ушли.
Настроение у оставшихся было несколько подавленное. Разговор не клеился. Никто не думал, что может разыграться что-нибудь серьезное, но все были озабочены. Макс Куинслей – грозный властитель, никому не хотелось испытать на себе его гнев. Об открытом мятеже никогда не было и мысли, поэтому упоминание о гусеницах и подвижных крепостях сильно озадачило всех.
– Черт возьми, – пробормотал Мартини, – прескверная история.
– О, хитроумный мистер Блэкнайт все уладит! – воскликнул Висконти.
– Я ненавижу ружья, пушки и все, что пахнет порохом, – мрачно сказал Христиансен.
В эту минуту мистера Чартнея попросили к телефону.
– Прошу извинить, господа. Кто бы мог звать меня так поздно и по какому делу? – Он пожал плечами.
Аппараты помещались в соседней комнате. Говорил Гри-Гри.
– Что вам нужно?
– Мистер Чартней, вы не сможете вернуться домой. Я застрял в столице.
– Почему?
– Появилась какая-то новая болезнь. Вся местность к югу от столицы объявлена карантином.
– Вы не путаете, Гри-Гри? Я выехал из Города утром; наконец, я сейчас только видел Роберта Куинслея, он ничего о болезнях не знает.
– Приняты экстренные меры. Заболевания наблюдались уже несколько дней назад. Врачи просмотрели, это эпидемия.
– Эпидемия?
– Да. Я не могу вам ничего более сообщить. Вы не попадете на свою квартиру.
Чарльз Чартней вошел в столовую с таким озабоченным лицом, что все сразу поняли: получено какое-то неприятное известие.
– То, что я услышал сейчас от своего помощника, представляется мне невероятным. Появилась какая-то болезнь, установлен карантин почти до самой столицы.
Ямомото вскочил со стула. Очки его чуть не спрыгнули с носа.
– Эпидемия! О, я всегда предвидел возможность эпидемии! Если она не появилась здесь раньше, то это объясняется серьезными мерами предупреждения. И вот, несмотря ни на что, зараза все же появилась.
– Наверное, это очень опасное заболевание? – спросил Мартини.
– Для здешних жителей самое легкое заболевание становится опасным, их организм слабо противостоит инфекции.
Христиансен мрачно заметил:
– Вспомните островитян на архипелагах Тихого океана, которым впервые пришлось познакомиться с корью. Они поголовно вымирали, тогда как в цивилизованных странах корь почти не дает смертности.
– Я предвидел это, у меня заготовлены всевозможные сыворотки; они привезены из Европы. Но разве их хватит, если заболевших будут тысячи? озабоченно проговорил Ямомото.
В столовую вошел Блэкнайт. Движения его были быстры, и он не переставал тереть свою лысину.
– Мистер Чартней, вы должны оставаться у нас, в Высокой Долине. С вами желает переговорить мистер Куинслей. Все равно вы не можете вернуться домой, весь юг Долины отрезан карантинным заграждением, я только что получил официальное сообщение.
В последнее время Мартини работал допоздна. Сегодня, проходя через вновь устраиваемый сад, он заметил на скамейке двоих, но сначала не обратил внимания на их разговор. Новые сети внушителей, которые должны были иметь свою главную станцию в Высокой Долине, занимали его целиком.
– Вы смеете говорить мне это, когда я видел его собственными глазами! говорил низкий голос.
– Неужели я должна давать вам отчет? – возражал высокий грудной голос.
– Я не потерплю лжи!
– А я не могу выносить ваши постоянные придирки!
– Не можете выносить… Что это значит?
– Это значит, что я ухожу.
Мартини посмотрел на разговаривающих и прошел мимо. Однако из темноты доносились до него отдельные восклицания, слова, смысл которых Мартини не мог уловить. Вдруг послышался пронзительный крик, затем призывы на помощь и странные звуки, похожие на рычание дикого зверя.
Итальянец тотчас повернул обратно и кинулся на крик. С разных сторон туда бежали на помощь. Страшная картина представилась людям: на песчаной дорожке барахтался какой-то человек; лицо его, освещенное светом дальнего фонаря, было искажено злобой и ненавистью; он сжимал руками горло лежавшего под ним человека.
– Что вы делаете? Оставьте! – закричал Мартини.
Кто-то из подбежавших кинулся на злодея. В него вцепились десятки рук. Он не отбивался, не сопротивлялся, но и не выпускал из своих скрюченных пальцев шею жертвы. Когда, наконец, его оттащили, он стоял среди тесного кольца окружающих, дрожа всем телом; пальцы его рук все еще оставались судорожно сжатыми, глаза, устремленные вперед, ничего не видели. Группа людей обступила распростертое на земле тело.
– Сердце едва бьется, – шепотом сказал кто-то. – Вытащите язык. Давайте делать искусственное дыхание.
Умелые руки делали уже то и другое.
– Это женщина. У нее повреждено горло. Немедленно отправить ее в больницу, – раздалось в темноте чье-то приказание.
Мартини узнал голос доктора Бергера.
– Дорогой, что случилось?
– Видите, этот человек задушил женщину. Здесь это неслыханное преступление. Каковы мотивы, я не знаю.
– Ревность, конечно, ревность, я только что невольно подслушал часть их разговора!
– Весьма возможно. – Они отошли несколько в сторону, и Мартини взял доктора за руку.
– Нечего удивляться, вы разбудили зверя. Вот он, ничем не сдерживаемый, и начинает себя проявлять.
– Мы это предвидели, но что же поделаешь? Надо бороться или с диким зверем, или со слабостью, из-за которой организм не может противостоять болезням.
– Не знаю, что лучше.
Доктор Бергер подхватил своего старого знакомого под руку и потащил к выходу из сада. Навстречу им уже мчался санитарный автомобиль. Любопытные бежали со всех сторон.
– Последние сведения об эпидемии самые неутешительные. Болеют все поголовно. Ямомото и его многочисленные помощники выбиваются из сил. Бактериологическая лаборатория расширена, но беда в том, что прививки очень слабо действуют на организм людей, выращенных в инкубаториях.
Мимо них провели преступника. Он шел, тяжело волоча ноги и громко рыдая. Бешенство прошло, сменившись глубоким отчаянием.
– Кто он? – спросил Бергер у кого-то из проходивших.
– Муки, – ответил тот.
– Муки? Муки! Я его прекрасно знаю, – воскликнул пораженный Мартини. Это хороший электромонтер и очень спокойный и разумный человек.
– Ревность делает человека неузнаваемым, – сказал доктор Бергер. Они попрощались; маленький итальянец отправился домой, полный невеселых размышлений.

ГЛАВА VII

Мадам Гаро снова стала бывать у Фишеров. Горькие воспоминания о кратковременном счастье, пережитом ею с Рене Герье, потускнели, она чувствовала себя в этой милой семье так же хорошо, как и прежде.
Фрау Фишер предложила ей обедать у них; она с удовольствием согласилась.
Несмотря на установившуюся близость, Анжелика не доверила супругам Фишерам всего, что произошло у нее с Максом; ее печальное настроение супруги Фишер объясняли тем, что она еще не могла оправиться от горя.
Вскоре разразилась эпидемия, и личные переживания отошли на задний план.
Сегодня погода была неважная, тучи низко висели над землей, то и дело сеял мелкий дождь. Рано стемнело. После обеда не хотелось расходиться. За столом, в ярко освещенной столовой, было уютно и тепло. Дети ушли, Фишер, потягивая сигару и запивая ее глотками янтарного пива, погрузился в созерцательное молчание. Фрау Фишер вязала, перекидываясь с гостьей короткими фразами, касающимися семьи, только что прочтенной книги, домашних дел, эпидемии.
Море треволнений и забот, окружавшие эту виллу на холме, казалось, не нарушило царившего здесь спокойствия.
– Мои дети не боятся этой болезни, их организм справится с нею, а кроме того, Отто обеспокоился вовремя, им всем сделана прививка, – говорила хозяйка.
Кто-то позвонил. Герр Отто встал навстречу пришедшим гостям. Это были Кю и Чери. Первый, не здороваясь, опустился в кресло. Чери продолжал стоять.
– Что с вами, дорогие друзья? Кажется, что-то случилось?
Кю с трудом овладел собой.
– В столице тоже появились заболевания. Болезнь распространяется, несмотря на карантин. Большая часть страны охвачена эпидемией. Сейчас получено распоряжение начать эвакуацию воспитывающихся поколений. Инкубатории подлежат усиленной охране. Если зараза проникнет в них, мы лишимся прироста населения. Это ужасно, ужасно!
– Успокойтесь, дорогой Кю. Благодаря принятым мерам эпидемия не распространяется с той быстротой, которую она развила вначале. Прививки Ямомото все же имеют некоторое действие на организм людей, выращенных в инкубаториях.
– Ужасно высокая смертность теперь несколько снизилась, но поймите, герр Фишер, мы чувствуем себя беззащитными против любого ничтожного заболевания, с которым ваш организм борется весьма успешно. Среди заболевших очень мало иностранцев, а смертных случаев у них не наблюдалось. У нас совсем наоборот. Оттого-то и царит всеобщая растерянность.
– Полная растерянность, упадок сил, руки и голова отказываются служить, – медленно произнес заплетающимся языком Чери.
