предложила мадам Фишер. Все уселись.
Не прошло и четверти часа, как у подъезда началось усиленное движение. Народ валом валил из помещения; вид этих людей, всегда серьезных и спокойных, резко изменился – лица растягивались в приятных улыбках, глаза искрились; они не могли сдерживаться, и раскаты громкого смеха раздавались со всех сторон.
– Внушенье веселья, – сказал Фишер и тоже начал ни с того ни с сего хохотать.
– Ненавижу механическое веселье, – сказал Мартини, но повел себя крайне странно: подскакивал, гримасничал и выделывал ногами нечто невообразимое. Фрау Фишер смеялась до слез. Чатней, сдержанный, спокойный Чартней, боролся дольше всех и, наконец, не выдержав, разразился громким хохотом. Мадам Гаро одна сохраняла полное спокойствие: предохранитель спасал ее от внушения, проникающего в головы людей. Кю и Чери более всех поддались общему веселью и теперь кривлялись друг перед другом, как бесноватые.
– Пойдем отсюда! – завопил Мартини. – Черт возьми, я ненавижу эту вакханалию. – И в то же время он чувствовал всем своим существом, что ему весело.
Сад наполнился таким шумом, который нельзя описать. Тишина наступила так же внезапно, как и это веселье. Наши знакомые сидели на скамейке, усталые и несколько сконфуженные; они чувствовали какой-то легкий подъем, какой-то прилив энергии. Только лицо мадам Гаро стало еще более мрачным.
– Вы, душечка, напрасно противились, – шептала ей на ухо мадам Фишер. Раньше это меня всегда возмущало, но, сознаюсь, этот короткий сеанс веселья оставляет во мне приятное чувство на несколько часов, даже на целый день.
– Естественное веселье, вполне безвредное и необходимое для каждого живого существа, – наставительно проговорил Кю.
– Я не прожил бы без него и одного дня, – вторил ему Чери.
– Веселье существа, голова которого находится в распоряжении кого-то другого, – хмуро пробурчал Мартини.
– Если мы желаем попасть в первую очередь, – деловито заявил Кю, – мы должны идти сейчас же.
Все двинулись.
По ту сторону сада уходило вдаль учебное военное поле. На нем, у самой решетки, стояли три гигантские гусеницы. Дуговые электрические фонари лили на них сверху белый спокойный свет. Казалось, чудища заснули. Толстые стальные ноги их с широчайшими ступнями были неподвижны.
Любопытные все прибывали. Распорядители, с маленькими флажками в руках, ставили их в длинные очереди – так, чтобы они могли двинуться, не задерживаясь, к трапу, ведущему внутрь машины.
Вдруг ноги колоссов пришли в движение. Они делали шаг вперед и шаг назад, все время оставаясь на одном месте. Топот их напоминал раскаты отдаленного грома. Земля тряслась.
Публика невольно отшатнулась назад. Эти ужасные ноги могли передавить тысячи. Между тем как будто судорога пробежала по всему стальному телу чудовища, оно согнулось и из прямого, вытянутого от головы до хвоста превратилось в извивающуюся спиральную ленту, составные части которой лезли в стороны, словно желая оторваться друг от друга; некоторые секции, стиснутые соседними, поднимались так высоко над землей, что ноги висели в воздухе, продолжая двигаться прежним ритмом. Дамы испуганно взвизгнули.
– Что это с ним делается? – воскликнул Мартини. Чартней стоял, скрестивши на груди руки; взгляд его выражал полное удовлетворение.
– Благодаря гениальному мистеру Чартнею, – наставительно сказал Кю, мы имеем незаменимую машину. Двигаясь со скоростью пятнадцать-двадцать километров в час, она может преодолевать любые препятствия. Она идет по всякой почве, даже по болоту.
– Скорость невелика, – промолвил Фишер.
– Эта машина не рассчитана на быстроту, – продолжал Кю, – для этого мы имеем другие. Этот страшный зверь не имеет себе равного по силе; оставаясь неуязвимым, он может продвигаться вперед, не оставляя вокруг себя ничего живого.
– Ужасно, ужасно! – простонала мадам Гаро.
Тела гигантских гусениц вытянулись, движение разом прекратилось. Дверь под одним прожектором открылась, и оттуда был спущен трап. Распорядители впустили жаждущих побывать внутри чудовища.
Головное отделение представляло центр управления. Здесь, на мостике, под броневыми плитами, находился командир гусеницы. Ниже помещались два огромных орудия. Дула их далеко выдавались вперед. Сквозь все длинное тело машины тянулся узкий коридор.
– Под нами, сбоку, расположены механизмы, обеспечивающие движение. Если мы откроем эти двери, вы увидите их. Вот, смотрите. – Чартней открыл боковую дверь. – Вот они, валы ходовой части. Управление ими осуществляется с центрального поста. Однако каждая отдельная секция имеет известную автономию. Благодаря этой комбинации создается удивительная подвижность всего тела гусеницы, состоящего из отдельных секций. Следующая дверь ведет в помещение команды, – говоря это, Чартней пропустил своих слушателей в небольшую каюту, где, по-корабельному, у стенок были прикреплены койки в два этажа, одна над другой.
– Здесь помещаются двадцать человек команды.
– Не задерживайтесь, господа, сзади на нас напирают другие, – торопил Кю.
– Эти двери ведут в боевую рубку, где установлены орудия и пулеметы. Дальше – люк вниз, вы видите там трубы. В них содержится ядовитый газ. Он выбрасывается через распылители в обе стороны на громадную высоту и потом, оседая, губит все. Этот газ тяжелее воздуха… Теперь, – продолжал Чартней, – я бы показал вам остроумное приспособление, позволяющее сделать безопасным для газа внутреннее помещение самой гусеницы, но Кю торопит нас, нам надо идти. Дальнейшее неинтересно – каждая секция повторяет предыдущую.
Стальной коридор был освещен электричеством; виднелись одинокие фигуры дежурных. Когда коридор был пройден и через задний трап они спустились на землю, Кю в восторге воскликнул:
– Это такое достижение, о котором мы не помышляли год назад! Неужели мне придется увидеть настоящую работу этих колоссов?
Мартини почувствовал, как злоба стала душить его. Болван! Он не понимает, что этот зверь будет душить и топтать наших сестер и братьев.
Тяжелое чувство охватило всех. Фишер взял под руку мадам Гаро и по трепету ее руки почувствовал, как мелкая дрожь пробежала по ее телу.
В этот вечер луна взошла поздно. Тихо плыла она в вышине, золотя своим неверным светом окрестности.
Мартини, в пальто и шляпе, сидел на своей веранде, мысленно переживая все происшествия дня.
«Можем ли мы жить в этом чуждом для нас мире? – думал он. – Чем дальше, тем больше чувствуется разница между ними и нами. Конечно, Фишер живет недурно со своей семьей, но что он скажет, если гусеница, которую мы только что видели, поползет по Германии? Неужели миру суждено погибнуть под стальной пятой Куинслея? – Мартини устремил взгляд вдаль: – Какая чарующая смена тени и света! Ложбины кажутся мрачными пропастями, вершины выступают, осененные светом. Тишина, спокойствие, что-то волшебное, сказочное… Бесшумно пролетел аэроплан, как ковер-самолет… – Возможно ли, чтобы всего этого не стало? Не стало поэзии? Возможно ли, чтобы род людской продолжал жить без женщин, без любви? Эти несчастные последние разряды женщин, которых Куинслей признает лишними – разве это настоящие женщины? Разве они похожи на мадам Гаро, на фрау Фишер? Нет, нет, такие женщины, конечно, ни к чему! Милли, такая красивая, так божественно сложенная – и та лишена женственности и женских чар. И я, старый дурак, все еще брежу о ней, как о заколдованной принцессе: вот-вот она проснется и откроет мне сокровищницу своей души…» Мартини погрузился в свои думы и не заметил, как перед ним появилось молодое существо, о котором он только что грезил: женщина стояла у лестницы, вся облитая лунным светом.
– Милли, это вы? Не привидение? Не галлюцинация? – воскликнул Мартини, вскакивая с кресла. – Боже мой, Милли, это вы, и в такой поздний час! Что привело вас сюда?
– Филиппе, я сама не знаю, как оказалась здесь, на вашей веранде, проговорила девушка едва слышно. – Со мною делается что-то странное. Этот лунный свет, или что другое, я не знаю, но… – она замолчала. Лицо ее было бледно, луна отражалась в зрачках ее широко открытых глаз.
– Что с вами?
– Филиппе, я хочу быть близко к вам.
– Милли, Милли, – задыхаясь, проговорил Мартини, – неужели это правда? Вы хотите быть со мной?
– Дорогой Филиппе, – она вдруг обхватила руками его шею.
Он страстно впился в ее полуоткрытые губы.
– Милли, ненаглядная. Боже мой, свершилось чудо! Заколдованная принцесса проснулась!
Мартини крепко обнял ее и целовал, целовал без конца.

ГЛАВА V

Внешне лаборатория Куинслея напоминала громадную крепостную башню или тюрьму. Внутреннее ее устройство подавляло грандиозностью и мрачностью.
Кабинет, в котором работала мадам Гаро, находился на первом этаже. Видно было, что эта красивая, со вкусом обставленная комната предназначалась для женщины, и что чья-то заботливая рука постаралась смягчить впечатление, производимое тяжелым каменным сводом и решетками в окнах.
