам вы подчиняетесь, поручили вам за это отвечать. Неважно, кто отвечает. Важно только, почему вы это сделали и куда вы собирались меня послать.
— Ты себя видел? Я имею в виду «ИДруга», — поинтересовался Моллен, — ты можешь сам на себя посмотреть?
— Да. Вы имеете в виду новые интеграционные двигатели и все остальное, — ответил Джим. — Я знаю, что они там, как вы и сказали. Но знаете, мне все это не очень-то нужно. Я могу отправиться куда нужно, как и Рауль, так же как я сейчас оторвался от пола. Хотя нет, погодите — я не могу совершить фазовый переход, не используя корабельное оборудование. Но обычные двигатели вы могли бы и не устанавливать.
— Может быть, — сказал Моллен, — но мы не хотели рисковать. И потом, если тебя возьмут в плен...
— Лааги?
— Да, — вздохнул генерал, — лааги. Если они тебя захватят, мы хотим, чтобы дело выглядело так, будто тобой управлял пилот-человек, просто он куда-то пропал.
— Так вы хотите, чтобы я забрался глубоко на территорию лаагов, — сказал Джим, — достаточно глубоко, чтобы меня взяли в плен, а не просто расстреляли?
— Не совсем, — ответил Моллен.
— Нет? — Джим удивился и осознал, что он испытал это чувство в первый раз с тех пор, как проснулся частью «ИДруга».
— Мы хотим, чтобы ты обошел территорию лаагов, как я и говорил тогда в кабинете.
— Тогда как я могу попасть в плен?
— Мы хотим отправить тебя за пределы их территории, в обход с другой стороны, но насколько глубоко они продвинулись с той стороны, мы знать не можем. Рауль там уже был, так что они могут тебя поджидать. Мы не знаем, но такая возможность всегда существует. Если ты попадешь в плен, у тебя будет больше шансов сбежать, если они решат, что тебе нужен пилот.
— Вы хотите, чтобы я нашел то, что нашел Пенар, — сказал Джим. — Может, все-таки скажете мне, что это?
— Мы не знаем. Именно так, Джим, мы не знаем. Раулю это показалось чем-то вроде рая. Дело, однако, в том, что там был этот рай и кроме него еще что-то непонятное. Вот за этим чем-то мы тебя и посылаем.
— И что это такое? Животное, растение, камень?
— Вот этого-то мы и не знаем.
— Не понимаю, — сказал Джим. — Ну хорошо, Рауль думает, что это рай. Если больше об этом ничего не известно...
— Извини, давай начнем еще раз сначала, — сказал Моллен. — Я плохо объясняю. Нас очень интересует то, что там еще есть и связано ли оно с этим раем. Мы думаем, что это может иметь отношение к тому, как Рауль стал частью «Охотника на бабочек»; кроме того, Рауль утверждает, что лааги об этом не знают.
— Не знают? — переспросил Джим. — Рауль считает, что они не знают?
— Во всяком случае, так мы поняли то, что он говорит, — ответил Моллен.
— Как лааги могут не знать про это, если оно прямо у их черного хода, так же как мы у их входной двери в масштабах межзвездных полетов? И они должны были бы это увидеть — ведь Рауль предположительно это увидел.
— Я не знаю. Мы привлекли к этому наших лучших специалистов, и они ничего не могут предположить, — сказал Моллен. — Но можешь себе представить, каково было бы иметь кого-то или что-то в помощь, что лааги не могут даже представить, не то что увидеть? Это может наконец закончить нашу долгую войну с ними. Это может значить, что нам будет открыта дорога внутрь галактики.

Глава десятая

Джим-«ИДруг» лежал и думал. Человечество так долго воевало с лаагами — на протяжении более пяти поколений, — что эта борьба стала восприниматься как что-то само собой разумеющееся, как закон природы. Как будто они всегда воевали с лаагами и всегда будут воевать с ними — с инопланетянами, хотя ни один человек никогда не видел их, как и их планеты — только корпуса лаагских толстобрюхих боевых кораблей. Ощущение было такое, будто Моллен предложил изменить форму всех континентов Земли.