– Но это, господа, недопустимо, надо чем-нибудь подбодрить себя! Отчего же не пущены в дело внушители? – Говоря это, Фишер смотрел на своих гостей глазами, полными жалости.
– Если бы не внушители, мы не знаем, что было бы.
– Они работают повсюду, день и ночь, – закончил Чери начатую Кю фразу. – Но и внушители перестали оказывать то действие, которое оказывали раньше. Действие их очень кратковременно.
– Употребление всяких раздражителей всегда требует повышения дозы, а это ведет к переутомлению, и тогда средство перестает действовать или действует в обратном направлении, – согласился Фишер.
– Совершенно верно. Внушение веселья и беззаботности не дает нам облегчения. Мы погружаемся все глубже и глубже в тоску и меланхолию.
– Я не удивлюсь, если будут самоубийства, – мрачно добавил Чери.
– Положение серьезное, – задумчиво проговорил Фишер, выпуская изо рта густые клубы сигарного дыма. – Очень серьезное, но неужели вы, самые высокопоставленные люди, не способны взять себя в руки и оказать необходимое воздействие на массу? Вы, именно вы, должны являться примером для нее!
Кю в отчаянии махнул рукой.
– Откуда нам взять эту силу воли, нам, всегда привыкшим жить по указаниям из органов управления страной?
В голосах двух друзей было столько безнадежности, что Фишер понял бесцельность своих советов. Допив до дна громадную кружку пива, он сказал:
– Вся надежда на Макса Куинслея; он человек такой необыкновенной воли, таких знаний, он имеет таких помощников, что вы можете верить: он сделает все, чтобы спасти вас.
Эти слова, казалось, произвели мало впечатления.
Друзья сидели с поникшими головами.
Жалость к этим людям заставляла страдать бедную фрау Фишер; она не могла спокойно выносить чужое несчастье, тем более когда оно разыгрывалось на ее глазах.
Мадам Гаро оставалась ко всему безучастной. Ее мало трогали эти чуждые ей существа, выращенные в инкубаториях.
– Действие внушителей не достигает вашего дома, герр Фишер, – сказал Кю, – и я чувствую себя здесь еще хуже. Надо скорее уходить. Ввиду опасности распространения эпидемии на район расположения заводов, заготовляющих питательные вещества, Макс Куинслей только что велел передать приказ об устройстве нового филиала. Вы должны заняться этим немедленно. Завтра будет подробное письменное предписание. Для этого мы и зашли к вам.
Друзья встали и, попрощавшись общим поклоном, удалились медленными вялыми шагами.
– Невеселые новости, – проговорил Фишер. – Боюсь, что мне придется расстаться с вами, дорогая Анна.
– Расстаться с нами? Ах, боже мой! Откуда ты взял это, Отто?
– Я думаю, что филиал будет открыт где-нибудь в Долине, по какую сторону карантинной линии, я не знаю. Может быть, мне нельзя будет ездить домой.
Всякая опасность домашнему очагу и укладу жизни приводили добрейшую фрау Фишер в полное расстройство.
– Дорогой Отто, ты не должен оставлять семью в такое опасное время! Слезы выступили у нее на глазах.
– Но, Анна, ты понимаешь, я не могу нарушить обязательств, я должен повиноваться.
– Ах, Отто, Отто, зачем ты подписал этот ужасный договор?
Мадам Гаро не хотела быть свидетельницей семейной сцены; она выскользнула из столовой и, надев свой непромокаемый плащ, вышла в сад.
Сырой холодный воздух вызывал дрожь. Электрический свет, расплываясь в тумане, тускло освещал улицу. Под одним из дуговых фонарей стоял большой автомобиль с каким-то сооружением наверху. Это был полевой внушитель – они были расставлены в разных местах, день и ночь неустанно распространяли мысли и ощущения, которые должны были поддерживать падающих духом граждан. Домашние внушители не оказывали должного действия.
Мадам Гаро находилась в особенно нервном состоянии. То, чти она увидела и услышала сейчас в столовой Фишера, нарушило с трудом обретенное равновесие. Теперь она испытывала острое чувство раздражения, которое усиливалось с каждой минутой и делалось просто невыносимым.
«Внушители перестали действовать», – вспомнила мадам Гаро слова Кю. – А что, если я попробую? Может, я почувствую облегчение? Благодаря предохранителю я ведь остаюсь вне влияния этих волн».
Она осторожно нащупала на груди маленькую металлическую коробочку и нажала на нем пружинку.
«Жизнь каждого из вас имеет смысл только в том случае, если вы живете для будущего, когда бы оно ни пришло? Вы должны спокойно идти на жертвы, не щадя своей жизни. Только тогда мы приблизим к себе счастье», – вот какие мысли тотчас проникли в мозг мадам Гаро. Она могла бы их записать – именно так, но так ли они были поданы аппаратом и этими ли именно словами, она не знала. «Счастье будущих поколений – это все, а над собственной жизнью надо поставить крест? Неужели мы живем только для других, а сами не имеем даже права на крупицу счастья?» – думала она.
«Вы, современные люди, представляете из себя фундамент, на котором будет построено роскошное здание будущего», – настаивал внушитель. «Роскошное здание, которого мы не увидим», – возражала мадам Гаро.
«Вид этого будущего здания вы должны всегда иметь перед своим духовным взором. Если его еще не существует, то тем более вы должны стремиться, чтобы оно было построено в наискорейшее время».
Собственные мысли мадам Гаро и мысли, навеваемые внушителями, боролись между собой; постепенно последние побеждали. Голос человека-эгоиста, голос первобытного существа, жаждущего сиюминутных наслаждений, затихал; в голове звучал стройный хор, призывающий к самопожертвованию, терпению, выносливости. Настроение резко менялось; что-то теплое, волнующее, призывное захватывало настолько, что тот, кто видел эту женщину уныло шагавшей по улице, не узнал бы ее в этот момент – она подтянулась, шаги ее сделались быстрыми и уверенными, лицо горело румянцем, глаза светились весельем.
«Пожалуй, на меня внушитель действует очень сильно. Мне кажется, этой дозы вполне достаточно», – сказала она себе и придавила кнопку предохранителя. Внушение прекратилось, но чувство, наполнявшее ее, оставалось еще долго.
По улице двигалась колонна рабочих. Ряды их были не так стройны, как прежде; они шли в ногу, соблюдая порядок, но имели усталый и мрачный вид.
«Да, да, эти люди похожи на потерявших веру. Что, если их охватит полное отчаяние?» – подумала она.
Широкая боковая улица с тенистыми аллеями по обе стороны вела к дому мадам Гаро. Под деревьями было темно, прохожие почти не встречались. Одинокая фигура медленно двигалась впереди. Мадам Гаро быстро нагнала ее. Одного взгляда было достаточно, чтобы узнать Роберта Куинслея.
– Добрый вечер, мадам.
– Добрый вечер. Прогуливаетесь?
Роберт остановился, загораживая дорогу.
– Я ожидаю вас.
– Меня?
– Вы удивлены? Я расскажу вам все. А теперь прошу вашего согласия проехаться со мной на автомобиле.
– На автомобиле?
– Вы опять удивлены? Так надо, поверьте.
– Хорошо, я согласна.
Настроение ее все еще оставалось повышенным, и эта встреча с Робертом, его предложение казались ей интересными.
– А где же автомобиль?
– За углом.
Автомобиль оказался без шофера, большой, удобный. Поднятый над сиденьями верх вполне закрывал пассажиров.
«Зачем я еду? Это такой неосторожный шаг», – промелькнуло в голове Анжелики. Но в то же время ее что-то манило вперед, в ней развивалась жажда авантюры.
Сноп яркого света танцевал впереди автомобиля. Дорога то извивалась перед ними, то пропадала за поворотом, и тогда прожектор упирался своими лучами в темные постройки или придорожные кусты.
– Куда вы меня везете? – спросила она.
– Сейчас приедем, осталось всего каких-нибудь десять миль.
Скоро дорога сделалась неровной. Ход замедлился. По сторонам возвышался стеной темный лес. Свет прожектора скользил по голым стволам высоких деревьев. За поворотом колеса зашуршали по мягкой траве. Вдруг стало темно.
– Приехали.
– Приехали, но я ничего не вижу.
– Я потушил фары, чтобы нас не было видно с дороги. Теперь поговорим.
– Я слушаю вас.
Роберт не сразу начал.
– Вы, верно, удивлены, что я принимаю такие меры предосторожности, но я убежден, что за нами следят. Прийти к вам на квартиру или увидеться где-либо в обычной обстановке я боялся, чтобы не ухудшить ваше положение. Но я считаю этот разговор крайне необходимым, а ничего более безопасного, чем поездка на автомобиле, придумать не мог. Мною все предусмотрено, и, я думаю, мы останемся незамеченными. Итак, у нас имеется несколько минут. Я буду краток. Вы, верно, не предполагаете, что часть нашего разговора или весь, который мы вели с вами на скале, стал известен моему отцу?
Мадам Гаро промолчала.
– Вы не удивляетесь, следовательно, вы знаете об этом. Кто же мог вам сказать это, кроме того, кто заинтересован в вас? Я не буду отрицать заинтересованности моего отца, наоборот, я предвижу, что она может довести его до таких шагов, которые причинят вам много горя.
– Да, мистеру Куинслею удалось подслушать наш разговор. Но откуда вы об этом знаете?