Мадам Гаро работала здесь уже несколько месяцев. Она привыкла к этой большой полутемной комнате и даже полюбила ее. В жаркие летние дни в ней было всегда прохладно. Солнце заглядывало сюда только по утрам, и то ненадолго. Ветви деревьев касались оконных решеток, заглядывали в комнату, как бы стараясь увидеть, что там делается. По утрам на карнизах окон ворковали голуби, в полдень, прячась от солнца, в комнату залетали пестрые стрекозы.
Часто, оторвавшись от наваленных на столе рисунков, чертежей и атласов, мадам Гаро устремляла свой взгляд в открытые настежь окна. Так, в полной неподвижности, она просиживала долгие минуты. Вся ее несчастная жизнь проходила перед ней. Она вспоминала свою молодость, пансион, подруг, выход замуж за молодого, но уже блестящего ученого, короткий год совместной жизни и десятилетнюю разлуку.
Воспоминания так часто преследовали мадам Гаро, что, наконец, потеряли свою остроту. Если они возвращались к ней, то не производили уже прежнего впечатления. Когда она отвлекалась от работы, взор ее останавливался то на зелени ветвей, то на воркующих голубях. Она с любопытством следила за этими маленькими друзьями, а в голове у нее пробегали мысли, мало связанные друг с другом.
Недавно на карнизе появился новый голубь. Он важно расхаживал в своих мохнатых длинных шароварах и голубоватом сюртуке, задирал кверху маленькую головку со смешным хохолком. Это был какой-то чужестранец, прилетевший издалека. «Если бы поймать его, привязать к ноге письмо, он, наверное, мог бы снести его куда-нибудь по ту сторону гор, а там, кто знает, может быть, оно дошло бы до Рене… А как он счастлив, как беспечен, этот голубь! Как коротка жизнь этих стрекоз, но что мешает им наслаждаться жизнью? Страдание, вернее всего, есть исключительный удел людей! «
Стук в дверь обыкновенно возвращал ее к действительности.
Входил слуга с новыми рисунками или с объяснительными текстами к ним. Иногда являлся сам Куинслей.
Он был вежлив, сдержан, суховат. Разговор касался только работы. Он даже не садился, а делал необходимые указания, стоя у стола.
Мадам Гаро следила за тонким длинным пальцем, который перебегал с одного чертежа на другой. Когда Куинслей умолкал, она поднимала на него глаза, но он смотрел куда-то в сторону. Он уходил, а Анжелика старалась понять и запомнить все, только что им сказанное. Потом она вспоминала, что клятва ее остается невыполненной, осторожно доставала из ящика стола длинный узкий нож, который она припасла еще во время жизни в Колонии. Рассматривая нож, она держала его так, чтобы его никто не мог видеть, хотя была уверена, что в этой комнате не было ни глаз, ни ушей. Холодное лезвие ножа всегда производило на нее тяжелое впечатление. Она содрогалась: неужели можно решиться и вонзить его в живое человеческое тело? Но у нее не было других возможностей отомстить… более того, она уже не верила, что когда-нибудь решится привести в исполнение свой план…
Несмотря на прохладу в комнате, жара действовала на нее как-то угнетающе. Работа валилась из рук, голова тяжелела.
Однажды Куинслей пришел, когда мадам Гаро собиралась уже уходить. Он принес с собой большую пачку бумаг. Разложив их перед Анжеликой, стал объяснять:
– Это изображение человеческого мозга. Вот отмечены различные центры. Ах, мадам, вы не знаете, что это за сложный аппарат – человеческий мозг! Удерживать в себе восприятия всех чувствительных нервов, заставлять эти восприятия выскакивать из далекого прошлого, когда это нужно, комбинировать их… Одно это должно бы занимать много места, а между тем все это помещается здесь. – При этом Куинслей ткнул пальцем в рисунок. – А способности, талант, гениальность! Если бы нам удалось увеличить этот центр хоть чуть-чуть, мы бы разрешили задачу, мы могли бы получить, по желанию, гениальность в той или другой сфере деятельности. – Куинслей так оживился, что его постоянная сдержанность пропала. Он смотрел прямо в глаза Анжелике. Пылкость его речи подействовала на нее, она с любопытством слушала. – И я близок к достижению этого! – воскликнул он в каком-то экстазе. – О, тогда я не буду нуждаться в этих капризных, вечно недовольных выскочках природы. Я буду творить организм по заказу, как хочу. Вот смотрите. – Он перевернул страницу. – Это мозг необычайного человека, это мозг гения. Вы видите разницу между ним и обыкновенным мозгом? Я сотворю такой мозг. О, я теперь сильнее в тысячу раз, чем прежде, я почти всемогущ. – Анжелика отшатнулась от него. Ей казалось, что перед ней стоит безумец. И действительно, Макс был не похож сам на себя. Лицо его пылало, глаза горели, он высоко поднял руку, как некий пророк, вещающий миру о грядущих событиях. Через минуту он постарался взять себя в руки.
– Простите, – сказал он, – я взволнован, открытие потрясло меня.
В последующие дни Макс долее обыкновенного задерживался в комнате мадам Гаро. Он не возвращался к разговору о своих научных открытиях. Вид его ясно говорил, что он все еще остается в повышенном настроении. Иногда на полуслове он замолкал и начинал ходить большими шагами взад и вперед. Иной раз он забывал только что сказанное и повторял это снова. Анжелика с любопытством наблюдала перемену в характере своего врага. Макс никогда не касался вопросов, которые могли бы сколько-нибудь нарушить ее спокойствие. Однако ее начинало беспокоить, что Куинслей все дольше и дольше задерживается у нее в комнате. Дело этого вовсе не требовало.
Так прошло около двух недель.
Стоял восхитительный летний день. В комнату проникал легкий ветерок, приносящий слабый запах цветущих лип.
Вместо того чтобы сидеть за мало понятными рисунками, Анжелике хотелось бы пойти в поле, в лес и идти, идти, куда глаза глядят.
Воркованье голубей на окнах сегодня звучало как-то странно. Анжелика как будто бы понимала смысл их несложного языка. Ветерок поднимал тонкие перышки и запрокидывал кверху хвостики. Голуби имели очень комичный вид. Чужестранный самец в смешных штанишках появился опять, его не было видно уже несколько дней.
«Где он был? Он прилетел издалека, наверное, он улетал туда, за горы… Попробовать разве? – подумала она. И, как всегда, бросила на подоконник горсть крупы. – Они стали совсем ручные. Но этот мохнатик еще побаивается».
Раздался стук в дверь. Она узнала стук Куинслея.
– Мадам утомлена своими занятиями? – спросил он, входя.
– Я, кажется, этого никогда не говорила.
– Мадам развлекается голубями?
– Да, я очень люблю их.
– Я бы дорого дал, чтобы сделать жизнь мадам более полной.
Анжелика скользнула взглядом по лицу Куинслея; ей что-то не понравилось в его глазах. Она отодвинулась немного, теснее прижавшись к большому столу. Макс молчал. Взгляд его оставался прикованным к ней.
– Мне кажется, вы пришли ко мне по какому-то делу?
– Я работаю по двадцати часов в сутки, – заговорил Куинслей. – Я не жалею своих сил, но организм не может долго выдержать такой работы. Мне нужен отдых, мне нужен человек, который понимал бы меня.
– Не знаю, почему вы говорите это мне, – сухо прервала его мадам Гаро.
– Вы не знаете! – воскликнул Макс. – Ну, так узнайте же! Все, чем я живу, все, что я творю, чем я увлекаюсь – все это имеет цену, пока я сохраняю надежду, что вы когда-нибудь измените ко мне свое отношение. Анжелика, дорогая моя… – голос его приобрел нежность, которой нельзя было от пего ожидать. – Моя дорогая, я ничего от вас не требую, но не убивайте у меня этой надежды.
Куинслей схватил молодую женщину за руку. Он тяжело дышал. Бледность покрыла его лицо.
– Умоляю вас!
Буря гнева охватила Анжелику, в глазах у нее потемнело. Она откинулась назад, насколько могла, чтобы не чувствовать на своем лице дыхания человека, которого ненавидела. Свободная рука ее попала в приоткрытый ящик. Там она нащупала ручку ножа.
– Скажите мне хоть слово, – шептал Макс.
– Вот вам мое слово, – она ударила его ножом. Он выпустил ее руку и отшатнулся назад. Анжелика рухнула в кресло и истерически зарыдала.
– Вот как, – глухо сказал Куинслей. – Вот как! – он повторил эти слова несколько раз, прижимая рукой рану на левом плече. Кровь просачивалась сквозь пальцы и, стекая по руке, пачкала платье, падала на пол крупными каплями. Анжелика, открыв глаза, увидела все это. Значит, жив! Но вместо того, чтобы ударить еще раз, она кинулась позвонить.
– Нет, нет! – резко приказал Куинслей. – Не надо, никто не должен знать… Прошу вас, подайте мне полотенце.
Было объявлено, что Макс Куинслей заболел. Управление переходило к Роберту, Тардье и Шервуду – представителям биологии, психологии и технологии. Этот триумвират заменил правителя страны; семь других членов правительства, из людей, выросших в инкубаториях, остались, конечно, те же.