Речь, конечно, шла не просто о его желаниях. Этого хотели все. Больше никакой войны, опустошающей ресурсы Земли и ничего не приносящей ей взамен, кроме, разве что, ощущения безопасности внутри пространства, ограниченного цепочкой боевых кораблей. Но если не надо будет воевать с лаагами, то что делать дальше?
Может быть, человечество сможет начать заселение пригодных для жилья планет? Этот план родился давно, но люди обнаружили, что в пределах доступного им перемещения по фазовому переходу на пригодных для заселения планетах либо уже поселились лааги, либо они находились в той части космоса, куда лааги закрывали дорогу.
Никто не знал, почему лааги воевали. Они напали сразу же, как только столкнулись с невооруженными кораблями людей. И явно собирались продолжать и напасть на саму Землю. Но встревоженное человечество объединилось и спешно оборудовало и обеспечило персоналом линию защиты в космосе — границу. Судя по всему, лааги тоже искали планеты для колонизации, и хотя люди никогда не видели их планет, Земля, должно быть, оказалась на них похожа, раз вполне подходила лаагам.
Вначале, после первой встречи людей и лаагов в космосе, их корабли подходили близко — их видели сразу за пределами земной атмосферы. Но Земля в это время лихорадочно строила боевые космические корабли, и когда первые отряды землян отправились на охоту за лаагами, им пришлось дойти в поисках почти до нынешней границы.
Но за пределы границы вся военная мощь Земли не смогла пробиться за сотню с лишним лет. Чем больше истребителей насчитывалось в пытавшейся прорваться эскадре, тем больше кораблей лаагов выходило им навстречу. Одна планета была населена лаагами или несколько? Можно ли договориться с этой расой? Что лааги собой представляли физически и интеллектуально? Никто не знал.
Ни один корабль лаагов никогда не сдавался. Они сражались или отступали, но уж если вступали в бой, то не прекращали его, пока не уничтожали противника или не были уничтожены сами. Постоянные попытки взять в плен корабль лаагов еще ни разу не увенчались успехом. Складывалось впечатление, что на каждом их корабле было что-то вроде кнопки самоуничтожения, которая срабатывала, если корабль оказывался слишком поврежден, чтобы сражаться или отступать.
А теперь Моллен утверждал, что если Джим сможет найти нечто непонятное, что, по их с Мэри мнению, находилось где-то на территории лаагов, то сражения могут закончиться. Гора все еще была вдали у самого горизонта, но теперь появилась дорога, которая могла привести к ней.
— Джим?
Это Мэри позвала его.
— Да? — отозвался он.
— Ты уже час как молчишь, — сказала она. — Мы хотели дать тебе время обдумать то, что рассказал Луис, но действительно уже прошел целый час.
— Да? — удивился Джим. — Я теперь по-другому ощущаю время. Ты что-то у меня спросила, а я не ответил?
— Ничего, — ответил Моллен, — мы только собирались задать вопрос. Как думаешь, ты сумеешь сделать прыжок в сторону от границы — неважно, с двигателями или нет, — а потом опять войти на расстоянии пятидесяти световых лет отсюда, чтобы посмотреть, проскочил ты на их территорию или нет?
— Думаю, я справлюсь, — сказал Джим. — Понадобится время, но время теперь значения не имеет... Да, кстати, а где мое тело? Что с ним?
— О нем заботятся, — сказал Моллен. — Если ты вернешься на протяжении срока человеческой жизни, оно будет тебя ждать. Вообще-то простой полет туда и обратно с заходом на планету должен занять не больше нескольких недель.
— Тогда я готов в любой момент, — сказал Джим. — Мне же не нужно собирать вещи, правда? Вы с кораблем разговариваете, генерал, а не с пилотом.
— Луис имел в виду, готов ли ты отправляться внутренне, — поправила Мэри. — За последний год мы подвергли тебя огромному напряжению. Никто не рассчитывает, что ты просто стряхнешь все это и возьмешься за дело.
— Знаете, — сказал Джим, — это странно, но стряхивать нечего. Даже если бы у вас не нашлось уважительной причины засунуть меня сюда, стряхивать все равно нечего. Я теперь другой, вот и все; я даже не знаю, как это объяснить. Наверное, можно даже сказать, что я думаю как корабль, а не как человек.