– Он сам сказал и привел некоторые отрывки.
– Вот как! Наверное, те же самые, что и мне?
– Он выразил вам свое неудовольствие по поводу нашего знакомства?
– Мистер Куинслей вел себя так странно, что мне не хотелось бы все это вспоминать.
– Сегодня утром мне пришлось иметь разговор с моим отцом. Сознаюсь, мадам, разговор был из самых неприятных. Я не буду передавать вам все, что было сказано… Угроза, прозвучавшая по отношению к вам, заставляет меня предпринять меры предосторожности. Что бы с вами не случилось, вы не должны падать духом. Я всегда приду к вам на помощь. Мои отношения с отцом испортились настолько, что назревает полный разрыв. Тогда, может быть, некоторое время я не смогу с вами видеться. Запомните: человек, который скажет вам в одной фразе три раза слово «ключ», будет мой посланец. Вы должны убедиться, что это так; для этого вы в своем ответе вставите слово «мозг», и он покажет вам, что это слово ему известно.
– Боже мой, какая таинственность! Я чувствую, что надо мною нависла какая-то серьезная опасность! – воскликнула Анжелика. В темноте она не видела лица собеседника. Темный силуэт его мало говорил ей о том, что он думал. – Что вам сказал мистер Куинслей?
– Может быть, вы сообщите мне, мадам, что вам сказал мой отец?
– Нет, нет, этого я никогда не сделаю.
– В таком случае увольте и меня от передачи вам его слов.
Анжелика помолчала, потом произнесла едва слышно:
– Почему вы принимаете во мне участие? Мистер Куинслей, конечно, по-своему объяснит его.
– Может быть, он не ошибется, – глухим голосом произнес молодой человек. – Во всяком случае, вы в этом не виноваты. Мадам, я надеюсь, вы понимаете, что мои намерения самые чистые?
– Я верю вам.
Рука Роберта коснулась ее руки, она не отняла ее, и он нежно прижал ее к своим губам.
– Теперь в дорогу. Не забудьте: трижды – «ключ», и в ответе – «мозг». Будьте осторожны.
Сноп света запрыгал впереди. Леса, поля, кусты, изгороди и постройки понеслись навстречу. Туманная темная даль отступала перед мчавшимся автомобилем.
Наутро Анжелика проснулась рано. Вчерашнее приключение взволновало ее. Место на руке, которого коснулся губами Роберт, жгло. Молодая женщина укоряла себя, что допустила своего нового поклонника до этой нежности. Но, без сомнения, Роберт расположен к ней. Какие чувства она питала к нему сама – этого она еще не знала. Неужели она может заинтересоваться кем-нибудь и даже полюбить? И неужели этим кем-нибудь станет сын ненавистного Макса Куинслея?
Она чувствовала, что в ней зарождается интерес к Роберту, и негодовала на себя за это.
Дома и на службе она испытывала какой-то подъем, какой-то прилив энергии, так что все заметили происшедшую в ней резкую перемену.
Фрау Фишер немного успокоилась: ее супруг оставался пока при ней. Случаи заболевания, появившиеся в столице, оказались единичными. Дальнейшее распространение эпидемии приостановилось.
Фрау Фишер расспрашивала Анжелику, что с ней случилось и почему она так похорошела и расцвела.
Мадам Гаро рассказала о действии на нее внушителя, и тогда супруги Фишер рекомендовали ей почаще попадать в зону лучей полевых внушителей.
Анжелика едва выпуталась. Она не хотела кого-либо посвящать в тайну вчерашней прогулки.
Поздно вечером, возвращаясь домой, она снова приоткрыла предохранитель. Кто раз попробовал действие морфия, тот стремится получить его снова. Так и ей хотелось опять почувствовать прилив веселья и бодрости. Она гуляла по улице взад и вперед в продолжение целого часа. Мысли, рождающиеся в ее голове под влиянием внушителей, были самого возвышенного свойства. Победа над болезнями, над старостью, над смертью казалась уже достигнутой. Мир был завоеван жителями Долины. Благоденствие и спокойствие воцарились на земле. Будущие люди, прекрасные и здоровые, беспорочные, совершенные, вооруженные знаниями, неслись уже к отдаленным планетам и завоевывали их…
Придя домой, мадам Гаро не закрыла предохранитель, и домашний внушитель продолжал навевать на нее сладкие мечты о будущем, внедрять в ее голову чувство беспечности и самоудовлетворения.
Уютная квартирка особенно нравилась ей в этот вечер. Тяжелые воспоминания, опасения и страхи исчезли. Читать не хотелось; легкая дрема скоро захватила в свои цепкие объятия молодую красивую женщину. Около нее, как-то сразу, неизвестно откуда, появился стройный юноша. Он нагнулся к ней, тихо гладил ее волосы. Высокие красные цветы качали своими длинными головками. Неумолчно журчали струи фонтана.
Она нисколько не удивилась, что юноша оказался Робертом, а цветы прекрасными девицами в красных шапочках. Фонтан более не журчал, он превратился в большую белую палатку, из которой неслись звуки тихой музыки.
Мадам Гаро снился сон. А в это время к черному ходу ее дома подъехал большой темный автомобиль. Из него вышли четверо неизвестных. Слуга без возражения пропустил их в квартиру. Они внесли с собой какой-то аппарат, похожий на большую бутыль, и два свертка. Через несколько минут аппарат стоял у дверей комнаты, в которой спала хозяйка; трубка от аппарата была просунута в отверстие двери, только что просверленное острым буравом.
«Открывать?» – спросил мужчина у аппарата.
«Пускайте, Джи», – ответил исполнявший роль начальника.
«Двери плотно заперты?»
«Я закрыл их», – ответил третий.
«Десять часов. Через четверть часа все будет готово».
Газ из аппарата с тихим шипением пошел через наконечник трубки.
Спокойствие и уверенность отмечали каждое движение незнакомцев.
«Роберт, Роберт, – шептала Анжелика. – Мой спаситель».
Вдруг вместо Роберта перед ней появился Макс Куинслей; он нагнулся над ней, протянул к ней свои длинные руки; нос его заострился, вытянулся, глаза сделались круглыми. Затем Макс Куинслей превратился в громадного коршуна. Девушки, танцующие вокруг, оказались без голов, кровь лилась ручьем из их растерзанных тел. Белая палатка опрокинулась на них, погребла под собою. Раздалась бешеная музыка с барабанной дробью и с завыванием.
«Десять… тридцать. Запирайте аппарат, Джи. Теперь можно войти».
Старший из незнакомцев вошел в будуар. Анжелика лежала на диване, руки ее беспомощно свешивались вниз, рот был широко открыт, лицо изображало страдание.
«Окна, Джи, выпускайте излишний газ, она спит крепко».
Он вынул из металлического ящика шприц, наполненный какой-то жидкостью и вонзил иглу в руку спящей.
«Джи, простыни и бинты».
Ловкие руки в пять минут превратили Анжелику в живую мумию. Лицо ее было покрыто слоем кисеи.
«Готово. Берите. Вещи здесь?»
Подчиненные не нуждались в команде. Двое взяли мумию за ноги и за голову, а Зон, начальник, нес мешок с вещами мадам Гаро.
«Теперь, – обратился начальник к слуге, – разложите эти двенадцать ящичков во всех четырех комнатах, по три в каждой. Стрелки должны быть поставлены на пять. После этого уходите. Если вас спросят, где вы были в этот вечер, скажете, что находились в отпуску. Понимаете?»
«Да».
«Завтра явитесь ко мне за инструкциями. До свиданья».
Автомобиль выехал со двора и скрылся за поворотом улицы. Через пять минут яркое пламя пожара вспыхнуло над поселком. Прибывшие пожарные застали дом в огне.
Конечно, это был поджог. Виновницей была, конечно, хозяйка. Неуравновешенная, психически больная женщина… Вернее всего, сама она погибла под развалинами, а может быть, убежала? Тогда она будет найдена. Из Долины Новой Жизни выхода нет…
Такие разговоры шли в толпе, окружавшей пожарище. Пожар и пропажа мадам Гаро наделали много шуму. Вся Колония взволновалась. Все чувствовали, что тут есть рука Макса Куинслея. Точного объяснения никто не мог дать, зато догадкам и предположениям не было конца.
Фрау Фишер узнала о пожаре утром, на другой день, и немедленно устремилась к месту, где еще вчера стоял красивый маленький особнячок. Теперь там, среди обломанных и обуглившихся деревьев, дымились развалины.
Вся в слезах, добрая женщина обращалась ко всем с одними и теми же вопросами:
– Что с мадам Гаро? Где она? Отчего произошел пожар?
Официальные лица не давали никаких ответов. Частные говорили то, что приходит в голову. И никто не знал ничего достоверного.
Герр Фишер был очень удивлен происшедшим. Слезы и беспокойство жены заставили его действовать. Он оставил свою работу и тюбом отправился в Высокую Долину к своему старому приятелю Мартини.
Мартини уже знал о случившемся. Он бегал по своему кабинету маленькими быстрыми шагами и, размахивая руками, выкрикивал разные ругательства.
Фишер вошел, тяжело ступая, и тотчас же опустился в кресло.
– Филиппе, я приехал посоветоваться с вами.
– Знаю, знаю, – перебил его Мартини. – Что я вам говорил? Эта женщина играла с огнем!