Никто не знал точно, что произошло с Максом, однако везде говорили о каком-то несчастном случае. Впрочем, состояние его здоровья не внушало никаких опасений. Предполагалось, что он проболеет не более двух недель.
Мадам Гаро вовремя являлась в свою рабочую комнату и вовремя уходила оттуда, но работа ее не двигалась вперед, так как она не получала более никаких указаний. Она мучилась раскаянием. Ее попытка казалась ей бессмысленной. Если бы ей удалось первое покушение на аэроплане, она погибла бы вместе со злодеем. Она искупила бы свое преступление собственной смертью! Теперь воспоминание о пролитой крови приводило ее в содрогание.
Прошло несколько дней. Однажды молодая женщина сидела в кресле, устремив взгляд в окно. Она теперь более, чем когда-либо, была убеждена, что Куинслей самый опасный человек, какого знал мир. Убить его – значит спасти человечество от ужасных потрясений; однако она чувствовала, что не в состоянии это сделать, что сама никогда не решится на новую попытку… Макс не захотел предать ее, он все скрыл. Что делать? Неужели воспользоваться его молчанием и разделить с ним эту тайну? А если сказать, то кому? Что из этого выйдет? Если бы можно с кем-нибудь посоветоваться… Но с кем? Фишер прекрасный человек, но… Мартини, неизвестно почему, настроен против нее. Чартней? Нет, он слишком далек от таких вещей.
Мадам Гаро спросила себя: «Почему внимание Макса сосредоточилось на мне? Чем я могла его привлечь? Он хочет делить со мной свой досуг и свои достижения, но он мне противен, и все, о чем он говорит, чуждо мне. Мы совершенно разные люди. Я ненавижу его высокомерие и его самоуверенность. Какой надменностью дышали его слова о гениях и талантах! Они надоели ему, он не терпит этих «выскочек природы». До чего может дойти наглость! А снимок с гениального мозга? Ведь это мозг живого человека! Чей мозг? Вдруг это мозг Леона! «
Это подозрение появилось у ней давно. И тогда же вспыхнуло желание отомстить. Но она слабая женщина. Появление врага лишает ее воли. Его оскорбления затемняют ее разум. Теперь ей предстоит жалкая участь: Макс возобновит свои домогательства. Может, более тонко, более осторожно. А, может быть, опять прибегнет к насилию. Единственное ее спасение самоубийство. Если она не смогла сдержать своей клятвы, она должна погибнуть.
Она уже думала вслух. Поймав себя на этом, она подняла голову и в ужасе так откинулась в кресле, что оно заскользило по паркету: перед ней стоял Куинслей.
– Что с вами, мадам, я вас испугал? – Голос его привел ее в чувство. Она поняла свою ошибку: это был не Макс: Роберт Куинслей стоял в почтительном отдалении от нее.
– Мадам, я стучал, но никто не ответил, и я подумал, что в комнате никого нет. Простите. Вы сидели задумавшись и не заметили моего прихода. Я хотел уйти, не беспокоя вас. Но что с вами? Вы выглядите больной.
Анжелика встала. Она не знала, что делать. Как отнестись к сыну своего ненавистного врага? Она его видела несколько раз раньше, но никогда не разговаривала с ним. Сходство его с отцом восстанавливало ее против него. Слухи об его несогласии с Максом возбуждали в ней любопытство.
– Может быть, я могу быть чем-нибудь полезен? – спросил Роберт, так как она все еще молчала. Голос его был мягок, приятен, мало похож на резкий голос отца.
«Голос ничего не значит, – думала мадам Гаро, – кровь Куинслеев течет в его жилах. Я не должна с ним знакомиться».
– Благодарю вас, я чувствую себя теперь хорошо.
– В таком случае, еще раз прошу извинить меня, – Роберт повернулся, чтобы уйти.
– Наверно, вы пришли сюда с какой-нибудь целью? – неожиданно для самой себя спросила она. Молодой человек остановился.
– Видите ли, – нерешительно проговорил он, – мне хотелось рассмотреть некоторые рисунки.
– Я вам не мешаю.
– Да?! Это очень мило с вашей стороны, – лицо Роберта приняло доверчивое выражение. – Но я не хотел этого делать при вас.
– Почему?
– Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что я интересовался ими.
– Зачем же вы мне это говорите? – спросила Анжелика.
– Ну, раз я попался, то мне нечего уж скрывать, – проговорил он веселым тоном.
– Тогда садитесь и рассматривайте.
Роберт подошел к столу и углубился в рисунки. Анжелика стояла у окна в нерешительности.
«Может быть, мне лучше уйти?» – думала она. Молодой человек продолжал свою работу, не обращая на нее никакого внимания. Она слышала, как он произнес вслух: «Мне не совсем понятно», и потом – «вот как, я так и ожидал! «
Мадам Гаро посмотрела на него с любопытством. «Лицо сына все же отличается, оно гораздо симпатичнее, он очень строен и держит себя крайне просто», – думала она.
Роберт встал, крайне серьезный. Он сказал, уходя:
– Мне очень жаль, мадам, что вы попали в Долину Новой Жизни. Обстановка, которая создалась здесь, для вас особенно тяжела.
Это сочувствие, такое неожиданное, тронуло Анжелику до глубины души. Она долго стояла, смотря на закрывшуюся за ушедшим дверь.
«Кто может изведать глубины человеческого сердца? Что только не может ужиться в одном человеке! Может быть, наследие Куинслея уживается в Роберте с горячностью и теплотой самого обыкновенного хорошего человека? А если бы сочетались сила и энергия Макса с добротой и сердечностью Рене?»
На другой день, когда в дверь постучали, мадам Гаро подумала, что это опять Роберт.
Это был Крэг.
Он мотнул головой в знак приветствия и, ни слова не говоря, собрал со стола все ее последние работы. Потом обернулся к ней. Некрасивое его лицо исказилось какой-то гримасой.
– Вы можете отдохнуть. Мистер Куинслей лично укажет вам, чем вы можете быть ему полезной.
Ей показалось, что Крэг вложил в эти слова какой-то тайный смысл. Она не ответила.
С этих пор будущее стало представляться ей еще более мрачным. Она больше не ходила в лабораторию Куинслея. Все свое время она проводила в прогулках. В лесу, в тени деревьев было прохладно. Узенькая тропинка начиналась на холме и, извиваясь среди густой растительности, вела все выше и выше – к зеленой поляне, где было много полевых цветов. Анжелика особенно полюбила эту дорожку.
По вечерам, когда длинные тени стлались по земле и прохлада сменяла жару, Анжелика летала. Она достала в ближайшем складе новый летательный костюм и новый аппарат с крыльями взамен брошенного когда-то перед побегом на Высоком Утесе. Снабжение иностранцев всем необходимым производилось щедро. За лишение свободы Куинслей платил, не скупясь.
Мадам Гаро уносила с собой костюм для летания в поле и там надевала его на себя. Иной раз она птицей снималась со своей веранды. Это было чудное удовольствие, ничто так не отвлекало ее от грустных мыслей. Широкое резиновое платье, ящик с механизмом за плечами и крылья делались тотчас же невесомыми, как только из патрона у пояса вырывался легчайший газ и пространство между верхом и подкладкой одеяния наполнялось им. Она слегка подпрыгивала, ноги ее легко отрывались от земли; взмах крыльев – и она уже реет в высоте.
Какое необъяснимое чувство – эта необычайная легкость. Механизм работает в совершенстве, получая силу через воздух от далекой станции, где распадающиеся атомы радиоактивных веществ освобождают колоссальную энергию. Малейшее движение руки или ноги меняет направление полета, увеличивает скорость или уменьшает ее. Острый убор на голове режет воздух. Ветер освежает лицо, легкие дышат лучше, сердце работает сильнее. Человек-птица… Сбывается сон, который так часто снится каждому в юности.
Анжелика научилась хорошо летать еще тогда, когда они совершала свои прогулки вдвоем с Герье. Теперь она достигла совершенства, потому что она перестала бояться. Да и чего ей бояться, когда она постоянно думала о смерти как о желанном освобождении? Она проделывала самые замысловатые фигуры в воздухе. Она подражала ласточкам. Она кидалась па землю, как коршун на добычу, и вздымалась кверху почти вертикально. Если бы она приняла участие в весеннем празднике спорта, то, наверное, ей бы был присужден первый приз.
Эти ежедневные полеты не проходили незамеченными. Был зритель, который постоянно наблюдал их. Молодые глаза его искрились радостью, когда он наблюдал за ее опасными пируэтами.
То был Роберт Куинслей. Он сам летал очень хорошо и умел ценить мастеров полета. По возвращении в Долину он ни разу еще не надевал крыльев. Неприятности, которые волновали его, и работа не оставляли времени для этого удовольствия.
Высокая Долина поглощала много сил. В Америке он привык к веселому образу жизни. Здесь он не оставлял этой привычки, Блэкнайт и Висконти были ему хорошими партнерами. Они часто просиживали до зари за шампанским, с грустью вспоминая свои прежние кутежи.
Теперь, когда отец заболел, когда бремя управления еще более тяжелым ярмом легло на плечи, Роберту пришлось изменить свои привычки. Эксперимент, который он решил проделать в Высокой Долине, удавался. Это показывало, что он стоит на верном пути.
