ко мне сегодня вечером? Мне так хочется поговорить с кем-нибудь близким, а ведь мы с вами, помимо всего другого, хорошие знакомые. Сколько лет мы проработали вместе! Я помню вас, когда вы были подростком.
Милли осторожно высвободила свою руку.
– Я приду, а теперь, если угодно, я вас провожу. В тумане вы не сможете ничего разобрать.
Мартини поблагодарил ее:
– Я дойду, вы видите, становится светлее.
Лучи солнца побеждали; туман, клубясь, уносился кверху, как будто подымался занавес в театре. Чудная сцена открылась перед зрителями: длинная узкая долина с обрывистыми, дикими скалами, окружавшими ее, замыкалась вершиной горы, гордо поднимавшейся в голубое небо. Ряды новых трехэтажных зданий тянулись вдоль дороги, за ними располагались мастерские, а в откосах скал чернели входы в штольни, около которых толпились сотни рабочих, одетых в свои обычные серые костюмы.
Грузовые и легковые автомобили, как только туман рассеялся, волной хлынули по дорогам.
Бурный поток, чистый, как кристалл, катился вниз по каналу вдоль шоссе.
Мартини прошел мимо огромного строящегося здания. Подъем камней, укладка их, заливка цементом – все производилось машинами. Конечно, это не могло его удивить, однако он остановился. Его внимание привлекли рабочие: в их движениях, в их обращении друг с другом было что-то необычное. Все они казались какими-то вялыми, полусонными.
Мартини в недоумении качал головой, не зная, как объяснить себе это явление. Рабочие в Долине Новой Жизни отличались совершенно иными качествами. «Положительно, каждый день я натыкаюсь на что-нибудь новое», пробурчал он себе под нос.
Дом, где помещалось управление, не трудно было найти; надписи в коридорах и на дверях скоро привели его в кабинет заведующего.
Мистер Блэкнайт поднялся со своего кресла за письменным столом, когда Мартини назвал ему свою фамилию.
– Очень рад вас видеть.
Красное полное лицо маленького толстого господина расплылось в приветливую улыбку.
– Прошу садиться, синьор Мартини. Очень рад с вами познакомиться. Я человек новый, и смогу работать здесь только в том случае, если мне будут помогать такие люди, как вы. Я много вложил своего труда в подобную же работу в Америке, но здесь совершенно другие условия. Мистеру Куинслею угодно было назначить меня на этот ответственный пост. Я согласился, если мне будут даны самые выдающиеся специалисты. Нам предстоит выполнить очень широкий план в самое короткое время. Вы, конечно, лучше меня знаете, что жизнь здесь идет ускоренным темпом. Вы понимаете, синьор Мартини, что я должен проявить величайшую энергию, но я не скрою от вас, что мы встречаем массу неожиданностей. – Он многозначительно посмотрел на своего собеседника своими узенькими блестящими глазками, но так как Мартини молчал, продолжал, не переставая поглаживать лысину. – Каждый день перед нами встают затруднения; я не буду их вам перечислять, вы войдете в дело и сами все увидите. Главная наша забота в настоящее время – это устройство административного аппарата, и мы обращаемся к вашей помощи. Станции, подстанции, бесчисленные провода и все прочее – вы должны устроить нам это в Высокой Долине так, как это устроено везде, в других местах, чтобы благодаря глазам и ушам мы могли наблюдать из центра за всем, что происходит, а через внушители иметь постоянное влияние на всех, кто здесь живет.
Блэкнайт откинулся на спинку кресла, и опять на его лице расплылась приятная улыбка.
– Зачем я это говорю вам? Через несколько дней вы, наверное, сможете составить общий план ваших работ, и скажете мне, в какой срок выполните их в целом и по частям.
Американец, видимо, ждал ответа. Мартини чувствовал себя неловко. Вчерашний визит стеснял его. Что он должен был сказать? Умышленно затягивать работу было не в его привычках. Он коротко отвечал:
– Я еще ничего не знаю. В самом скором времени я представлю вам проект предстоящих работ, тогда можно будет поговорить о сроках их выполнения.
– Очень хорошо, очень хорошо, – произнес Блэкнайт, вставая и протягивая через стол руку посетителю. – Надеюсь, мы скоро увидимся.
Толстяк не понравился Мартини. «Странно, почему человек, недавно прибывший сюда, получает пост заведующего? Все эти новые люди из Америки одна компания. Что они замышляют? Должен ли я повиноваться им? Тогда, конечно, я делаюсь их сообщником. Может быть, лучше под каким-нибудь предлогом вообще уклониться от этой работы? Можно сослаться на здоровье». Размышляя так, Мартини медленно шел к дому, в котором должна протекать его будущая деятельность. Вдруг его кто-то окликнул сзади.