– Вы несправедливы к ней, Филиппе, поверьте мне. Анжелика чистая, добродетельная женщина. Мы должны помочь ей.
Итальянец остановился против своего гостя и, выпучив глаза, закричал:
– Может быть, вы думаете, что она сгорела, может быть вы думаете, что она убита, или, может быть, по-вашему, она заключена в тюрьму? Ничего подобного! Она увезена Максом Куинслеем и находится в одной из его резиденций.
– Вот это-то и ужасно, – вставил Фишер, когда Мартини сделал передышку.
– Кто знает, ужасно ли…
– Стыдитесь, Филиппе, ваше подозрение ни на чем не основано.
– Я слишком любил Рене Герье, чтобы равнодушно видеть, как эта женщина забывает его.
– Откуда вы взяли, Филиппе? Она страдает еще до сих пор!
Мартини пробежался по комнате; когда он снова остановился, лицо его было совершенно иным.
– Проклятый Куинслей, он совсем распустился. Анжелика лишила его разума. В этой женщине есть что-то такое, что влечет к ней мужчин. Если сказать правду, я и сам относился к ней всегда с особой нежностью.
– Вы не можете винить ее за это.
– Дорогой Отто, я собирался к вам в то время, как вы ехали сюда. Участь мадам Гаро беспокоит меня, как и вас. Ради нашего друга Рене Герье мы должны вырвать ее из рук Куинслея.
– Конечно, мы должны сделать что-то, но я ничего не могу придумать.
– Единственный, кто нам может помочь, – вскричал Мартини, – это мистер Роберт. Мы должны немедленно направиться к нему. Я готов, берите, Отто, свою палку и шляпу.
Фишер встал. Лицо его озарилось широкой улыбкой.
– Филиппе, вы гениальный человек. Честное слово, я перебрал в голове всех знакомых и незнакомых, но почему-то забыл Роберта.
– Идемте, Отто. Вагон тюба отходит через десять минут. Мы поедем в лабораторию мистера Роберта. Думаю, мы еще застанем его там. Сегодня утром он не приезжал в Высокую Долину.
Друзья вышли на дорогу и стали спускаться по крутой тропинке к станции тюба. Когда они выходили на площадку, роскошный автомобиль быстро подкатил к станции. Из него вышли Роберт Куинслей, Блэкнайт. Последний увидел Мартини, весело закивал ему, поднимая высоко над головой шляпу. Итальянец подтолкнул шагавшего рядом Отто.
– Прекрасный случай переговорить сейчас же с мистером Робертом.
– Может быть, неловко обращаться к нему здесь с нашей просьбой?
– Пустяки, Отто, теперь дорога каждая минута.
Блэкнайт уже заметил растерянный вид двух друзей и сказал что-то по этому поводу своему спутнику.
Они остановились, поджидая. Мартини без всякого вступления начал:
– Мадам Гаро пропала, дом ее сгорел. Какая ужасная история разыгрывается в Долине! Скажите мне, перед кем будет отвечать виновник преступлений, которые учащаются здесь за последнее время?
Герр Отто незаметно дернул за рукав разошедшегося итальянца. Сам он сказал:
– Мадам Гаро наша хорошая знакомая, и мы принимаем в ней близкое участие.
Роберт смотрел серьезно и печально. Он широко расставил свои длинные ноги и нагнулся вперед к маленькому итальянцу.
– Синьор Мартини, – сказал он, – ваш гнев совершенно справедлив. Случай с мадам Гаро подтверждает то, что в Долине замечается произвол, который, конечно, надо искоренить… Что касается мадам Гаро, то могу вам сказать, что сделаю все, чтобы открыть место ее пребывания и придти ей на помощь, если ей грозит какая-либо беда.
Мистер Блэкнайт схватил одной рукой руку Мартини, а другой – руку Фишера и сказал с ударением:
– Если мистер Роберт берется за какое-нибудь дело, он доводит его до конца. Но, по-моему, с мадам Гаро не случилось ничего страшного. Не понимаю только, зачем был инсценирован поджог? Разве для того только, чтобы…
– Не будем пускаться в догадки, – заключил Роберт. – Итак, господа, вы можете спокойно отправляться по домам, а нам с мистером Блэкнайтом надо спешить.
Заседание, созванное Максом Куинслеем, должно было быть многолюдным. В Долине было два подходящих для этой цели зала: первый – в главном здании пушечного завода, второй в обсерватории. Выбор пал на первый. Приглашения были посланы всем мало-мальски ответственным работникам, как приезжим, так и местным.
День выдался прекрасный. Осеннее солнце грело по-летнему. По бирюзовому небу плыли небольшие кудрявые облака.
Вереницы автомобилей, оглушая воздух ревом гудков и сирен, неслись к пушечному заводу по всем дорогам. Тяжелые пассажирские аэропланы и маленькие, легкие, как птицы, слетались со всех сторон. Поезд электрической дороги пришел переполненным. Многие прилетали на собственных крыльях. Необъятная площадь заводского двора скоро была запружена экипажами всевозможных типов; люди, возбужденные интересом к предстоящему сообщению «самого Макса», стремились к широким ступеням центрального здания. Меж монументальных i-колонн перед фасадом толпа текла к открытым дверям. Высокий зал с белой колоннадой вокруг, с местами внизу и на хорах, быстро наполнялся. Шарканье ног, голоса сливались в один сплошной гул. На высокой эстраде стоял ряд столов, за ними на возвышении помещались секретари. Эстрада была пуста.
Ровно в два с половиной прозвонил резкий электрический звонок, и на эстраду вышли члены правительства. Тут были Тардье, Крэг, Шервуд, Кю, Гри-Гри и другие. Они заняли кресла с высокими спинками за средним столом. Два средних кресла оставались пока пустыми.
Прозвучал второй звонок. Шум в зале стих. Мартини, Блэкнайт, Чартней и прочие, прибывшие из Высокой Долины, сидели в первом ряду, около прохода. Люди в серых однообразных одеждах с номерами на груди составляли фон, по которому были разбросаны сравнительно немногочисленные иностранцы в своих черных костюмах и белоснежных крахмальных сорочках. Изредка, резкими пятнами, выделялись голубые, красные и темно-зеленые мундиры военных.
– Такого торжественного заседания никогда еще не было в Долине, сказал, наклоняясь к Блэкнайту, Мартини.
– Вероятно, мы услышим сегодня что-то, чему Макс придает особую важность. Он долго готовился к этому сообщению, меньше уделял внимания событиям в Долине. Даже эпидемия не испугала его, а угроза против Высокой Долины до сих пор не приведена в исполнение.
Висконти, сидевший по другую сторону Блэкнайта, тихо добавил:
– Говорят, Макс проводил у себя в лаборатории дни и ночи.
Прозвонил третий звонок. В зале воцарилась мертвая тишина. Взгляды присутствующих устремились на открытые за эстрадой двери. Из них вышли Макс и Роберт Куинслеи. Первый шел несколько впереди. Голова его была высоко поднята, лицо бледно, движения резки и порывисты.
Роберт отстал от отца. Сходство с ним, по-видимому, мучило его, он старался изменить походку и манеры. Это плохо ему удавалось, и поэтому он казался каким-то связанным, не знающим, как себя держать.
Макс Куинслей прошел к кафедре, между тем как его сын занял одно из пустующих кресел.
Глаза докладчика быстро обежали зал. Знакомые лица. Вот богатая шевелюра гениального архитектора Педручи, вон доктор Левенберг, окруженный штабом врачей, налево – весь состав университета. В первом ряду Фишер, Христиансен, выдающиеся химики. Тут же заправилы из Высокой Долины. За ними инженеры, технологи, строители, работники биологических лабораторий, метеорологи. В глубине зала глаза переставали различать отдельные лица. Но все тут – знакомые, все – его подчиненные. И, тем не менее, Макс почувствовал как его охватывает непривычное волнение.
Он начал резко вибрирующим голосом:
– Мой отец Вильям и мой дядя Джек, да будет их память священна, начали великое дело, последствием чего явилось все то, что мы имеем в настоящее время в Долине Новой Жизни. Я должен продолжать то, что они задумали, но не успели закончить. Я всегда сознавал, какое тяжелое бремя беру на свои плечи. Задача получить нового человека, более совершенного, лишенного обычных пороков, казалось, была нами достигнута. Но вы знаете, какие непредвиденные события произошли у нас за последний год. Заболевания и смерть, вследствие слабости организации, новых людей и их неприспособленность для борьбы с болезнетворными микроорганизмами показывают нам с достаточной ясностью, что эти индивидуумы не отвечают нашей главной цели. Когда Ворота откроются, то есть когда туннель будет достроен, и мы устремимся через него в широкий мир, для завоевания его, для распространения в нем наших идей, мы окажемся физически уязвимыми. Мы не в состоянии будем бороться с новыми условиями жизни. Мы, ученые, стоящие во главе управления, пришли к этому выводу, и я не считаю нужным скрывать его от вас…
Волна беспокойства пронеслась по большому залу. Куинслей выждал, пока снова наступила полная тишина.
– Были приняты меры. Допущенные ошибки устранены. Все, что можно было сделать – сделано. Счастье и жизнь обитателей Долины так же дороги нам, как и им самим. Еще давно, до последних событий, у меня было мнение, что наш новый человек не вполне совершенен; он только более совершенен, чем все остальные люди. Отвечает ли он тому, чего потребует от него жизнь, когда он выйдет на широкий простор земли и, переплеснув через нее, распространится по другим планетам? Я утверждаю – нет!