«Отец неправ, это ему надо доказать. А если он и тогда не согласится? постоянно спрашивал себя молодой человек. – Должен ли я тогда повиноваться отцу? Это значит погубить первоначальную идею деда. Отец вел борьбу с ним, это он решил силой завоевать мир. Но идею нельзя навязать силой. Я должен сделать все для счастья и будущего наших поколений».
Роберт напрягал силы, чтобы как можно скорее закончить свои наблюдения. Для работы вместе с Ямомото и с Христиансеном он построил новую лабораторию за военным плацем и просиживал в ней целые вечера. Отсюда-то он и наблюдал за полетами мадам Гаро.
Макс Куинслей все еще болел. Сообщали о каких-то осложнениях.
Анжелика так много испытала за последнее время, что нервы ее несколько притупились. Лучше всего помогали успокоению их эти постоянные полеты. Воздушные прогулки делались все более продолжительными. Часто она улетала утром и возвращалась только к вечеру. Она никогда не летала вдоль долины, а всегда стремилась улететь куда-нибудь в горы. Здесь был предел распространения энергии со станции: крылья за плечами тяжелели – значит надо возвращаться назад или спускаться на землю.
«Птицы с подрезанными крыльями, – вспоминала она чьи-то слова. – Да, да, несомненно, это полет на веревочке. Далеко не улетишь».
В последние дни она несколько раз встречалась в воздухе с Робертом. Он приветствовал ее пронзительным криком.
Как-то раз Анжелика залетела очень далеко. Под ногами была лесистая местность, пересеченная глубокими впадинами. Механизм терял силу, крылья слабели. Конечно, надо поворачивать обратно. Но Анжелика упрямо продолжала свой путь, желая достичь горного кряжа, откуда, она думала, открывается вид на соседнюю долину. Однако она не могла подвинуться вперед ни на метр и вскоре стала падать.
Она не потерялась и сделала все возможное, чтобы спуститься на удобное место. Однако, спускаясь, она зацепилась крылом за ветви громадной сосны. Костюм затрещал, газ со свистом вышел из оболочки, и она тяжело грохнулась на землю.
Когда она пришла в себя, солнце опустилось совсем низко. Полная тишина господствовала вокруг.
Она с трудом встала.
«Что же мне теперь делать? Пешком я не дойду и до ночи. И вообще смогу ли я выбраться отсюда? Дороги нет. И не знаю, куда идти». – Анжелика задумалась, стараясь найти какой-нибудь выход из положения. Летательный аппарат испорчен. Ничего не остается, как идти.
Через полчаса она убедилась, что не знает, как выбраться на дорогу, только напрасно теряет силы и время.
Что делать? Быть может искать ее начнут – но не ранее как завтра. Ночевать придется в лесу, одной. Сыро, холодно, страшно.
Она инстинктивно устремилась на небольшой открытый холмик, подальше от леса. Тут она опустилась на траву. Она раскаивалась в своей затее.
Когда отчаяние достигло предела, вдали, на темнеющем небе, она увидела черную точку. Точка все увеличивалась, и вскоре стало ясно, что это человек. «Куда же он летит? Наверное, сейчас повернет в сторону, иначе с ним будет то же самое, что и со мной. Я должна что-то сделать, чтобы он меня заметил».
Анжелика встала и начала махать над головой носовым платком. Человек стал опускаться и пропал за верхушками деревьев.
До нее донесся неясный крик. И хотя она не поняла слов, сердце ее забилось радостно. Она тоже крикнула и через несколько мгновений получила ответ. Потом крик раздавался все ближе и ближе. Она отзывалась. Страх прошел; хотелось скорее узнать, кто же идет на помощь.
На темном фоне леса обрисовался контур человеческой фигуры.
– Кто вы? – спросила она.
– Мадам Гаро, я спешу к вам на выручку.
Голос Роберта Куинслея звучал радостно, возбужденно.
– Каким образом вы узнали, что я здесь?
– Не скрою, – отвечал он, подходя почти вплотную, – я следил за вами. Мне ваши полеты казались иногда очень рискованными.
– Я, кажется, не давала вам ни права, ни повода следить за собой.
– Теперь вы можете убедиться, что я не напрасно это делал, – добродушно произнес молодой человек, не обращая внимания на резкое замечание. – Но обсудим наше положение. Вы не можете подняться, ваш аппарат, я полагаю, поломан. Но вы сами, кажется, невредимы?
– Я отделалась ушибами, – отвечала Анжелика.
– Какое счастье! – проговорил Роберт. Анжелика обратила внимание на тон, каким были сказаны эти слова. Она промолчала.
– Наша задача, – продолжал Роберт, – выбраться отсюда как можно скорее, но как это сделать? Если я полечу назад, за аппаратом для вас, то придется оставить вас здесь одну, и навряд ли я ночью смогу найти вас. – Он помолчал. – Я думаю, придется ночевать здесь. – Он опять замолчал, предоставляя ей решить этот вопрос. Анжелика колебалась. Ей не хотелось оставаться наедине с мало знакомым человеком, но еще более тяжелым представлялось ей остаться одной на всю ночь в этом пустынном и мрачном месте.
– Если вы согласитесь остаться здесь, я могу только быть вам благодарной за это, – сказала она.
– В таком случае постараемся расположиться на ночлег как можно комфортабельнее. У меня есть небольшой флакончик виски и плед, который я всегда имею при себе во время полета. Перед нами скалы, я их знаю издавна, там есть укромное местечко.
– Я в темноте ничего не смогу разобрать.
– Идите за мной.
Бесчисленные звезды зажглись на небе. Млечный путь туманным облаком разрезал темное небо. Горы вокруг казались черными. Мир заснул, но проснулось все, что живет ночью: что-то стучало вдали, что-то скрипело между деревьев, откуда-то неслись заунывные звуки, завывания, кто-то вблизи как будто стонал.
Мадам Гаро и Роберт выбрали место на небольшом каменном уступе, высоко над лесом, под прикрытием нависшей скалы. Роберт был предупредителен и заботлив. С большой осторожностью он помог своей спутнице подняться наверх и усадил ее на разостланный плед, набросав под него сухого мха.
– Вы можете здесь уснуть, – говорил он, возвратившись с охапкой сучьев. – Я разведу костер, и вы согреетесь. Я советовал бы вам проглотить две-три таблетки и запить их глотком виски. Это вернет вам энергию.
Огонек побежал по тоненьким сухим веточкам, а Роберт, нагнувшись, старался раздуть его. Скоро сучья затрещали, веселое пламя высоко взвилось вверх, освещая серый, поросший мхом гранит и фигуры двух людей, так неожиданно оказавшихся вместе в столь необычной обстановке.
– Надо стараться ко всему относиться философски, – говорил Роберт Куинслей, усаживаясь рядом с Анжеликой. – Конечно, легче давать советы, чем исполнять их. По крайней мере я всегда чувствую, что я не философ. – Он засмеялся.
– Вы признаете, что не всегда спокойно переносите треволнения жизни? спросила мадам Гаро.
– Мы, Куинслеи, не отличаемся особенной сдержанностью. Дед, отец и я мы весьма разные по характеру люди, но у нас есть общая черта – мы несдержанны, темперамент во многом мешает нам…
Анжелика с горечью подумала, что это правда – ей был известен темперамент Макса.
– Да, да, – продолжал Роберт, – многие наши разногласия надо объяснять этим.
– Я думаю, ваши разногласия основаны на различии взглядов, проговорила Анжелика, пододвигаясь ближе к огню и чувствуя уже, как живительная теплота проникает в ее захолодевшее тело.
– Это верно. Я представляю себе будущее земли иначе, чем отец. Молодой человек лег у костра и, смотря прямо в огонь, продолжал: – Вильям Куинслей мечтал переделать человека, чтобы тот стал выше и лучше, совершеннее; с помощью этого нового человека он хотел пересоздать мир. Мой отец решил сам пересоздать мир, сделав людей безгласным и безвольным орудием своих желаний. Он предал забвению высокую идею деда и все более и более отклоняется от намеченного им пути. Он хочет силой завоевать мир, чего никогда не замышлял мой дед. Для достижения своей цели отец готов еще более снизить интеллектуальный уровень людей, лишь бы они были ему послушны.
Роберт замолчал. Тишина прерывалась потрескиванием горевших сучьев. Темнота, отступившая на несколько шагов от костра, стала еще более густой и непроницаемой.
Они долго молчали.
– Ваше положение – не из легких, – сказала, наконец, мадам Гаро.
– Да, – согласился Роберт. – Я ведь не могу молчать, я заявляю о своем несогласии на каждом шагу и постоянно убеждаюсь, что мои слова не действуют, наоборот, отец вооружается против меня… Пока я надеюсь, что смогу переубедить его. Если я похож на него внешностью, то я похож на него и упрямством. Боюсь, что нам будет трудно дальше вести дела вместе. Кому-нибудь придется уступить.
– Я думаю, что вам, – вставила Анжелика. – Насколько я знаю вашего отца, он не из тех, кто уступит.
– А вы, кажется, хорошо познакомились с моим отцом? – спросил Роберт.
– Что вы хотите этим сказать? – насторожилась молодая женщина.
– Вы помогаете ему в работе… Он проводил в вашей комнате целые часы, – говоря это, молодой человек перевел свой взгляд на мадам Гаро. Та вспыхнула. В словах собеседника ей почудился намек.
– Я ненавижу вашего отца, – сказала она резко.