– Синьор Мартини!
Он оглянулся и увидел Чезаре Висконти – тот догонял его. Он дружески подхватил Мартини под руку.
– Я предлагаю вам немного пройтись. Погода прекрасная. Мы можем сделать короткую прогулку к водопаду.
Мартини колебался.
– Мне надо бы сначала покончить с делами…
– Мы потратим не более получаса, – настаивал Висконти. – Вам полезно бросить беглый взгляд на Долину. Я познакомлю вас с некоторыми подробностями.
– Хорошо, я с удовольствием пройдусь.
Они оставили шоссе и по узкой дорожке, извивающейся среди скал, шли почти параллельно каналу.
– Вы вдыхаете в настоящее время, синьор Мартини, эманацию радия, вы находитесь как бы в громадном ингалятории. Под влиянием этого газа весь организм начинает жить усиленной жизнью, обмен веществ повышается, железы внутренней секреции функционируют активнее.
– Вы интересуетесь медициной?
– Чем только я не интересуюсь, синьор Мартини! Но все, что касается этих чудодейственных радиоактивных элементов, особенно увлекает меня. Я уже давно работаю с радием. Мистер Блэкнайт тоже увлекается этим чудом, разрушившим все наши представления о строении атома.
– Тогда вы и мистер Блэкнайт должны быть удовлетворены тем, что нашли здесь, в Долине.
– Мы в восторге! Гениальный Гаро разрешил этот вопрос, который для всего земного шара остается пока загадкой. С тех пор, как он научил вас вызывать распад атомов в желательный промежуток времени и в любом количестве, вы имеете в своем распоряжении такой вид энергии, которой не знает свет. Все изобретения не стоят ничего перед этим открытием. Я говорю вам это, забывая, что вы знаете все лучше меня.
– Долина изменила свой облик с тех пор, как мы стали применять этот новый вид энергий, – просто заметил Мартини.
– Однако биологическое значение радия остается еще далеко не изученным; ваши жители могли бы, служить материалом для экспериментов в этом направлении…
– Эксперимент…
– Мистер Блэкнайт – замечательный геолог, мистер Роберт Куинслей, несмотря на свою молодость, удивительный биолог и экспериментатор, продолжал, не слушая, Висконти. – Это замечательная парочка.
– Мне кажется, вы очень увлекающийся человек.
– Нет, нет, в данном случае я только реалист. Я буду очень рад, когда вы познакомитесь с этими людьми. Им предстоит сыграть видную роль в жизни Долины.
– По-видимому, у вас существуют какие-то конкретные планы, – заметил Мартини.
– Конечно, Роберт Куинслей не может оставаться безучастным ко всему, что здесь происходит. Он наследник и будущий властитель Долины, – ответил Висконти уклончиво.
Некоторое время они шли, погруженные в свои собственные размышления.
– Значит, вы хорошо знаете Роберта? – спросил Мартини.
– Мистер Роберт – замечательный человек. Выдающиеся способности, энергия, настойчивость, пыл юности – и рассудительность старости, захватывающая веселость и необычайная серьезность, увлечение и выдержка самые неожиданные противоположности составляют характер этого человека. Он очаровывает всех, кто близко знает его; тот, кто отзывается о нем плохо, либо завидует ему, либо не понимает его.
– Гм, если это так, я очень рад его приезду.
Глухой шум падающей воды, давно уже доносившийся до их ушей, делался все резче и резче. Теперь он заглушал их слова.
– Вот сюда, вы увидите чудное зрелище, – крикнул Висконти. Он повел своего спутника между громадными скалами, навороченными в этом месте так, что они преграждали дорогу. Им пришлось одолевать препятствия.
Когда они оказались на небольшой площадке, под ними зияла бездна. Горная теснина глубиной километра в два извивалась, разделяя горы. Поток, превращенный в белую пену, стремительно падал со скал и, разбиваясь об их выступы, пропадал где-то внизу, наполняя весь воздух грохотом и шумом.
«Граница нашего мира, – подумал Мартини. – Немного похожа на Высокий Утес, только мрачнее, неприступнее».
Мелкая водяная пыль увлажнила их лица и руки. Они долго стояли на обрыве. Наконец, насытившись зрелищем, возвратились на тропинку.
– Прелести горной природы! – воскликнул Висконти. – Я обожаю горы.
– Я больше люблю море.
– Теперь я понимаю, почему вы стремились улететь из этой удивительной Долины, – засмеялся Висконти и дружески обхватил своего нового знакомого за талию. – У всех у нас есть свой фетиш.