— Может, все-таки стоило доктору его протестировать, — проворчал Моллен себе под нос.
— Чтобы проверить, целиком ли я здесь? — сказал Джим. — Целиком, я вас уверяю. Просто... просто сейчас все по-другому.
— Ну не знаю, — буркнул Моллен.
— Знаете, это как будто я мыслю свободно, без примеси всех телесных ощущений, которые действовали на мысли как помехи, — объяснил Джим. — Так или иначе, если хотите, я готов отправляться хоть сейчас.
И он снова приподнял «ИДруга» на ладонь над полом.
— Нет, подожди! Спустись обратно, — сказал Моллен.
Джим опустил тело корабля обратно на пол.
— Ты еще не все знаешь, — продолжил Моллен. — У нас есть записи Рауля, которые тебе раньше не давали слушать, — записи о том, что он там нашел, что так напомнило ему о рае и о том, что лааги не знают, что оно там находится. Ты готов их прослушать?
— Разумеется, — сказал Джим. — хоть сейчас. Знаете, это забавно. Теперь время для меня имеет совсем другой смысл. Может, я больше не сплю, как раньше. Нет, погодите, я же спал немного, верно? Сколько я проспал?
— Сколько ты спал? — переспросил Моллен. — Сорок минут. Мы думали, что ты вырубишься на несколько часов.
— Сорок минут!
Джим впервые пригляделся повнимательнее к Мэри и Моллену. У них были усталые и напряженные лица. Моллен, возможно из-за возраста, вообще выглядел очень уставшим.
— Секундочку, — спросил Джим, — который сейчас час?
— Сейчас? Раннее утро, — Моллен поглядел на наручный коммуникатор, — четыре тридцать семь.
— Четыре утра! Это вы не в состоянии слушать записи, — сказал Джим. — Почему бы вам не пойти отдохнуть? Записи можете показать мне потом, когда выспитесь.
— А ты что пока будешь делать? — спросила Мэри.
— Я? — Вопрос удивил Джима. Он немного подумал. — Буду думать, наверное. Так или иначе, минуты, часы, дни — теперь для меня большой разницы нет.
— Почему? — заинтересовалась Мэри. — Можешь объяснить почему?
Джим обдумал это.
— Нет, — сказал он наконец. — Просто нет разницы, и все. Это как я сейчас поднялся с пола, чтобы показать вам, что я могу это сделать. Я не знаю, как я это делаю. Тут я вроде дикаря каменного века. Я знаю, что я могу делать, но не знаю как или почему.
— И все же попробуй ответить...
— Мэри, — сказал Джим. — Если хочешь, оставайся, и мы поговорим сколько угодно. Мне все равно. Ты можешь продолжать, пока не упадешь, но генерал упадет раньше тебя. И наверняка тебе нужно поспать не меньше, чем ему. Пойди поспи; вернешься, когда отдохнешь. Я буду тут, и ничего не изменится.
— А ты не пытаешься просто от нас избавиться и остаться в одиночестве?
— Да не особенно, — сказал Джим. — Я даже не знаю, действительно ли буду думать, пока вас не будет. Наверное, буду, но точно не узнаю, пока не останусь один. Вы выяснили, спал Пенар или просто размышлял?
Моллен пробурчал что-то неразборчивое.
— Нет, — сказала Мэри, — проверить это было невозможно.
— Ну вот, — ответил Джим. — Делайте как знаете. Но правда, почему бы вам не пойти поспать?
— Хорошо, я-то уж точно иду, — решительно произнес Моллен. — Мэри, а ты?
— Наверное, — она перевела взгляд с Джима на генерала, потом опять на Джима, — я и правда устала.
— Приятных сновидений, — вежливо сказал Джим. — Только не забудьте заговорить со мной, когда вернетесь, а то вдруг я сам усну или задумаюсь.
— Тогда спокойной ночи, — хрипло проговорил Моллен.
— Спокойной ночи, — сказала Мэри, и Джиму впервые в жизни пришло в голову, насколько приятнее эти слова звучат в устах женщины.
— Спокойной ночи, — сказал он и пронаблюдал за тем, как они уходят.