– За что? – просто спросил Роберт.
– О, он причинил мне ужасные страдания, он исковеркал всю мою жизнь.
Глаза Роберта расширились.
Он вопросительно смотрел на Анжелику.
– Он похитил у меня мужа, он убил его здесь, потому что ему надо было избавиться от него… Он подло заманил меня сюда в собственных видах… Когда я полюбила Герье, он стал преследовать его и не оставлял своих домогательств по отношению ко мне… Так я оказалась здесь совсем одна, совершенно беспомощной.
– Не может быть! Вы клевещете на моего отца! – вскричал с негодованием молодой Куинслей. – Я не верю вам, это гнусная ложь. – Он вскочил, освещенный пламенем, с горящими гневом глазами, он имел вид разъяренного человека.
Анжелика спохватилась. Она сделала большую ошибку, кинув в глаза сыну все, что думала об его отце. Но делать нечего, сказанного нельзя возвратить; уверять, что она права – глупо, выпутываться – унизительно и бесполезно.
– Скажите, что это неправда! Что вы преувеличили! Убил Леона Гаро, великого Гаро! Это же страшное обвинение. О, скажите, что вы солгали! кричал Роберт. Он тронул ее за плечо. Она продолжала хранить молчание.
– Хорошо, я этого так не оставлю. – Роберт заметался вокруг костра. Анжелика не ответила.
Пламя поглотило уже все сучья, только раскаленные угли еще разгоняли темноту.
Роберт сел рядом с Анжеликой, тихо заговорил:
– Вы ударили его ножом, я знаю… Теперь мне все понятно. Так иногда делаются неожиданные открытия.
Мадам Гаро сидела не шевелясь. Роберт устроился у скалы.
Так прошел час, другой. Холод давал себя знать, и Роберт встал, снова раздул огонь. Неверный свет костра падал на две молчаливые фигуры.
Медленно тянулось время.
Звезды давно погасли. Небо светлело. Трава и деревья, покрытые росой, еще спали в предрассветном полумраке. Но вот проснулись птицы, их гомон несся отовсюду: они наперерыв рассказывали друг другу сны, которые видели ночью.
Заря накладывала на землю розовые тени.
Анжелика тоже проснулась, дрожа от холода. Она сразу вспомнила свой рискованный разговор с Робертом. Молодой человек лежал возле потухшего костра, положив голову на руку, и крепко спал. Лицо его, несмотря на резкие черты, хранило во сне выражение детской беспомощности.
Мадам Гаро тихо встала и, наскоро поправив волосы, осторожно принялась разжигать огонь.
Лучи еще невидимого из-за скалы солнца, как золотые стрелы, пронзили небо. Птицы сразу замолкли – начался день с его повседневными заботами.
Роберт Куинслей проснулся и устремил взор на молодую женщину. Оба они, по-видимому, чувствовали одинаковую неловкость, не знали, о чем говорить.
– Сейчас я разыщу свой аппарат и полечу домой, чтобы принести вам новый, – сказал наконец Роберт, грея над костром руки.
– Вам незачем беспокоиться, – отвечала Анжелика сухо, – вы можете прислать его с кем-нибудь.
– Мне будет приятно сделать это самому.
Анжелика промолчала. Слова Роберта удивили ее. После вчерашнего приступа гнева он говорил с ней совсем не так, как она ожидала.
– Я отправлюсь сейчас, чтобы не терять времени. Вот вам таблетки. Внизу, под скалой, есть небольшой родник, там прекрасная вода. Ожидайте меня здесь, я схожу за водой. – Но, уже уходя, он обернулся. – Прошу прощенья за вчерашнее. Моя горячность извинительна. Обвинения против отца слишком неожиданны и чудовищны…
– Это моя вина. Я не должна была говорить с вами об этом. Забудьте все, – сказала Анжелика.
– Мне жаль вас. Впредь я обещаю вам…
– Благодарю вас. Я надеюсь, что не буду злоупотреблять вашим расположением.
– Вы относитесь ко мне с недоверием. Я понимаю это, но будущее покажет, что вы можете на меня положиться. – Молодой Куинслей повернулся и исчез за скалой.
Мадам Гаро осталась одна.
Солнце величаво выплыло из-за гор. Остатки тумана поднимались из глубоких ложбин, как дым, скользили меж деревьев и быстро таяли.
Мадам Гаро умылась, проглотила таблетки, напилась и села греться на солнце.
«Нет, Роберт не похож на своего отца; он вспыльчив, но, по-видимому, добр и сердечен. Каюсь, что бросила ему в глаза все эти обвинения. Его горячность хорошо характеризует его как сына, его негодование по поводу ужасной расправы с Леоном показывает, что он действительно ничего не знал о действиях своего отца… Это сильный, энергичный, настойчивый и умный человек, этот Роберт, и в то же время он благородный человек. Недаром о нем прекрасно отзываются все. Он расположен ко мне. И это его бескорыстное расположение трогает меня. Конечно, я не буду пользоваться им, но все же, на всякий случай, я имею заступника, – размышляла она. – На свете легче живется, если имеешь хороших друзей».
Она огляделась, и окружающий ее ландшафт показался ей не столь суровым и диким, как раньше.
Вскоре мадам Гаро получила приказание снова явиться в лабораторию Куинслея. Когда она явилась в свою комнату, ее удивила происшедшая там перемена: удобный письменный стол был отодвинут в сторону, на месте его стоял другой – длинный, неуклюжий, специально приспособленный для больших чертежей и таблиц. Характер ее работы изменился. Она должна была раскрашивать непонятные для нее наброски, сделанные карандашом на больших листках. Объяснения давал Крэг, причем держал себя крайне сухо.
Дни тянулись однообразно. По вечерам Анжелика не могла уже летать так далеко, как прежде, и чаще совершала короткие прогулки пешком по своей любимой дорожке. Несколько раз навстречу ей попадался Роберт. Они обменивались малозначащими фразами и расходились, как бы не желая затягивать разговор. Когда темнело, Анжелика возвращалась домой, в свою уютную квартиру; она любила сидеть на большой веранде, закрытой со всех сторон виноградными листьями, погрузившись в чтение книг, которые поглощала с жадностью. Это были в большинстве случаев романы, старые и новые, переводные и оригинальные, на французском языке. Перед тем, как ложиться спать, она обыкновенно спускалась в сад и бродила там с полчаса. Деревья плотно прикрывали дорожки своими ветвями, так что мрак, господствующий там, пронизывался только едва достигающими сюда лучами электрических ламп на веранде.
Стояли душные вечера. Воздух был неподвижен. Запах зелени и цветов особенно сгущался в эту пору.
В один из таких вечеров Анжелика чувствовала какое-то необъяснимое беспокойство. Что-то угнетало ее, но что именно, она не могла понять. Она оставила книгу и раньше обычного сошла в сад. Огибая большую круглую клумбу, она увидела около дерева затаившуюся фигуру. Дрожь пробежала по ее телу; она подавила готовый вырваться крик и устремилась к дому. Сильная холодная рука схватила ее за локоть.
– Остановитесь. Я должен сказать вам несколько слов. – Макс Куинслей стоял перед Анжеликой, загораживая ей дорогу, и продолжал сжимать ей руку.
Небольшое пятнышко света попало на лицо, искривленное зловещей гримасой.
– Ради бога, пустите меня. Как вы смеете обращаться так со мной?
– К чертям эти тонкости! – голос Макса был неузнаваем. – Я готов простить вам все – удар ножа не разрушил вашего очарования, я готов лобызать руку, нанесшую мне глубокую рану… Я говорил вам, что значите вы для меня. Я, человек, равного которому не видела земля, я стоял бы перед вами на коленях, больше того… – Голос Макса прерывался, хриплый свист вылетал из его груди. – Я, не колеблясь отказался бы от всего, чем жил до сих пор, чтобы… чтобы… получить вас… чтобы вы снизошли ко мне. И вот… Куинслей не мог больше говорить. Анжелика выдернула свою руку.
– Пустите!
– Теперь я знаю вас, – голос Куинслея приобрел шипящий оттенок. – Я знаю вас, змея! Леон Гаро, Герье, а теперь Роберт Куинслей! Восстановить сына против отца, сделать его орудием своей мести и получить молодого любовника! Ловко!
– Пустите! Я презираю вас! – воскликнула Анжелика, вырываясь.
– Чьи это слова: «Он похитил у меня мужа, он убил его здесь, потому что ему надо было избавиться от него… Он подло заманил меня сюда в собственных видах… Когда я полюбила Герье, он стал преследовать его?» Чьи? – шипел Куинслей. наклоняясь все ближе к лицу мадам Гаро. – А это чьи: «Впредь я обещаю помогать вам»? Кому это было сказано?! Вы успели уже окрутить юного болвана?
Мадам Гаро удалось освободить свою руку, она бросилась бежать к лестнице.
«Проклятье! Механические уши подслушали нас на скале», – пронеслось у нее в голове. Куинслей догнал ее на первой ступени, схватил за плечи.
– Запомните, пока не поздно: кто против меня, того я стираю с лица земли. Для вас еще будет время раскаяться.
Голос, полный угрозы, вдруг упал до стона.
Макс спрыгнул на дорожку и исчез во мраке сада.