Снова вихрь беспокойства пронесся по переполненному залу.
– Законы биологии говорят, что совершенство достигается дифференциацией. Так, клетки организма, когда-то одинаковые, дифференцировались – одни стали мышечными, другие нервными, третьи костными, четвертые – железистыми. Люди тоже затрачивают немало труда, чтобы дифференцироваться. Необходимо, чтобы у одних был развит больше всего мозг, у других – руки, у третьих – глаза. Но с каким трудом даются эти успехи в дифференциации! Изредка, среди многих тысяч людей, благодаря удачному подбору и другим обстоятельствам, которые трудно учесть, попадается талант или гениальность. Если бы удалось создать известное количество людей гениальных в определенных отраслях знаний, если бы удалось создать кадры специалистов, работников с наивысочайшим развитием тех способностей, чувств, которые им необходимы, если бы, наконец, удалось создать идеального солдата, который бы шел впереди и сражался за наш идеал, то, я бы сказал, мы достигли желаемого. Прогресс был бы обеспечен раз и навсегда.
Куинслей говорил, все возвышая голос и ускоряя темп речи. Отдельные слова он пронзительно выкрикивал. Глаза его горели, он жестикулировал более обычного. Зал волновался. Люди в сером, бледные и угрюмые, выражали свои чувства прерывистым, тяжелым дыханием и мрачными взглядами. Иностранцы, менее сдержанные, шепотом обменивались мыслями, изредка издавая возгласы удивления и даже негодования.
Педручи, сдвинув густые брови, вдруг тихо проговорил:
– Несчастный! Он сошел с ума!
Мартини шепнул соседу:
– Мистер Чартней, по-моему, это регресс, а не прогресс.
– Весьма интересный опыт, – ответил тот невозмутимо.
– Теперь понятно, почему Макс так обозлился на нас: мы проповедуем как раз обратное, – шепнул на ухо мистеру Блэкнайту Висконти.
Роберт, будучи председателем собрания, вел себя очень странно. Сначала он слушал с большим вниманием, потом стал проявлять беспокойство; наконец, лицо его отразило полную растерянность и отчаяние.
А Куинслей, подняв руку кверху, продолжал:
– Вы скажете, что это невозможно, что это утопия. Но разве у нас, в Долине, не было попыток создать человека с большими руками и ногами и разве нам это не удавалось? Разве природа не знает гигантизма, не знает карликов, не знает людей с руками музыкантов, не знает врожденных атлетов, не знает разносторонних людей с поразительными способностями, памятью, интуицией?
Сказав, это Куинслей шагнул вперед. Среди гробового молчания он проговорил громко, почти прокричал:
– Я достиг желаемого. Я открыл возможность взрастить в искусственных условиях нового, я бы сказал, новейшего, дифференцированного человека с заранее заданными качествами. – Куинслей порывисто обернулся к запертой двери, приказал: – Вносите!
Двери открылись. Началось шествие людей, одетых во все белое. Каждый из входящих нес что-то в своих руках – что-то небольшое, закутанное в черные покрывала.
– Ставьте на этот стол, – приказал Куинслей.
То, что увидела многочисленная аудитория, заставило ее ахнуть. Многие встали.
На столе стояли маленькие люди, или, вернее, уродцы. Они двигались, сгибались, некоторые из них кричали; некоторых поддерживали руки прислуживающих.
Куинслей подбежал к столу.
– Это дети. Дети, недавно полученные из инкубатория. Рост их поразительно быстр. Уже теперь они как двухлетние обыкновенные дети. Вот этот, номер первый. Мозг его предназначен для умственной работы. Посмотрите на его голову – она больше, и другой формы. Тело слабее, все силы роста направлены на мозг… Номер второй – разновидность. Зрение – выше нормы, он видит то, что недоступно людям, обладающим обыкновенными здоровыми глазами. Обратите внимание на номер третий: его руки предназначены для тончайшей работы, – посмотрите только на эти пальцы! А вот будущий воин – это гигант, он в полтора раза выше прочих. Этот не устанет в самых длинных походах. Он не будет чувствовать страха, война для него – развлечение… А вот номер седьмой: руки и ноги его созданы для тяжелой физической работы…
Дети, демонстрируемые аудитории, вели себя так, что мешали докладчику говорить. По его распоряжению их снова закутали и унесли.
Куинслей, бледный, торжествующий, с пылающими глазами, громко воскликнул:
– Вы видите, это мое новое открытие переворачивает все наши дальнейшие планы! Хотя туннель почти закончен, открытие Ворот будет отложено до тех пор, пока наши инкубатории не дадут нам достаточное количество дифференцированных людей!
Куинслей говорил еще долго, развивая некоторые части своего доклада, но главное было им сказано, и слушатели не чувствовали более захватывающего интереса.
Тихий шепот начался повсюду. Желание обменяться мнениями нарастало с каждой минутой. За столом на эстраде тоже тихо переговаривались.
– Значит, в ваших инкубаториях, Кю, новая посадка будет произведена для выращивания дифференцированных людей? Мы последние могикане, раса обреченных на вымирание? – говорил Гри-Гри.
– Это такой важности вопрос, что он едва ли может быть решен единолично Куинслеем, – ответил Кю.
– Но вы слышали, что он сказал?
– Мы должны возражать. Новый опыт может оказаться печальнее прежних. Но, Гри-Гри, вы чувствуете, уже начали работать внушители. Безволие, нежелание бороться, чувство удовлетворения, радость и восхищение начинают наполнять наш мозг… Скажите, Кю, что мы можем поделать при таких обстоятельствах?
Как раз в этот момент Макс Куинслей закончил свой доклад:
– Наше решение покоится на опытах, произведенных и весьма тщательно проверенных в моей лаборатории. Представленные вам здесь дети получены там же. За трудную работу, проведенную вместе со мной, мистеру Крэгу, мсье Тардье и всем их помощникам я приношу самую искреннюю благодарность. До времени опыты сохранялись в самой строгой тайне. Теперь мы переходим к работе, масштаб которой захватит почти всех. Я призываю вас со всей энергией и непреклонностью приняться за нее.
Куинслей смолк. По-видимому, он ожидал каких-то выражений чувств, но зал оставался безмолвным.
Роберт как председатель ничем не проявлял себя. Вдруг поднялся Кю. Весь его облик выражал крайнее волнение. Он заговорил сбивчиво, заикаясь:
– Мистер Куинслей поразил нас своим неожиданным сообщением… Мне кажется, однако, что решение не может быть принято без обсуждения. Правительство должно санкционировать… Мы знаем, что все, о чем доложено здесь, тщательно разработано в лаборатории мистера Куинслея. Но… сомневаюсь в том, что члены правительства согласны на эксперимент, который будет поставлен над всеми новыми поколениями нашей расы. По крайней мере, я не согласен.
Последние слова Кю произнес с большим трудом, как будто выдавливал их из себя.
Макс Куинслей занял свое место за столом правительства. Он окинул проницательным взором своих коллег и, отчеканивая слова, как будто вдалбливая их в головы слушателей, произнес:
– Обсуждение этого вопроса не входило в мои намерения, но раз дело пошло так, то интересно узнать, кто держится одинакового с мистером Кю мнения?
Все молчали.
Роберт встал со своего кресла.
– Я полагаю, что для решения столь важного вопроса, – проговорил он твердо, и в голосе его слышались отцовские нотки, – потребуется особое заседание специалистов; на основании их мнения правительство решит, как быть.
Взгляды отца и сына скрестились на миг, казалось, скрестились два остро отточенных клинка. Смертельный бой мог разыграться ежесекундно.
Макс Куинслей поспешно сказал:
– Заседание закрывается.
Роберт, опозоренный, сошел с кафедры. А участники собрания устремились к выходу. У многих шевелилось в душе чувство неудовлетворенности, возмущение насилием, которого они были свидетелями, но внушители работали, и пыл проходил под напором спокойных, убаюкивающих мыслей – так песок оседает в возмущенной воде…
Отец и сын стояли меж тем в небольшой комнате за эстрадой. Там никого больше не было. Обоюдное раздражение, давно копившееся у этих близких людей, прорвалось теперь с неудержимой силой. Макс презрительно смерил сына с ног до головы.
– Это что: бунт?
– Открытое возмущение против человека, забывшего, что, кроме него, существуют правительство и народ, – отвечал Роберт.
– Правительство и народ, которые я сам породил! – воскликнул Куинслей.
– Тем не менее произвол не может быть оправдан.
– Произвол?!
– Да, всегда и везде – произвол, в большом и малом! Вы решаетесь на эксперимент, в успехе которого только вы уверены и за который, может быть, заплатят своими жизнями миллионы человеческих существ, так как и вы можете ошибаться! В то же самое время вы не брезгуете устранять со своего пути нежелательных людей.
– Что?! – бешено закричал Куинслей.
– Вспомните Леона Гаро, гениального физика, вспомните Карно, гениального инженера! – прямо в лицо своему отцу бросил Роберт. – И не вы ли довели до самоубийства несчастного Петровского?
– Ложь!
– Наконец, что вы сделали с мадам Гаро? Вы думаете, люди поверили, что она подожгла дом?