Он так и не понял, думал ли он в те часы, что прошли до возвращения Мэри и Моллена, или просто спал. Он знал, что вспомнил многое из своей жизни, как это обычно вспоминают перед тем, как уснуть, — с особой ясностью, будто проживая все заново. Если он и рассуждал или разрешал логически какую-нибудь проблему, потом он этого не помнил. Джим даже намеревался что-нибудь предпринять, чтобы выяснить, как разум работает в таких условиях; но времени было полно, и он не торопился.
Но теперь он понимал, как Рауль мог заблудиться в воспоминаниях. Он так привык к постоянному ощущению своего тела, его усилий, его веса при земной или искусственной гравитации, даже, наверное, ритмам смены дня и ночи, что разум свой считал свободным для мыслей или мечтаний. А на самом деле разум все время получал доклады о состоянии своего физического носителя. Быть только разумом оказалось очень приятно. Джиму пришло в голову, что такое самодостаточное одиночество может оказывать благотворное воздействие на какие-нибудь психические заболевания.
Он никогда так хорошо себя не чувствовал. Но вопрос о сне так и остался вопросом. Он не помнил ни засыпания, ни пробуждения, впрочем, без тела, которое посылало бы сигналы о них, он мог этого и не заметить. Он мог, например, от воспоминаний о событии из прошлого перейти к сну о нем и не заметить этого. Но Джим не помнил и абсурдных происшествий и бессвязности, обычно свойственных снам. Кроме того, он бодрствовал, когда Мэри и Моллен ушли, и когда они снова прошли через клапан шатра и приблизились к нему, он тоже бодрствовал.
— Как дела? — спросила Мэри, подойдя к его корпусу.
— Все по-прежнему, — ответил он. — У меня не было повода меняться. А как вы двое? Отдохнули?
— Да, — ответила Мэри.
— А вы, генерал?
— Да, спасибо. Мне и правда надо было выспаться, — признал Моллен.
У Мэри в руке был небольшой ящик. Она вытянула кабель с одной его стороны и поднесла свободный конец к корпусу; кабель прилип.
— Это те части записей Рауля, которые касаются рая и лаагов, — сказала она.
В корпусе корабля раздался звук голоса Рауля, слышимый только Джиму, если только никто заранее не подсоединил к нему подслушивающее устройство. Джим проверил свои ощущения и ничего не почувствовал.
Но в записях содержалось мало такого, чего бы он уже не знал от Мэри и Моллена. Как правило, это были обрывки фраз, где лааги или рай использовались для сравнения.
«...Лаурентиды. Рай был прекрасен, но лучше дома места нет...»
«...безобразные, вроде этих лаагов. Ну ладно, не безобразные, но ничего прекрасного, прямо как лааги — они не могут себе представить прекрасного...»
«...даже не пришли за мной понаблюдать. Я зря ждал. Похоже, достаточно было того, что я был там. Когда я это понял, то взлетел и двинул домой... Лучше дома места нет...»
«...но они все застряли. Ненормальные лааги, застряли в космосе. Как мухи на липкой бумаге. Ну, не я...»
Джим терпеливо прослушал больше четырех часов записи таких обрывков, но в итоге стал разбираться в этих загадочных упоминаниях не лучше, чем раньше. Все сводилось к тому, что уже рассказали Моллен и Мэри. Где-то за территорией лаагов — где-то, куда можно было добраться на корабле с интеграционными двигателями, то есть дальше к центру галактики, — было что-то, что Рауль считал раем — или даже несколькими.
Невозможно было представить, чтобы это были планеты самих лаагов, так как Раулю их родина явно показалась непривлекательной. Кроме того, поскольку «Охотник на бабочек» явно побывал в руках лаагов, разумно было предположить, что это произошло после того, как Рауль стал частью корабля. Иначе, скорее всего, лааги заинтересовались бы прежде всего пилотом-человеком, а не кораблем; особенно учитывая то, что их корабли были примерно того же уровня, что и человеческие, если судить по результатам боев.
Нет, скорее всего, лааги поймали Рауля на обратном пути из этого неизвестного рая.