ГЛАВА VI

Мартини испытывал прилив энергии. Он чувствовал необычайную легкость, как будто помолодел на десяток лет. В нем пробудилась жажда деятельности, работа больше не утомляла его.
Между тем, условия, создавшиеся в Высокой Долине, были очень сложны. Чтобы угодить Блэкнайту и Роберту, надо было затягивать создание сети механических ушей и глаз, внушители не должны начать работать раньше определенного срока. Между тем, такая затяжка могла обратить внимание Макса, который привык, чтобы все его распоряжения выполнялись точно и быстро. Пожалуй, Мартини при своем простодушии не сумел бы найти достаточных оправданий своей медлительности.
В этом отношении Блэкнайт действовал с полным успехом. Он ухитрился завоевать расположение обоих Куинслеев и пользовался у них одинаковым довернем.
Позже на помощь пришел случай.
Макс Куинслей так увлекся своими лабораторными исследованиями, что, кажется, забыл обо всем прочем. Затем его свалила болезнь, и управление перешло в другие руки.
Главная задача Блэкнайта – найти новые породы, содержащие радиоактивные элементы, была блестяще им выполнена. Долина Новой Жизни приобрела теперь неиссякаемый источник энергии, которой приводились в движение все машины ее заводов и фабрик, все автомобили, все аэропланы. Эта энергия давала свет, тепло и жизнь.
Если Леон Гаро нашел способ регулировать скорость распада атомов и подарил этим Куинслею чудодейственную силу, то Блэкнайт добыл ему источники сырья. Леон Гаро был капризный, неуживчивый ученый; он не умел ладить с правителем страны. Блэкнайт отличался тонким пониманием людей и умел приспосабливаться к каждому. Этим обстоятельством можно объяснить то, что проницательный, всезнающий Макс Куинслей просмотрел, как рядом с ним, над его же подданными производился широкий опыт.
Христиансен, сменивший Фишера на заводах питательных веществ, стал отпускать в Высокую Долину таблетки, предназначенные для иностранцев. В них не содержалось тех депрессирующих веществ, которые угнетали у местного населения естественные инстинкты. Наоборот, применение радиоактивных вод и вдыхание радиоактивных газов будило эти инстинкты и, таким образом, общая жизнедеятельность организма повышалась. В этом направлении производились многочисленные наблюдения и весьма интересные исследования.
Мартини был мало с этим знаком, так как был занят своими работами и своей любовью. Но все же он знал многое, в общих чертах, и был сторонником Роберта и своих новых друзей в Высокой Долине. Да и как же он мог не быть сторонником этого эксперимента, когда, благодаря ему, Милли превратилась в настоящую женщину? Все шло хорошо, и Мартини был доволен своим существованием. Работа чередовалась с отдыхом. Милли являлась к нему каждый вечер, и они проводили вместе несколько счастливых часов.
Благодаря заботам Роберта, женская часть населения Высокой Долины постепенно увеличивалась. Под различными предлогами он перевел сюда многих работниц из Женского сеттльмента. Теперь на улицах часто встречались люди, одетые в обычные серые костюмы, с привычными номерами на груди, но с тонкими, красивыми, не мужскими лицами, не мужскими фигурами и походкой.
Когда Мартини вернулся домой, небо заметно посерело и горы стояли окутанные облачной дымкой. Духота переносилась особенно тяжело, голова как будто была налита свинцом. Солнце закатилось за тучу, темнота сразу опустилась на землю. Погода явно портилась, поэтому Мартини не сразу согласился на предложение Милли пойти погулять. Но разве он мог противостоять просьбам своей возлюбленной? Они быстро спустились по ступенькам лестницы и пошли по знакомой дороге, освещенной редкими электрическими фонарями. Мартини взял Милли под руку, и они зашагали к лесу, стараясь идти в ногу.
– Милли, какая у вас чудная походка. Когда идешь с вами, кажется, что летишь.
– Я люблю слушать вас. Вы говорите приятные вещи.
– И я вам не надоел?
– Прежде я этого не понимала… Теперь понимаю. Говорите, мне приятно вас слушать.
– Милли, вы так изменились. Вы самая восхитительная женщина, которую я когда-либо видел на свете.
– Скольким женщинам вы говорили это, синьор Мартини? – засмеялась Милли.
– Смотрите, моя дорогая, вас никто не учил, а вы говорите о том же и теми же словами, что и ваши сестры на всем земном шаре!
– А вы, Филиппе, говорите то, что говорят ваши братья.
Оба весело рассмеялись.
– Милая, вы скрасили мою жизнь. Если бы завтра Куинслей отпустил меня на все четыре стороны, я никуда бы не ушел от вас.
– Я чувствую, что вы любите меня, – Милли слегка прижалась к нему.
– Моя милая, дорогая, я обожаю вас, вы для меня все.
Губы их встретились в страстном поцелуе. Тут их словно кто-то толкнул, они отшатнулись один от другого: почти рядом, под деревом, нежно обнималась молодая парочка.
– Мы им помешали, – сказал Мартини.
– Точно так же, как они помешали нам, – со смехом ответила Милли.
«Эксперимент в Высокой Долине надо считать вполне удавшимся», пронеслось в голове Мартини.
– О, синьора, – обратился он к Милли, – неужели любовь подчиняется питательным веществам и эманации радия? Я не хочу об этом думать.
– А если бы и так? Я не нахожу в этом ничего худого. Вы, Филиппе, неисправимый фантазер.
– Я уже немолод и вырос под влиянием поэзии и других, как говорят, глупостей. Не разрушайте моих иллюзий.
На небе вспыхнула яркая молния. Затем раздалось злое рычание надвигающейся грозы.
– Надо повернуть домой, – сказал озабоченным тоном Мартини.
– Вы боитесь промокнуть? А еще недавно говорили, что вам теперь не страшен сам черт.
– Но это совсем другое дело! Кому приятно гулять под дождем?
– А мне приятно, – капризным голосом ответила Милли.
– Что будет, если мы промокнем насквозь?
– В таком случае возвращайтесь, а я пойду одна.
– Вы хотите сделать мне сцену, но я не поддамся, я пойду с вами хоть на край света.
Огненная вспышка на горизонте ярко осветила дальние и близкие окрестности. Глухой рокот грома долго сотрясал воздух.
– Как красиво! – восторженно воскликнула Милли.
– Да, очень красиво, – согласился Мартини.
– Нет, нет, вы недовольны.
– Милли, вместе со всеми чарами вашего прекрасного пола вы очень быстро развиваете в себе и дурные его стороны.
– Может быть, скоро вы начнете читать мне нотации?
Новая вспышка молнии, охватившей чуть не полнеба, ослепила их настолько, что они остановились. Загрохотал гром. Его раскаты сотрясали землю, гулко отдаваясь в горах. Гроза надвигалась с поразительной быстротой. Мартини обнял свою спутницу.
– Замечательное зрелище!
– Филиппе, вы чудеснейший человек. Не сердитесь на меня, я не знаю, что со мною делается, но боюсь, что я способна на всякие гадости.
– Моя девочка, зачем вы клевещете на себя? Вы святое, чистое создание.
Милли крепко прижалась к нему, так что он чувствовал, как сильно билось ее сердце.
Порыв ветра налетел на них; они едва удержались на ногах. Ветви на деревьях под напором стихии затрещали, заволновались, как испуганные птицы.
После вихря с минуту стояла полная тишина, потом налетел новый шквал ветра, еще более сильный, еще более настойчивый. Деревья согнулись под его тяжестью. Страшная огненная стрела пронзила небо над самыми головами наших влюбленных. Небо как будто бы раскололось. Гром ударил так резко, что надолго оглушил людей. Крупные капли дождя застучали по земле.
– Мне страшно! – воскликнула Милли, хватая Мартини за руку.
– Побежим!
Они пустились бежать вниз по дороге, держась за руки. Темнота становилась еще более непроглядной после каждой вспышки молнии. Ветер мешал дышать, дождь бил в лицо.
Мартини задыхался. Наконец, он остановился.
– Я не могу больше, – простонал он. – Бегите вперед, я приду.
– Ни за что, это я, глупая, подвела вас.
Раскаты грома, вой ветра и шум дождя заглушали их слова.
– Какое счастье быть дома в такую погоду, – говорил Мартини, входя в свой кабинет. Он переоделся уже во все сухое, только взлохмаченные мокрые волосы делали его смешным.
– Какое счастье в такую погоду найти приют в уютном доме гостеприимного друга, – в тон ему отвечал Висконти. За ним поднялся новый знакомый Мартини – Мей.
– Простите, синьор Мартини, я непрошенный гость. Буря застала нас с синьором Висконти на полпути между Старыми копями и туннелем.
– Я знал, что вы не откажете в приюте двум путникам, попавшим в грозу, – добавил Висконти. – И мы помчались к вам.
– Зато два других путника отведали вдоволь и дождя, и ветра, – весело проговорил Мартини. – Садитесь, господа, сейчас вам подадут кофе и ликеры.
– А кто же этот второй путник? – полюбопытствовал Висконти.
– Вы сейчас его увидите. Он… или, вернее, она, переодевается.
– Она! – воскликнул Висконти.
Мартини взял за руку вошедшую в комнату Милли.
– Позвольте представить.
– Милли, Милли! – вскричали с удивлением оба гостя. Милли была красиво задрапирована в цветную материю, складки которой ложились волнами вокруг ее стройного тела, ниспадая к маленьким ногам. Если она производила впечатление в сером мужском костюме, то сейчас она была просто очаровательна.