– Ха-ха-ха! – злорадно засмеялся Макс Куинслей. – Из мешка вашей гражданской скорби вылезает шило обыкновенной пошлой ревности. – И вдруг, изменив тон, он яростно завопил: – Я не обязан отдавать вам отчет! Мальчишка, я заставлю вас повиноваться! – Макс Куинслей бросился к дверям, но потом, возвратившись и подняв угрожающе руку, заявил: – Я лишаю вас наследства, я назначаю наследником своего младшего сына. А за содеянное вами в Высокой Долине вы понесете заслуженное наказание.
– Я не признаю вашей власти, – отрезал Роберт.
В этот вечер Кю был найден в своей квартире мертвым. Когда Гри-Гри зашел к своему приятелю, он нашел двери спальни закрытыми изнутри. Слуга сообщил, что он слышал там какую-то возню. Стук в двери и просьбы открыть ее не имели успеха. Тогда Гри-Гри обошел дом со стороны сада. То, что он увидел в спальне через открытое окно, потрясло его. Он вскочил на подоконник и с криком ринулся в комнату. На веревке, свисавшей со шкафа, висел еще теплый труп несчастного Кю. Гри-Гри с трудом вынул его из петли. Тело Кю рухнуло вниз, голова тяжело стукнулась об пол.
Слуга побежал за доктором. Гри-Гри дал знать по телефону на станцию скорой помощи и стал делать то, что полагается в таких случаях: он, как и все жители, знал кое-что из области медицины.
Скоро прибыл доктор Левенберг с целым набором инструментов и аппаратов. Вдувание кислорода ритмически действующими мехами с одновременным расширением грудной клетки, производимое с помощью особого приспособления, не оказало должного действия. Промывание организма через сосуды питательной жидкостью, содержащей большее количество кислорода, чем в свежей артериальной крови, тоже не привело к успеху. Врачи работали в спальне, а рядом, в столовой, в той самой столовой, где некогда стоял гроб трагически погибшего Петровского, растерянно бегал из угла в угол бледный, потрясенный Гри-Гри.
«Почему Кю повесился? – в сотый раз спрашивал он себя. – Неужели Кю, жизнерадостный, верящий в светлое будущее, мог покончить с собой? Еще несколько часов тому назад он говорил о своем желании присоединиться к Роберту… – Тут Гри-Гри остановился, пораженный догадкой. – А если это не самоубийство? – Он с беспокойством оглядел комнату, желая удостовериться, не грозит ли ему опасность быть подслушанным. – Это ужасно, ужасно! « – шептал он. Ноги дрожали. Гри-Гри бросился вон из дому.
На пороге он столкнулся с Чери.
– Неужели это правда? – спросил тот; зубы его отбивали мелкую дробь.
– Что правда? – с испугом спросил Гри-Гри. Ему показалось, что Чери угадал его мысли.
– Он повесился?
– Ну, конечно! – воскликнул Гри-Гри и почти побежал вниз по дорожке.
Ночью тело Кю было разъято на части, которые поступили в анатомический музей, в так называемую коллекцию переживших органов, для того, чтобы служить людям, нуждающимся в том или другом органе.

ГЛАВА VIII

Мадам Гаро, усыпленная газом и каким-то средством через подкожное впрыскивание, спала долго. Проснувшись, она не могла вспомнить, что с ней случилось накануне.
Обстановка была ей незнакома. Высокая комната с небольшим зарешеченным окном под потолком выглядела мрачно и холодно. На дверях резко выступало круглое отверстие, в котором блестело стекло – как будто чей-то неведомый глаз все время подсматривал, что делается в комнате. Тишина время от времени нарушалась звоном ключей, резким стуком дверей и заунывным криком – он долго перекатывался под сводами коридоров.
«Где я? Что со мной? Боже, я не могу вспомнить, что было со мной в последние дни! – Анжелика села на кровати. Закутанная в странный темный плащ, очень похожий на больничный халат, она не могла узнать себя. – Я больна. Верно, я была без памяти много дней. Эта палата… Нет, это не больница… Эта дверь… Неужели я в сумасшедшем доме или, быть может, в тюрьме? – Она сбросила с себя одеяло и резким движением опустила ноги на пол, где стояли неуклюжие, большие туфли. – Господи, хоть бы вспомнить, что со мною случилось? – Она встала и, обхватив голову руками, напрасно старалась проникнуть в прошлое, затянутое плотной черной завесой. – Значит, я сошла с ума. Однако я знаю, что я Анжелика Гаро… Что я живу в Париже, Риволи, 112. Мой муж Леон уехал… уехал… куда же он уехал? Ах, он умер. Боже мой, теперь я вспомнила: я не в Париже, я в Долине Новой Жизни, в этой ужасной долине ужасной жизни, в руках Куинслея. – Молодая женщина беспомощно опустилась на стул. Она все вспомнила. Работу в лаборатории Куинслея. Его угрозы – за что? Да, за знакомство с его сыном. – Она подперла руками голову и, уставившись глазами в одну точку, старалась восстановить последовательный ряд событий. – Нет, голова не повинуется мне! « – с отчаянием воскликнула она. И вдруг устремилась к столу, стоящему под окном. Она схватила стул, поставила его на стол и заглянула в окно. Перед ней расстилалась местность, поразившая ее своим суровым видом. Обрывистые голые скалы нависли со всех сторон. Узкое ущелье, как трещина в горе, спускалось вниз из-под самого дома; в другой стороне, далеко-далеко виднелся кусочек долины с разбросанными по ней постройками. Солнце уже садилось, скалы отбрасывали длинные черные тени. Шел реденький мелкий снежок – предвестник наступающей зимы. За стеной, наверно, очень холодно.
Она передернула плечами. Зябкое чувство вызвало у нее желание двигаться. Соскочив на пол, она подбежала к двери, стала стучать в нее, трясти большую железную ручку. Прошло несколько минут, прежде чем в небольшом стеклышке появилось незнакомое угрюмое лицо.
– Что нужно? – раздался хрипловатый голос.
– Я желаю знать, где я нахожусь?
– В тюрьме, на Остром пике.
– В тюрьме?! За что? Кто заключил меня сюда?
Но физиономия уже исчезла из окошка, вопросы остались без ответа. Анжелика подошла к кровати и, закутавшись в одеяло, легла так, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать.
В таком виде застал ее тюремный сторож поздно вечером, когда везде горел уже электрический свет. Он поставил на стол питательные лепешки, какую-то кашицу в небольшой тарелке и стакан воды, подкрашенной экстрактом.
Мадам Гаро не спала, но ей не хотелось двигаться. О чем она думала? Пожалуй, ни о чем. Настоящих мыслей в голове не было.
Со временем мадам Гаро вспомнила все, даже последний день пребывания на свободе, последний вечер у Фишеров, приход к ним Кю и Чери, свое возвращение домой и даже сон-кошмар, в котором Макс Куинслей представился ей коршуном. Она не знала, каким путем попала в тюрьму, но это мало ее беспокоило. Тюрьма не казалась ей страшной. Она привыкла уже ко всему, и это последнее приключение не производило особого впечатления. Ее угнетало сделанное ею открытие: маленькая металлическая коробочка, которую она носила на груди, исчезла. Предохранитель, подаренный ей Рене, несомненно, был похищен. Теперь мысли ее становились достоянием каждого, у кого есть аппарат для внушения. С помощью этого аппарата ее голова делалась игрушкой в руках Макса.
Мадам Гаро помнила, что и без аппарата можно предохранить себя от внушения, но для этого надо иметь твердую волю, уметь думать двояко: думы для себя таить глубоко, другие пусть читают… Но как жить в такой постоянной двойственности, при таком напряжении воли?
Скоро она убедилась, что ей предстоят еще более серьезные испытания. Режим становился все суровее. Утром чуть забрезжит рассвет, она должна вставать. Кровать складывалась и поднималась к стене, и ее нельзя было открыть до наступления темноты. Стул и стол были привинчены к полу – теперь она не могла уже больше заглядывать в окно. Целый день она слонялась из угла в угол, не зная, как убить время. Грубое белье, неудобное платье, тяжелая обувь доставляли ей много неприятностей. Питательные лепешки, блюда балластных веществ, которые должны были давать работу кишечнику, она оставляла почти нетронутыми. Она похудела, чувствовала большую слабость, все чаще и чаще останавливалась на мысли о самоубийстве. Она перебрала все способы и должна была признать, что не может ничего изобрести: у нее была отнята всякая возможность покончить с жизнью. Постоянное наблюдение с помощью ушей, глаз, размещенных под потолком и прикрытых металлическими сетками, делало жизнь невыносимой.
Через две недели она настолько ослабела, что не могла ходить. Зато теперь она могла сидеть без всяких дум, без всяких размышлений, и приборы не улавливали никаких волн, исходящих от ее головы. Наконец, слабость дошла до такого предела, что узница не могла держаться на стуле; однажды она медленно сползла с него и растянулась на полу в полузабытье… Когда же она открыла отяжелевшие веки, перед нею стоял Макс Куинслей. Ни удивления, ни возмущения не выказала она. Глаза равнодушно скользили по фигуре наклонившегося к ней ненавистного человека.
Куинслей несколько минут молча рассматривал распростертую перед ним жертву его необузданного чувства.