Это все, что можно было предположить с достаточной уверенностью. Прослушанные Джимом записи объяснили ему не больше, чем рассказали Мэри, Моллен и другие, кто их слушал.
Джим так и объявил, когда записи закончились.
— Придется мне все-таки отправиться туда и посмотреть, — заметил он.
— Пожалуй, — согласился генерал.
— Еще есть причины не отправляться немедленно? — поинтересовался Джим.
— Вообще-то есть, — сказал Моллен. — Тебе, может, и не надо собирать вещи, а вот Мэри надо. Она отправляется с тобой.
Во второй раз с тех пор, как его телом стал корабль, Джима переполнили чувства.
— Мэри! — воскликнул он.
— Да, — сказала Мэри. — Нам надо многое узнать о человеческом разуме в другом сосуде, вроде этого. Здесь я сделала все, что могла. Продолжить я могу только с тобой вместо Рауля и в космосе, где все это с ним случилось.
— Но ты же не можешь полететь... — Джим уже прикидывал интересные возможности интеграционных двигателей. Когда он останется один в космосе, то сможет испробовать кое-какие маневры, технически доступные истребителям, но размазывавшие пилотов по стенкам. Без хрупкого человеческого тела истребитель мог попробовать все то, о чем мечтал любой пилот. Но если на борту окажется пассажир, то он, естественно, будет возражать против таких экспериментов.
— Я хочу сказать, — продолжил Джим, — это же будет полет длиннее и опаснее, чем кто-нибудь когда-нибудь пробовал. Мне придется уходить от лаагов, и если на борту будет человек, то мои возможности будут ограничены...
— У тебя на борту не будет человека, — сказала Мэри. — Я буду с тобой так же, как была с Раулем. Когда ты был под наркозом, мне имплантировали кусочек твоей живой ткани. Мы, конечно, использовали иммунные супрессанты, чтобы избежать отторжения. Ткани прижились, и теперь я готова быть с тобой.
— Ну это мы еще посмотрим, — проговорил Джим, готовясь взлететь в космос прямо с пола лаборатории.
— Ты не сможешь оставить меня здесь, даже если захочешь, — прервала его Мэри.
Но сказала она это прямо в его мозгу. Ощущение было такое, будто ее слова были мыслью, которая внезапно возникла у него в голове. Потом ее голос опять зазвучал снаружи, как обычно.
— Вот видишь, — сказала Мэри, — я уже с тобой. Я уже несколько недель с тобой, точнее, в состоянии быть с тобой. Я могу подключиться, хочешь ты того или нет. Я знаю, что не хочешь; но все было бы намного проще, если бы ты смирился с моим присутствием.
Джим промолчал. Мысленно он добавил еще один пункт в список того, что с ним проделали, не дав ему шанса возразить. В глубине души он признался себе, что в этом случае мог бы и воспротивиться. Но не настаивал бы, если бы ему объяснили, что присутствие Мэри необходимо. Им следовало это знать.
— Я знаю, что ты меня недолюбливаешь, — сказала Мэри с долей горечи. — Но дело важнее, чем приязнь и неприязнь. Слишком многое нужно узнать — мы не можем не послать туда кого-нибудь.
— Я тебя не недолюбливаю, — сказал Джим. Ему казалось, что это прозвучало с не меньшим напором, чем у Моллена, но, возможно, он себе льстил. — Не то чтобы это была любовь с первого взгляда, но теперь ты мне даже нравишься.
— Да? — произнесла Мэри недоверчиво.
— Да. Я бы не сказал, что ты первая, кого бы я выбрал в товарищи на необитаемом острове — или в истребителе. Но я выбрал бы тебя прежде многих других.
Мэри ничего не ответила, и выражение ее лица не изменилось.
— Это правда, — сказал Джим и неожиданно добавил: — Разве хоть один космический корабль тебе когда-нибудь соврал?
Еще секунду лицо Мэри не менялось. Потом она улыбнулась. Моллен хрипловато рассмеялся.
— Ладно, — сказала Мэри наконец. — Поверю тебе на слово, что ты не против моего присутствия. Теперь вот что: мы готовились к моему отбытию уже несколько недель, с тех пор как подумали, что ты сможешь перенестись в «ИДруга». Но все равно мне надо еще кое-что сделать перед отправлением. Раньше чем через два дня не получится.