– Ба, буря посылает нам приятный вечер, – заявил Висконти.
– Женщины – те же цветы, и их присутствие может развеселить самую скучную компанию, – заметил Мартини.
– Учитесь, учитесь, Мей! Вот как надо говорить с женщинами. Учитесь, взрослый юноша, сердце которого еще никогда не билось от любви, – улыбнулся Висконти.
Мей заметно покраснел и, видимо, не знал, что делать с руками, которые плохо повиновались ему. Он то и дело менял позу.
– Мое сердце занято более важными интересами, – промолвил он заикаясь.
– Более важными интересами! Посмотрим, что будет через месяц! заливался от смеха Висконти. Мей покраснел еще больше. Взгляд Милли приводил его в полное смущение. Она пристально рассматривала Мея, находя в его лице что-то новое.
Румянец заиграл на ее щеках.
– Милли, садитесь здесь, вы будете у нас хозяйкой, – сказал Мартини. Ему не понравился немой разговор ее и Мея.
– Скажите, синьор Висконти, как здоровье доктора Бергера?
– Превосходно, он уже закончил промывание организма, и теперь чувствует себя обновленным. Собственно говоря, эти промывания не представляют ничего особенного. Идея стара, как мир. Минеральные соли, различные растворы, переливание крови – разве все это не делалось и не делается у нас, в государствах старой культуры? А здесь мы имеем питательные жидкости, которые вполне заменяют кровь. Конечно, тут нетрудно было додуматься до промывания организма. Технически это сущий вздор. В организм вводится свежая жидкость, а через вену выводится отработанная. Искусственное сердце работает. Меня более поражает замена устаревшего сердца молодым, выращенным вне организма или взятым от умершего.
– Такую операцию я не согласился бы проделать на себе, – сказал Мартини. – А вот что касается промывки, это другое дело…
– Нам всем, после сорока лет, следует промываться. Дорогой Мей, вам, в вашем возрасте, рано думать о каких-нибудь операциях, в вас кипит молодая кровь, только не надо ее сдерживать, – обратился к своему другу Висконти.
Милли в это время раскладывала сахар; она выронила из рук стакан, и он упал и разбился.
– Вот в ком играет кровь! – закричал Висконти.
Милли смеялась неестественным смехом; глаза ее блестели более обыкновенного. Мартини искоса поглядывал на свою возлюбленную; что-то ему в ней не нравилось. «Этот верзила, кажется, производит на нее сильное впечатление, – думал он. – Он не сводит с нее глаз; понятно, дуралей никогда не видел настоящих женщин. За каким дьяволом Висконти привел ко мне этого просыпающегося зверя?»
Ревность начинала мучить Мартини. Он сказал с некоторой язвительностью:
– Вы, Милли, сегодня удивительно рассеянны, на вас повлияла буря или что-нибудь другое?
Молодая красавица окинула говорящего грозным взглядом.
– Синьор Мартини, вы ко мне придираетесь.
Наступило неловкое молчание. Стук дождя по стеклам как будто усилился. Ветер то налетал, то стихал.
Тень неудовольствия, пробежавшая по лицу Мартини, не осталась незамеченной Висконти.
– Может показаться, что мы живем в стране чудес, а на самом деле все, что нас окружает в Долине Новой Жизни, логически вытекает из тех завоеваний науки, которыми ознаменовались конец прошлого столетия и начало нынешнего, – заговорил он. – Другой вопрос, когда все эти открытия были бы сделаны в старом мире? Войны, бедствия, болезни и лишения мешают там быстрому прогрессу. Там развитие идет по волнообразной кривой, то кверху, то книзу, достигнутое вчера – разрушается сегодня, завтра история начинается снова. Человечество топчется на месте.
– А вы находите, что здесь, в Долине, людям открыта другая дорога? Разве здесь не намечаются уже теперь признаки великого раскола? – хмуро сказал Мартини.
– Люди – везде люди. Я считаю, полного согласия и не должно быть, заметил Висконти.
– Однако, Макс Куинслей думал иначе, пуская в ход свои внушители и коверкая души своих верноподданных, созданных в инкубаториях.
– А мы их освобождаем. Посмотрите на эту молодую пару. Мей и Милли, пользуясь тем, что их старшие собеседники занялись «умным разговором», перекидывались между собой какими-то фразами; лица их говорили, что им очень весело и что они весьма довольны друг другом.
– Не знаю, что им будет полезнее, полное закрепощение или свобода? Кто истинный их благодетель – Макс Куинслей или Роберт Куинслей? – пробурчал Мартини, посматривая ревнивыми глазами на молодую пару.
Мартини получил приглашение от Блэкнайта провести у него вечер в дружеской компании.
Было уже около десяти часов. Человеческий муравейник Высокой Долины жил не прекращающейся ни на минуту работой. Стук машин, свистки, топот ног, голоса людей – весь этот неумолчный хаос звуков наполнял воздух, как рокот морских волн во время прибоя.
Бесчисленные электрические фонари заливали громадную площадь ровным, спокойным светом. Окружающие дома сверкали бесконечными линиями окон.
Мартини шел мимо строящейся мастерской. Он остановился, чтобы пропустить мимо себя подходящую смену рабочих. Они двигались, как всегда, колонной, по-военному.
«Какая поразительная перемена! – думал маленький итальянец. – Эти люди, молчаливые, сдержанные, даже суровые, теперь наперерыв болтают между собой, и шутки их возбуждают громкий, раскатистый смех. Интересно, как такая перемена могла отозваться на производительности труда?»
Так как Мартини запаздывал, он не стал продолжать дальше свои наблюдения, а поторопился перейти площадь, на которой уже разбивали парк, и стал подниматься по ступеням лестницы. Хозяин дома пошел к нему навстречу.
– Синьор Мартини, мы боялись, что вы не придете. Вы видите, у меня собралось небольшое, но веселое общество.
За столом, ярко освещенным люстрой, сидели четыре человека. Это были все старые знакомые – Христиансен, Ямомото, Висконти и Чартней. Еще один гость стоял несколько в стороне. Мартини поздоровался с каждым из сидящих, причем присутствие здесь Чартнея несколько удивило его.
– Ну, а с этим господином вы знакомы? – спросил Блэкнайт, указывая на стоящего в стороне человека. Мартини присмотрелся. Черты лица были ему очень знакомы, однако он не мог догадаться, кто перед ним. Гости притихли, потом засмеялись, довольные произведенным эффектом.
– Не узнаете?
– Нехорошо, нехорошо, синьор Мартини, не узнавать своего старого друга!
– Доктор Бергер! Черт возьми! Что с вами сделалось? Вы так изменились, точно вас выкупали в молоке. Я узнал вас только по голосу.
– Дружище, я выполоскал весь свой организм – и вот результат.
– Он помолодел на два десятка лет, – сказал хозяин, потирая лысину. Вот подождите, когда я последую примеру доктора Бергера, я, наверное, возвращу себе богатую шевелюру, которую так давно потерял.
Гости рассмеялись.
– Прошу садится. Синьор Висконти, налейте вашему соотечественнику шампанского.
Мартини, осушив бокал холодной пенистой влаги, снова остановил свой взор на Чартнее.
– Вы удивляетесь? – проговорил тот своим спокойным голосом. – Отчего, думаете, я здесь, в вашей компании, я, человек из другого мира, из другого лагеря? Знайте: я давнишний друг мистера Блэкнайта.
– У нас есть что вспомнить с вами, старина, – отозвался хозяин с другого конца стола. – Я надеюсь, мистер Чартней скоро окончательно переберется к нам. Его редкие таланты нужны здесь, в Высокой Долине. Я уже докладывал об этом мистеру Роберту Куинслею, и он обещал устроить этот перевод.
Доктор Бергер потянулся за бутылкой. Мартини проговорил:
– Однако, доктор, выполаскивание организма не мешает вам прополаскивать его еще и шампанским.
– Наоборот, теперь я могу позволить себе это удовольствие. Прежде я этого был лишен. Я серьезно советую вам, синьор Мартини, проделать то же. Ваш вид мне не нравится.
– Я слышал, промывание делается модным в Долине?
– Ему подвергаются целые разряды местных жителей. Это новая мера борьбы с постигшим Долину заболеванием. Макс Куинслей считает ее вполне рациональной. Судя по себе, я должен рекомендовать ее всем, достигшим среднего возраста. – Сказав это, Бергер засмеялся, так как ему уже давно перевалило за шестьдесят. Мартини услышал фразу, произнесенную Христиансеном:
– Старые опыты Halvan'a показали, что радий в определенной дозе повышает деятельность тканей, половой железы; при этом наблюдается развитие всех вторичных половых признаков.
Мартини обернулся в сторону говорящего. По-видимому, его прибытие прервало какой-то интересный разговор. Он прислушался:
– Например, у саламандры вырастает такой гребень, который можно назвать махровым. То же самое было замечено на других животных различными авторами. Какое громадное влияние имеет половая железа на весь организм, показали наблюдения европейских ученых – Штейнаха, Воронова…
– Вы имеете в виду работы по омоложению? – вставил хозяин.
– Да, да, деятельность желез внутренней секреции, а также всего организма находится в тесной зависимости от состояния половой железы. Физическая и умственная жизнь человека также неразрывно связана с этой железой.