– Мне жаль вас, – прошептал он едва слышно, – очень жаль. Я не представлял себе, что вы находитесь в таком положении.
Это была ложь – строгий режим был установлен по его приказанию. Он хотел довести заключенную до такого состояния, чтобы потом она считала его своим благодетелем за всякий пустяк, сделанный им для смягчения ее участи.
– Я прикажу перевести вас в другое помещение. Тюремный режим будет отменен. С помощью врача вы быстро вернете себе силы, бедное дитя. – Сказав это, Макс хотел дотронуться кончиком пальца до ее волос; она попробовала уклониться от этой ласки и тяжело рухнула головой на пол.
Куинслей оставил комнату. Через несколько минут мадам Гаро перенесли на носилках в другое здание. Здесь комнаты мало напоминали тюремные камеры. Только большое окно, выходящее в сад с голыми деревьями, имело железную решетку. Имелась самая необходимая, но удобная мебель. Кроватью можно было пользоваться во всякое время. Врач посещал Анжелику ежедневно, она не сопротивлялась введению в вены разных лекарств. Выздоровление шло быстро. С каждым днем она чувствовала, как сильно действовало на нее влияние внушителя. Казалось неестественным, чтобы она, перенесшая столько страданий, почти забыла о них в несколько дней. Казалось нелепым, чтобы она, ненавидящая Макса, теперь все чаще и чаще возвращалась к мысли о нем и не чувствовала при этом никакого отвращения, никакой злобы к нему. Наоборот, в ней все более укреплялось убеждение, что без помощи всесильного правителя она, наверное, погибла бы, и что все улучшения в ее быте допускаются только благодаря его расположению. Вначале она пробовала противиться, она повторяла себе: «я ненавижу его, и всегда буду ненавидеть», но потом перестала так думать. Когда же она настолько окрепла, что могла ходить, ей было разрешено гулять в саду, пользоваться библиотекой и расположенной рядом с ней лабораторией.
Каждый день приносил ей новый сюрприз, явно обличающий заботливость и нежность к ней Макса Куинслея. Он прислал ей целый набор платьев и белья. Он не забыл подарить ей все, в чем она нуждалась, он снабжал ее интересными, весьма искусно подобранными романами, которые заставляли ее отвлекаться от тяжелого одиночества, прислал все необходимое для занятий живописью. Анжелика устроила себе мастерскую в пустой лаборатории. Вообще весь небольшой флигель здания был пустынен, и мадам Гаро чувствовала бы себя совершенно свободной, если бы не постоянное присутствие стража в передней и часового в саду, под окном. Между первым и вторым завтраком она рисовала, затем гуляла часа два-три в саду и на площадке между скал, потом отдыхала до обеда; вечером долго читала книги и, наконец, ложилась спать. Жизнь однообразная, но мадам Гаро не тосковала, пребывала в хорошем, ровном расположении духа, которого давно уже не испытывала.
Однажды, оторвавшись от картины, которую она писала, она стала прохаживаться по лаборатории. Почему-то ее заинтересовали предметы, висящие на стенах и поставленные на длинных деревянных полках. Она с любопытством рассматривала их.
«Наверное, бедный Леон жил в этом флигеле и работал? Не может быть, чтобы в такой маленькой стране было две тюрьмы! Для какой цели была построена здесь лаборатория?» – думала она. Ей показалось очень странным, что ранее ее не занимал этот вопрос. Да, под каким сильным влиянием внушителей она находится: прежнее уплывает от нее, она видит прошлое, как в тумане!
Большой термостат привлек ее внимание. Дверца открылась с трудом. Там был свален всякий хлам. Лишь в глубине торчали папки с таблицами да какие-то бумаги.
«Боже мой! Это почерк Леона! « – воскликнула она, всмотревшись, и трепетными руками извлекла тетрадь, исписанную острым, энергичным, но неровным почерком.
Это было похоже на дневник. Соображения об опытах, цифры, вычисления, заметки, показывающие, какая масса идей волновала гениальную голову ученого. Немного о текущей жизни, упреки Куинслею. Короткие строки о страстном желании возвратиться во Францию, воспоминания о родине, о Париже, о политической и общественной деятельности. И ни одного упоминания о ней, о покинутой одинокой женщине, которая десять лет ждала бесследно исчезнувшего мужа!
Задыхаясь от волнения, она пробежала всю тетрадь, от начала до конца, и уже потом, боясь что-нибудь пропустить, внимательно прочла снова. Нет, Леон не думал о ней. Ему была дорога Франция, ему было дорого все, к чему он привык, но ее он забыл! Он не думал о ней. А она принесла ему в жертву свою молодость! В то время, как он этого совершенно не заслуживал! Прав Куинслей: нельзя создавать себе мираж и ради него губить жизнь.
Волнение, вызванное чтением дневника, улеглось. Вечером, читая занимательный французский роман, она испытывала острое желание вознаградить себя за напрасно проведенные в ожидании возвращения Леона годы.
Ей казалось, что каждый день уносит у нее то, чего она не сможет никогда вернуть. А внушители втолковывали ей: «Не отталкивай счастья, которое тебе предназначено. Макс Куинслей – замечательный человек, такого не знала земля. Он завоюет весь мир. Ты одна можешь ему помочь в этом. Он, сильный, нуждается в тебе, слабой. Все лавры, всю свою славу он сложит к твоим ногам. Ты увидишь то, чего не видела ни одна из смертных женщин! «
Мадам Гаро закрыла глаза, и ей представилась пестрая картина: цветы, краски, движения, трубные звуки, что-то не вполне оформленное, но захватывающее, призывное, непреоборимое.
Пушистый снег шел все утро, а затем горячее солнце быстро растопило белый покров, шумливые ручейки побежали по небольшому плато, чтобы соединиться в один мощный поток, уносящийся вдоль дороги, по ущелью, в Главную долину.
Мадам Гаро стояла у ограды из колючей проволоки и смотрела вдаль. Там, на фоне осенних лугов, неясно вырисовывались поселки, тонкая линия железнодорожной насыпи. Воздух был так чист, что различалось то, что обыкновенно терялось в тумане. На душе было празднично, весело. В ушах слегка шумело, перед глазами плыли какие-то прозрачные, блестящие шарики, как будто воздух сделался доступен зрению. Где-то звенел электрический звонок; ясный звук автомобильного рожка прозвучал в ущелье, будя многоголосое эхо.
«Какое странное ощущение! Мне кажется, что я когда-то уже была в этом месте, стояла у этой изгороди; точно так же звенел звонок, и ему вторил звук рожка… Как жаль, что нельзя пробраться на край скалы; оттуда, наверно, открывается роскошный вид».
Воспоминание о гибели ее мужа, судя по описанию в газете, прыгнувшего со скалы в пропасть, на мгновенье затемнило радужные мысли. Но солнце, воздух и внутренний подъем быстро вернули ей веселое настроение. Она никогда не бросилась бы со скалы! Она хочет жить. Каждая минута жизни приносит блаженство. Это солнце, этот ласкающий ветерок, эти звуки, эти непонятные, тончайшие ароматы, исходящие от земли – все это волнует, захватывает, зовет. Жизнь прекрасна, какая бы она ни была. Не зря врачи стараются продлить жизнь, хотя бы даже на несколько минут.
Мадам Гаро шла по тропинке между скал.
Она имела прекрасный, здоровый вид. Взор ее с любопытством останавливался на каждой мелочи, все казалось ей интересным и занимательным. Каждая песчинка, камушек, мох на скале, куча опавших листьев – все представлялось ей необычайным, достойным внимания.
Вдруг из узкого прохода между последней постройкой и обрывом навстречу ей вышел Макс Куинслей. Он почтительно снял шляпу и, оставаясь с непокрытой головой, нагнулся, чтобы поцеловать протянутую ему руку.
– Мадам Гаро, я вижу, вы наслаждаетесь природой? Замечательный день, а здесь, в горах, воздух так упоителен…
– Я каждый день совершаю прогулки, – сказала она и отвернулась, чувствуя, что краска заливает лицо.
– Если позволите, я охотно пройдусь с вами.
Несколько минут они шли молча.
– Я видел ваши работы в студии… Это замечательно. Мне кажется, вы сделали большие успехи.
– Да, последний этюд мне удался.
– Очень рад. Ваши силы вполне восстановились, вы выглядите хорошо. Здешний санаторный образ жизни идет вам на пользу.
– Санаторий в тюрьме, – засмеялась она.
– О, мадам, не вините меня. Мои чувства к вам постоянны… Но такое ужасное стечение обстоятельств… У меня не было другого выхода…
– …как запрятать меня в тюрьму?
– Не заставляйте меня снова переживать то, что я испытал при виде вас в камере. Верьте, все это случилось по недоразумению.
– Скажите, – перебила она, – мой покойный муж был заточен в этой тюрьме?
Ее глаза встретились с глазами Куинслея, и он прочел в них все, что угодно, кроме печали.
– Да, Леон Гаро отбывал наказание здесь. Внезапное душевное расстройство, которого никто не мог предвидеть, послужило причиной его смерти.
– Сделайте распоряжение, мистер Куинслей, чтобы меня пропускали за колючую изгородь, я хочу гулять на более широком пространстве.