Вечером Мартини сидел в своем кабинете. Электрическая лампа под низким абажуром освещала только письменный стол, комната тонула в полумраке. Мартини рассматривал лежащий перед ним план и ставил на нем какие-то отметки. Потом устало откинулся в кресле, прислушался. На веранде раздались чьи-то шаги. В дверь постучали. Мартини встал.
– Войдите.
Милли вошла в комнату со сконфуженным видом.
– Простите, я попала не в ту дверь. Я не хотела войти прямо в кабинет.
– Какие пустяки! Не все ли равно? Раздевайтесь, я возьму ваш плащ. Ну, дайте мне на вас взглянуть. – С этими словами Мартини снял с лампы абажур. Мужской костюм облегал стройную фигуру молодой женщины. Лицо ее, свежее и румяное от вечернего холода, было тонко и красиво. Коротко остриженные волосы были расчесаны на пробор.
– Никаких перемен, все такая же, как прежде. А вы?
– Я, как видите, постарел. Был болен. Садитесь сюда, поближе, поговорим. Расскажите мне, что нового?
Они уселись друг против друга около стола; Мартини не сводил глаз со своей собеседницы, пока она говорила.
– Мы узнали о вашем побеге, синьор Мартини, на другой день, об этом было сообщение… Я очень беспокоилась о вас… Ваши ранения признавались опасными.
– Нет, нет, вы скажите мне о себе! Как живете, что чувствуете? Почему вы оставили Женский сеттльмент и оказались здесь, в Высокой Долине?
Молодая женщина не сразу ответила, она как будто бы обдумывала, что ей сказать.
– Я не знаю, синьор Мартини, насколько вы осведомлены о том, что происходило в Долине в последнее время. После маневров, которые окончились так печально – гибелью тысяч людей от какой-то ужасной болезни, – у нас все пошло неладно. Внезапные заболевания со смертельным исходом долго не прекращались. Главным образом страдали участники маневров; хотя комиссия и установила причины этого несчастья, тем не менее всем стало ясно, что нам сообщается не все; это нарушило наш обычный покой и уверенность. Разъяснения с трибун и через внушители, конечно, имели свое действие, но все же чувствовалось какое-то беспокойство среди наших жителей. Многим казалось, что способ выращивания людей в инкубаториях, требует каких-то поправок. Все, что было сделано нашими учеными для выяснения темных сторон этого явления, не удовлетворяло массы. Внешне они оставались спокойны, но какое-то брожение…
– Вы молодец, Милли, вы сильно развились. Неужели эта катастрофа на маневрах разбудила вас и всю эту однообразную многомиллионную массу?
– Благодарю вас, синьор Мартини. О себе я могу сказать, что я многое осмыслила.
– Может быть, вы усомнились и в пользе подавления в людях чувств и инстинктов?
– Нет, синьор Мартини, об этом я не задумывалась, – просто ответила Милли.
– Бедняжка, я боюсь, что придет время, когда и эту сторону жизни вы признаете неправильной.
– Не думаю.
– Итак, в абсолютной власти Куинслея появилась трещина, – задумчиво произнес Мартини.
– О, нет, к нему относятся с полным доверием, тем более что он делает все, чтобы выявить недостатки, разыскать виновников и привлечь новые ученые силы – как местные, так и со всех концов мира. К нам приехали уже многие выдающиеся люди.
– Помилосердствуйте, Милли, вы говорите словами внушителей, сознайтесь, что они вдалбливают вам эти мысли ежедневно!
– Конечно, об этом говорится на всех собраниях и, наверное, не обходится без постоянного внушения.
Мартини вдруг что-то вспомнил; лицо его отразило крайнее любопытство. Он пододвинулся ближе к Милли и спросил, сам не зная почему понизив голос:
– А здесь, в Высокой Долине, как вы чувствуете себя?
– Я вас не понимаю.
– Лучше вам или хуже? Поймите, Милли, здесь еще нет внушителей. Они будут не скоро, и еще нужно время, чтобы соединить их с общей сетью…
Гостья задумалась, даже приоткрыла свой красивый рот, обнажив белые ровные зубы.
– Правда, я чувствую себя здесь скверно! Многие другие жаловались на то же самое. Какая-то вялость, тоска, сомнения. Неужели в этом повинно отсутствие внушителей?
– Ну, а еще что вы чувствуете? – допытывался Мартини. – Подумайте хорошенько.
– Кажется, ничего.
– Может быть, какие-нибудь волнения, какую-то неудовлетворенность, стремление к чему-то далекому, неясному?
– Отчего вы меня спрашиваете?
– Мне интересно узнать, не действует ли на вас эманация радия?
– Если она действует так, как вы говорите, то, мне кажется, я этого не испытываю, – задумчиво произнесла гостья. – А, впрочем, это трудно сказать. Последние дни я сильно тосковала.