– Я помню интересные картинки, изображающие старых животных до и после пересадки им половой железы от других, молодых животных. Колоссальная разница! – проговорил Висконти.
– Теперь всем понятно, – Христиансен обвел бесцветными глазами свою маленькую аудиторию, – почему Роберт Куинслей старается сделать все, чтобы внести корректив в ошибки, допущенные его отцом. У жителей, выросших в инкубаториях, половая железа не удалялась, но деятельность ее находилась в настолько подавленном состоянии, что можно было говорить почти о полном ее отсутствии. Это сказывалось, прежде всего, на внешности обитателей Долины. Безусые, безбородые, с нерезко выраженными половыми признаками, лишенные энергии – это были не женщины и не мужчины, а какие-то механизмы.
– Управлять ими легко, но руководителей из их среды никогда не могло бы получиться, – заметил Чартней, постукивая папироской о крышку своего золотого портсигара.
Христиансен снова заговорил привычным тоном доктора с пациентами.
– Вещества, которые держали половые железы наших жителей в подавленном состоянии в продолжение всей их жизни, не были безразличными для организма, они нарушали целостность отправления жизненных функций.
– Отравляли организм, – вставил Висконти.
– Совершенно верно, отравляли. Никакие промывания не могут помочь этим людям, так как яды эти продолжают вводить.
– Следовательно, мистер Роберт Куинслей хочет снять тормоз с половой железы у жителей Высокой Долины? – спросил Чартней.
– Да. Но это не все. Железы, пребывающие столь долгое время в угнетенном состоянии, требуют для своего пробуждения какого-то особого стимулятора; таким стимулятором и является эманация радия. С другой стороны, зародыши, вырастающие в инкубаториях, образуются от деятельности желез, выросших вне организма. Мы находим, что поколения людей должны обновляться от желез, развивающихся в живом организме.
– Таким образом, вы идете назад! – воскликнул Мартини. – Макс Куинслей гордился тем, что его народ лишен отрицательных черт, губительных страстей, которые портят жизнь людей в остальном мире. Вы возвращаете вашему народу эти страсти.
Среди наступившей тишины, через открытое настежь широкое окно, в комнату ворвался звук молодого высокого голоса. Кто-то, проходя мимо, пел.
– Вы слышите, страсти просыпаются, – сказал Чартней улыбаясь. – У нас, в Главном Городе, вы не услышите ничего подобного.
– Мы не боимся пробуждения этих страстей, мы будем руководить ими, кроме того, мы не допустим чрезмерного развития их. Во всяком случае, синьор Мартини, это не есть возвращение к старому, мы идем по заветам Вильяма Куинслея, согласно которым должен быть выращен совершенный человек: сильный, здоровый, умный, лишенный пороков, просвещенный, способный перестроить мир своим примером, своим влиянием, а не только силой.
– Глубоко сомневаюсь в вашем успехе, – заметил Чартней.
– Я более сочувствую вашим планам, чем планам Макса Куинслея. Ваши люди будут похожи на всех остальных, населяющих земной шар, и это будет их главное достоинство, – горячо заговорил Мартини. – Но, черт побери, я не понимаю, как вы все это сделаете?
– Вы заметили, синьор Мартини, какая перемена происходит на наших глазах со многими из окружающих нас, хотя бы, например, с Меем? Он стал совершенно другим. – Говоря это, Висконти подсел поближе к собеседнику.
– Он меняется, это верно, но, мне кажется, не к лучшему, а к худшему.
– Нельзя судить по отдельным примерам, я скажу вам точно, математически: производительность труда людей повысилась на пять-десять процентов, и это – без каких-либо особых понуждений, – проговорил Блэкнайт. – Мистер Роберт Куинслей гуманнейший из людей, он раскрепощает миллионы. Разрешите поднять бокал за мистера Роберта Куинслея.
Когда все выпили, Чартней спросил:
– А что думает обо всем этом Макс Куинслей?
Блэкнайт, прежде чем ответить, начал, по обыкновению, поглаживать свою лысую голову. Вошел слуга, возгласил:
– Мистер Роберт Куинслей.
Роберт вошел быстрыми, легкими шагами. Поднявшийся из-за стола Блэкнайт поспешил к нему навстречу.
– Мистер Куинслей, – приветствовал он его, – мы так рады видеть вас здесь, среди ваших непосредственных помощников и ваших почитателей…
Роберт окинул всех присутствующих быстрым взглядом. Лицо его было бледно и выражало решительность.
– Я думал весело провести с вами время, но обстоятельства таковы, что нам надо поговорить о делах.
Все поняли, что случилось что-то серьезное. Хозяин и важный гость продолжали стоять, остальные разместились вокруг стола.
– Я прошу налить мне бокал. Сегодня мне выпал на редкость тяжелый день.
– Прошу вас, – мистер Блэкнайт исполнил желание гостя.
– Вчера мой отец, после перенесенной им болезни, снова взял управление страной в свои руки. Сегодня он потребовал от меня объяснения в том, что происходит в Высокой Долине. Конечно, он все знает, и я никогда не собирался скрывать от него истину. До поры до времени я решил не посвящать его в свои планы. Теперь, когда результаты налицо, я был убежден, что сумею доказать ему правоту моего поведения. В то время, как во всей Долине заболевания и смертность не прекращаются, хотя, правда, они значительно понизились, здесь, в Высокой Долине, люди тех же самых разрядов пользуются полным благоденствием; нет заболеваний, работоспособность их выросла… Я сделал все возможное, чтобы представить моему отцу дело так, как оно есть, и… Роберт налил себе новый бокал и залпом выпил его.
– И что же? – спросил, подавшись вперед, Блэкнайт.
– Мои слова произвели на отца отрицательное впечатление. Сказать правду, он был взбешен. Да простится мне подобное выражение о моем родителе, но я никогда не ожидал, что он с такой яростью отнесется к нашим экспериментам. Одним словом, он потребовал с завтрашнего дня прекратить все то, что мы здесь начали.
– И только? – торопился узнать Блэкнайт.
– К сожалению, нет. Мой отец решил произвести расследование и выявить виновных.
На лицах присутствующих отразилось волнение. Один Ямомото продолжал хранить полное спокойствие. Все время он молчал, устремив взгляд куда-то вдаль, через свои золотые очки, съехавшие на кончик носа. Христиансен, моргая ресницами, проговорил плачущим голосом:
– Конец так хорошо задуманному плану…
– Может быть, можно найти какой-нибудь выход из положения? – задумчиво произнес Висконти.
«Филиппе Мартини, кажется, вы снова попали в скверную историю», подумал итальянец.
– Что же делать? – спросил доктор Бергер.
Роберт сказал:
– Прошу не падать духом. Задуманный план будет выполняться и дальше. Если я не смог повлиять на своего отца словами, может быть, я повлияю на него иным образом. Во всяком случае, не в моих правилах отступать перед первым препятствием.
– Правильно, правильно, – весело заявил Блэкнайт, потирая свои полные руки. – Но…
– Вы хотите сказать, что моего желания мало. Оно должно быть осуществлено каким-нибудь конкретным образом.
– Совершенно верно, – согласился Блэкнайт.
– В таком случае, я вас спрашиваю: военные гусеницы еще в вашем распоряжении, в поселке Старые копи? Новые танки и подвижные крепости переведены туда же?
– Да, они находятся там, их демонстрируют нашим жителям. Эти машины переведены сюда по вашему распоряжению.
– Очень хорошо, – произнес Роберт. – Они должны оставаться здесь. Сейчас же послать об этом распоряжение командирам машин, от моего имени!
– Мистер Роберт Куинслей удивительно предусмотрителен, – с восторгом сказал Блэкнайт.
– Запасы радиоактивных металлов находятся у нас на складе? Еще не переведены в Главную Долину?
– Мистер Куинслей поразительно предусмотрителен, – еще с большим восторгом воскликнул Блэкнайт, оглядывая гостей.
– За здоровье мистера Куинслея! – поднял бокал синьор Висконти. Роберт дружески положил руку на плечо хозяина.
– Если мы кого-нибудь должны благодарить за предусмотрительность, то прежде всего руководителя работ в Высокой Долине – мистера Блэкнайта. За его здоровье!
Рука Христиансена, поднявшая бокал, дрожала. Он проговорил:
– Военные машины, гусеницы… не понимаю, при чем они здесь?
– Успокойтесь, успокойтесь, все обойдется самым мирным образом. Но всегда надо иметь в виду меры предосторожности, – сказал Блэкнайт, и глаза у него были такие веселые, как будто предстояло какое-то занимательное приключение. Роберт подошел к раскрытому окну и стоял около него несколько минут в глубокой задумчивости, подставив разгоряченную голову освежающему ветру. Хотя он был готов к тому, что совершилось сегодня, все же сцена с отцом поразила его. До последней минуты он думал, что удастся избежать конфликта; теперь у него оставалось мало надежды.
«Раз решение принято, нечего его менять. Уступчивость – удел слабых. Я отвечаю за жизнь своих подданных. Другого пути нет», – думал он. Минутное колебание прошло. Роберт повернулся к столу.
– Друзья, еще стакан, ваше здоровье! Мистер Блэкнайт, теперь мы отправимся к вам в кабинет и займемся неотложными делами.
Они