– Если угодно, пожалуйста, – Макс рукою потер лоб. «Дневник Леона Гаро оказал, пожалуй, лучшее действие, чем все внушители», – подумал он. По его губам скользнула ядовитая усмешка. – Я не умею отказывать вам, мадам, хотя ваше отношение ко мне было не всегда лояльно.
Анжелика повернулась к нему и впервые заинтересованно посмотрела на него. Ей бросились в глаза его необычайная бледность, худоба.
– Вы нездоровы?
– Здоров ли я? Что могу вам на это ответить? Постоянная работа, постоянное нервное возбуждение… Я даже не успеваю подумать о своем здоровье.
– Что именно занимает вас больше всего теперь?
Они стояли на небольшом возвышении, под их ногами расстилался хаос скал.
– Я думаю о переустройстве нашего мира, – сказал Куинслей с жаром. Будущее требует новых людей, и я дам их. Они будут приспособлены для новых условий жизни, будут обладать здоровьем, выносливостью, трудоспособностью и будут послушны.
– Послушны вам?
– Послушны таким же людям, как они, но стоящим над ними, управляющим ими – людям с особо развитым мозгом, с железной волей, бесстрастным вождям, ведущим человечество вперед. – Глаза Куинслея горели энтузиазмом. Он распростер руки по направлению к Главной Долине. – Эта страна первой увидит нового, дифференцированного человека. Вы, мадам Гаро, должны считать себя счастливой – вы будете свидетелем великого переворота!
Она с изумлением смотрела на Макса. Он казался ей величественным, гениальным. К нему нельзя применять обычных мерок. Может быть, его поступки должны трактоваться совсем иначе, чем она думала раньше?
Проницательность ее собеседника была велика. Он нежно взял ее за руку.
– Вы должны простить мне многие мои поступки. Когда я стремлюсь к чему-нибудь высокому, я могу делать и мелкие ошибки. Вы, мадам, вы для меня тоже нечто высокое, недосягаемое.
Анжелика содрогнулась.
В это время зазвонил звонок, звук этот заставил ее опомниться; она снова почувствовала себя заключенной и увидела в Куинслее своего заточителя. Она отодвинулась от него на шаг и проговорила другим тоном:
– Я должна идти, иначе я пропущу завтрак.
Макс вежливо приподнял шляпу.
Визит Куинслея разбудил в ней желание говорить с людьми, обмениваться мнениями, знать интересные новости. Может быть, в ней стали просыпаться еще какие-то чувства, но в этом мадам Гаро не хотела сознаться даже себе. А внушитель неустанно работал, навевая ей интерес к Максу и к его исполинской деятельности.
Вечером небо покрылось бесчисленными звездами, оно как будто горело звездным огнем.
Анжелика долго не могла оторваться от этого чудного зрелища. Но темная тень на мгновенье закрыла небо, что-то черное опустилось на площадку за садом. Огненный глаз прожектора повернулся к дому, свет проник через окно, ярко осветил темную комнату.
«Аэроплан. Кто это может быть так поздно?» – Сердце женщины дрогнуло. А в коридоре уже слышался стук шагов; вот кто-то остановился у дверей…
– Мадам, могу я войти? – прозвучал голос Макса.
– Войдите. – Анжелика поторопилась включить свет, поправить платье и прическу и напудриться и села на диван, приняв свою обычную позу, с книгой в руке.
Куинслей вошел. Здороваясь с хозяйкой и целуя ей руку, он говорил:
– У меня появился свободный час, и я прилетел, чтобы побыть с вами, если вы ничего не имеете против.
– Я очень рада, – это она сказала искренне, с удовольствием.
– Ехать на автомобиле – долго, на аэроплане скорее, но спуск опасен. Однако, чтобы побыть с вами минуту, я готов на любой риск, – говорил Куинслей, и его слова не раздражали ее, как прежде, в душе не поднималось возмущение; она смотрела на гостя своими, большими блестящими глазами…
– Вы, кажется, говорите мне комплименты?
– Мои слова, мадам, не могут выразить то, что я чувствую.
– У нас было уже достаточно недоразумений; лучше их не повторять…
Макс Куинслей не дал ей договорить.
– Клянусь, мадам, я не позволю себе переступить черту самых строгих приличий. Но не запрещайте мне говорить вам то, что уже многие месяцы рвется из моей груди. Вы, верно, удивляетесь, что я, ученый, правитель страны, серьезный и пожилой человек, говорю с вами, как обыкновенный влюбленный. Но такова судьба всех людей, унаследовавших страсти от своих родителей. Во мне течет горячая кровь Куинслеев, я не могу охладить ее многолетним трудом и борьбой. Может быть, я кажусь вам смешным, ну что же, смейтесь, но выслушайте меня до конца.
– Если от этого вам может быть легче… Я слушаю…
– Я встретил вас более двух лет тому назад… И я сразу понял, что вы та женщина, которую я искал всю жизнь. Меня поразила ваша фигура, ваша красота, ваш голос… Но не это привязало меня к вам, что – я не знаю. Разве может понять мужчина, что привлекает его к определенной женщине? Это всегда остается неясным. Вот прошли годы, а чувство мое не ослабело, оно усилилось, оно захватывает меня целиком. Если я могу работать и творить, то только потому, что не теряю надежды покорить ваше сердце моей любовью, – говорил Куинслей.
Она слушала его, а в это время нежная музыка звучала в ее ушах, будила картины далекой юности. Аккорды становились громче, настойчивее; внушитель нашептывал дерзкие мысли, подымал со дна души сокровенные желания.
– Анжелика! – воскликнул Куинслей и, опустившись на колени, протянул к ней свои длинные руки. – Анжелика, не отвергайте меня! Забудьте все, что стояло между нами, отнеситесь ко мне снисходительно! Анжелика, Анжелика! он поймал ее руки, осыпал их поцелуями.
В это мгновенье произошло нечто необъяснимое: в головах этих двух людей, готовых к нежностям, уступающих разгорающейся страсти, возникло что-то отвратительное, возмущающее, отталкивающее; казалось, они увидели друг на друге гноящиеся язвы. Все, что может отдалить одного человека от другого, встало сейчас между ними.
Куинслей вскочил. Губы его дрожали, лицо исказилось от ярости.
– Кто смел воспользоваться внушителем для своих гнусных целей? закричал он и с этими словами, схватив палку, бешено стал колотить по аппарату, подвешенному под потолком.
… Мадам Гаро чувствовала, как стыд захватывает ее. Как она могла дойти до этого?
Макс вышел, не попрощавшись. Она видела, как темная тень аэроплана поплыла по небу.
Через полчаса, когда она выходила в коридор, к ней приблизился страж и, наклонясь, тихо и раздельно сказал:
– Вы забыли ключ от вашей студии; этот ключ не совсем исправен, я принесу вам другой ключ.
Он выразительно посмотрел на нее.
«Неужели посланец Роберта? – подумала Анжелика. – А я чуть не забыла наше условие».
– У меня так болит голова, – сказала она, – мозг совсем не работает. Я не понимаю, о чем вы говорите.
– Вы говорите, мадам, мозг?
«Следовательно, я не ошиблась: Роберт приходит мне на помощь».
– Завтра мы поговорим с вами на площадке у ворот. Я дежурю там перед обедом, – страж отвернулся и зашагал привычной размеренной походкой часового.
Мадам Гаро плохо спала эту ночь. Последние дни представлялись ей каким-то сном. Она не могла дать себе отчет, каким образом так резко изменилось ее отношение к Максу, как она могла так скоро забыть о Роберте, хотя он был к ней расположен и обещал ей свою помощь. Ее мучили раскаяние и досада.
«Что хочет сказать посланец Роберта? Как кстати он появился! Без сомнения, наступил решительный момент. Борьба с таким противником может закончиться успешно, если вовремя придет помощь Роберта. Больше надеяться не на кого».
Мысли ее были прерваны появлением нового лица. Это был, по-видимому, один из заключенных, так как он был одет в соответствующее платье.
– Мадам, мне поручено исправить испортившийся в вашей комнате аппарат. Я электромонтер и отбываю здесь наказание.
– Пожалуйста. Я вам не мешаю?
– Нисколько, мадам.
Монтер принес лестницу и принялся за работу, испуская возгласы удивления при виде повреждений.
– Я думаю, аппарат попорчен умышленно, не так ли, мадам? Его кто-то колотил палкой?
Ее покоробила развязность этого арестанта. Она ничего не ответила, но каково же было ее удивление, когда она услышала слова:
– Вчера мадам испортила ключ, я заменю этот ключ другим ключом.
«Что это? Опять сторонник Роберта или, может быть, агент Макса?»
Это предположение показалось настолько правдоподобным, что она не решилась произнести условленный ответ. Кто друг, кто враг – невозможно разобрать.
Очень рано стемнело. Свинцовое небо сделалось черным, повалил снег. В такую погоду не хотелось выходить из дому.
Но она не могла дождаться, когда же можно выйти к воротам. Наконец, условленный час наступил. Она оделась потеплее и, никем не замеченная, проскользнула в сад, а оттуда к воротам. Здесь она увидела часового, прижавшегося в углу – его с трудом можно было заметить в наступившей темноте. Порыв ветра ударил ее с такой яростью, что она едва удержалась на ногах. Оправившись, она услышала:
– Ключ…
Человек приблизился к ней и быстро шепнул в ухо:
– Сегодня вечером вы будете спасены. Исполняйте