— Что приводит нас к следующему вопросу, — сказал Моллен и посмотрел на «ИДруга». — Чем нам тебя пока занять, Джим? Вся физическая информация, которая тебе потребуется — во всяком случае, все, что у нас есть о территории лаагов и окрестностях, — и вообще все, что может тебе пригодиться, уже в корабельных блоках информации. Еще что-нибудь тебе понадобится?
— Да вроде ничего больше в голову не приходит, — сказал Джим. — Я так понимаю, что я отсюда могу подключаться к линиям внутри базы и внешним системам — а, верно, даже спрашивать не надо, я вижу, что могу. Нет, генерал, у меня все в порядке, мне даже хорошей книжки не понадобится.
— И что ты будешь делать? — поинтересовалась Мэри, с любопытством глядя на него.
— То же, что Рауль делает все время. Мечтать, — ответил он.

Глава одиннадцатая

К собственному удивлению, Джим не все это время мечтал. Он занялся другими умственными упражнениями.
Ничего подобного он не ожидал. Джим рассчитывал провести пару дней, заново переживая свои самые приятные воспоминания. Вызывать в памяти счастливые моменты прошлого было настоящим удовольствием, да еще в таких подробностях — его подсознание выдавало намного больше деталей, чем обычно. Раньше в памяти всплывало время, место, действие и эмоция, но теперешняя новая память давала куда больше. Он мог изучать отдельный прожитый им момент и, приглядевшись к нему поближе, разглядеть узор на обивке мебели, разбросанные по комнате мелочи, яркость струящегося через окна солнечного света. Джима постепенно заворожили не столько воспоминания, сколько возможности его памяти и, следовательно, возможности и ограничения его нового «я».
Он всегда считал, что находится в отличной физической форме, и поэтому настолько принимал свое тело как должное, что, как правило, забывал, что у него есть свои запросы. Теперь, лишившись тела, он с удивлением обнаружил, насколько оно было загружено и сколько сигналов посылало ему. Разум всегда получал множество импульсов от тела, начиная с подтверждений, что все в порядке, и кончая сигналами тревоги, от усталости до настоящей боли. Просто он считал это частью жизненного процесса и, как правило, обрабатывал их автоматически.
Теперь, когда помехи тела не мешали ему думать, он ощутил, чего ему не хватало. Теперь он мог не только мечтать, но и размышлять с необычайной ясностью.
Он мог переключаться с одной темы или мысли на другую и, переключившись, посвятить все свое внимание новой теме, будто старая и не существовала. В то же время тема его размышлений не захватывала его до такой степени, чтобы он не осознавал окружающего.
Проблема была в том, что теперь Джим не получал чисто физического удовольствия, которым в тех или иных количествах награждало его тело, когда он о нем заботился. Он ощущал странную легкость — не такую, как при меньшей силе тяжести, а как будто у него к ногам были привязаны наполненные гелием шары. Он как будто поднимался, но только подошвами; и каждый шаг требовал усилий для поддержания равновесия. Это ощущение было интеллектуальное, а не физическое, но его можно было назвать только легкостью.
Одной из новых любопытных особенностей была способность его изменять отношение, с которым он обычно рассматривал какой-нибудь предмет, и видеть его в новом и необычном свете. Как правило, обычный взгляд, отражавший прежнюю реакцию тела на предмет, исчезал и его ощущения переходили к совершенно новому восприятию, игнорировавшему связь предмета с тем, как тело может его использовать.
Лучшим примером этого стало кресло, которое он купил для своей двухкомнатной квартиры в офицерском общежитии. Джим всегда любил это кресло; но сейчас, анализируя память о нем с бестелесной точки зрения, он находил его самым абсурдно построенным из всех предметов, какие он когда-либо видел. В конце концов он не мог не посмеяться над ним.
Кресло будто состояло из углов и шишек. Глядя на него, сложно было представить, что за странные существа считали такое уродство удобным. Сиденье, спинка и подставка для ног еще имели какой-то смысл — они явно частично вмещали то, что должны были поддерживать. Но вот эти странные палки, торчащие вперед из краев спинки...
— А у тебя сегодня хорошее настроение, — сказал Моллен.
Джим внезапно осознал, что он смеялся вслух. Взглянув вовне, он увидел, что генерал входит в шатер через откидной клапан. За ним вошли несколько человек в белых рабочих комбинезонах. Двоих из них Джим узнал — они были из наземной бригады по обслуживанию истребителей.
— И зачем они все явились? — спросил он у Моллена.
— Осмотреть тебя перед отлетом, разумеется, — ответил генерал.
— Нет, не стоит, — откликнулся Джим.
— Нет? — удивился Моллен. Техники, уже направлявшиеся к входному люку Джима, застыли на месте. — Что значит нет?
— Это значит, что меня незачем проверять, сэр, — ответил Джим. — Я и так могу вам сказать, что у меня все в порядке.
— Понятно, — Моллен прищурился, — и давно ты стал таким специалистом по интеграционным двигателям?
— А мне это ни к чему, — ответил Джим, — я и так чувствую, что у меня внутри все в порядке.
— Пилоты всегда говорят так на медосмотрах, — заметил Моллен. — Пусть лучше эксперты все-таки на тебя посмотрят.
Он повернулся к техникам и подал им утвердительный сигнал.
— Действуйте, — добавил он.
Они взялись за дело. Джим больше не протестовал, хотя на его ощущения как корабля наложились человеческие воспоминания, и — хотя боли, конечно, не было — казалось, что ему делают операцию на внутренних органах без наркоза.
Немного потренировавшись, Джим научился определять, где именно внутри него находились рабочие и что они делали. Он почувствовал себя спокойнее: больше с ним ничего не сделают без его ведома.
Моллен все еще стоял снаружи, заложив руки за спину, и смотрел, как люди входят и выходят в открытый настежь люк корабля. Джим заметил, что на борт проносили не только оборудование для техосмотра. Некоторые ящики рабочие, уходя, надежно закрепляли.
Он пытался заглянуть внутрь, но ящики не были частью его самого и оставались непрозрачными.
— Что это они заносят, сэр? — спросил он генерала.
— Дополнительные информационные узлы и инструменты для Мэри, — ответил Моллен. — Она не сможет пользоваться ими напрямую, но сможет указать тебе, как найти то, что ей нужно, и увидит все через тебя. И еще там есть место для хранения информации, собранной во время путешествия.
— И сколько же ей понадобится места? — спросил Джим. В самом маленьком из ящиков вполне уместилась бы целая библиотека.
— Понятия не имею, — весело отозвался Моллен. — Все вопросы к ней.
— Потому что я внутри тебя, а не корабля! — сказала Мэри. — Любая такая линия проходила бы через клетки твоего мозга и твои голосовые связки.
— О, — вырвалось у Джима.
— Именно, — отозвалась Мэри.
— Извини, я об этом не подумал, — добавил он.
Он подождал, пока она скажет: «Ничего страшного, любой мог бы так ошибиться», но она больше ничего не сказала.
— Извини, конечно, — произнес Джим наконец, — но я признал свою ошибку и извинился. Обычно на это как-то отзываются.
— Боже, а мы даже еще не взлетели, — заметила Мэри. — Джим, это я должна извиниться. Я погружаюсь в дело и забываю обращаться с людьми по-человечески. Извини.
— Мы квиты, — сказал Джим серьезно.
К его удовольствию, Мэри рассмеялась, хоть и беззвучно.
— Нет, не квиты, — сказала она. — Ты заставляешь меня смеяться. Никто этого не делал уже много лет. Я раньше думала, что это потому, что ты безмозглый летун — отважный, мужественный и все такое, но все равно безмозглый. Но я столько времени изучала тебя, и теперь понимаю лучше. Прости меня, Джим; я научусь сдерживаться и не идти напролом. Я всегда выполняла то, что намечала, так что прими это как обещание.
— Ну, честно говоря, — заметил Джим, — теперь я чувствую себя виноватым. Со мной тоже наверняка было не всегда так уж легко.
— У тебя было больше причин для этого. Но так или иначе, теперь мы будем вести себя лучше, правда?
— Обязательно, — торжественно