– Ну, а теперь, Милли, скажите мне откровенно: вы относитесь ко мне как прежде?
– О, конечно!
– То есть так же безразлично?
– Я не могу вам сказать того, что вы хотели бы. Это была бы неправда, но я всегда была рада видеть вас. Вы такой веселый, много знаете…
– Мое веселье безвозвратно пропало.
– Почему?
– Не знаю, теперь я уже не тот. Ну, оставим это, Милли, вы мне рассказали очень интересные вещи. За это я вас угощу превкусным пуншем. Подождите.
Мартини распорядился. Слуга принес кипяток, хороший французский коньяк, сахар и лимон. Хозяин готовил пунш сам. Гостья смотрела на него с любопытством.
– Ну вот, Милли, готово. Ваш стакан. Давайте чокнемся. За прежнюю любовь! – Он горько усмехнулся. – Позвольте, моя дорогая, вашу прелестную ручку.
– Если вам это нравится…
Милли протянула ему руку, а он забрал обе и покрыл их бесчисленными поцелуями.
– А вам это не нравится?
– Мне все равно, – равнодушным голосом ответила молодая женщина.
– Вам не жаль меня?
– Жаль.
– Так оставьте для себя вашу жалость! – вскричал он и перестал целовать ее руки, забегал по комнате взад и вперед.
Она стояла, не зная, что делать. Мартини схватил стакан с пуншем.
– Будем пить.
– О, синьор Мартини, я жалею, что пришла, я думала, что все…
– Довольно, довольно, будем пить, я больше не буду вас беспокоить. Простите, пожалуйста, я очень виноват.
Некоторое время они молча пили горячий пунш. Мартини сохранял мрачный вид. Наконец, молодая женщина не выдержала.
– Во всяком случае, я к вам всегда была очень расположена, вы мой учитель.
Хозяин пододвинулся к ней ближе и, смотря ей прямо в глаза, спросил слегка дрожащим голосом:
– Вы не рассердитесь, если я вас поцелую?
– Синьор Мартини, вы опять возвращаетесь к прошлому, вспомните, сколько мучений это вам стоило.
Он нагнулся и прильнул к ее розовым губам.

ГЛАВА III

Тайное совещание проходило не в большом кабинете-аудитории, а в малом, потому что приглашенных было всего восемь человек. Тут были безобразный Крэг, Тардье, Кю, заменивший Петровского на посту начальника человеческих инкубаториев, Фишер, стоящий во главе заводов питания.
Макс Куинслей вынул часы.
– Семь часов десять минут. – Голос его звучал резко, он не мог скрыть своего раздражения. – Не в наших обычаях ждать, заседание начинается.
В тот самый момент двери открылись, и вошли трое запоздавших. Первым был Роберт Куинслей. Высокий, худой, он сильно напоминал фигурой своего отца. Длинный нос, высокий лоб, острые, пронзительные глаза тоже были отцовские, но черты лица, в общем, были гораздо мягче, симпатичнее. Он пробормотал что-то в свое извинение и сел на свободное место против председателя.
Другой вошедший был маленький, черненький человечек, с золотыми очками на кончике носа. Желтый цвет лица, выдающиеся скулы, слегка раскосые, прищуренные глазки ясно говорили, что это японец. Он остановился у дверей и раскланялся со всеми.
– Господин Ямомото, попрошу вас сесть здесь, – указал ему на соседнее с ним кресло Макс Куинслей.
Последний из прибывших был бесцветный блондин со светлыми ресницами и с чахлой прилизанной растительностью на голове.
– Мой новый помощник Христиансен, – сказал Фишер на ухо Тардье.
Стулья задвигались. Наконец, все разместились, и воцарилась тишина.
– Итак, заседание начинается, – повторил Макс Куинслей. – Докладчики мистер Крэг и мсье Тардье. Попрошу вас, – обратился он к своему соседу справа.
Крэг встал и, держа перед собою толстую тетрадь, начал свой доклад.
Все внимательно слушали, только Роберт Куинслей не мог скрыть своего нетерпения. Он то и дело менял позу, наклонялся вперед, к столу, откидывался на спинку кресла, что-то чертил карандашом на бумаге.
Смысл доклада был следующий: болезнь и смерть, похитившие так много жертв за последние месяцы в Долине Новой Жизни, должны быть объяснены функциональными недостатками сосудистой и нервной систем. Эти недостатки проявляются в более зрелом возрасте, при наличии неблагоприятных внешних моментов, каковыми надо считать напряженную работу и переутомление, как физическое, так и духовное. Быть может, имеются и другие какие-то причины, но это пока не подтверждено. Первоначальное развитие этих недостатков в организме имеет место уже тогда, когда они развиваются в инкубатории. Главную причину развития этих недостатков, по мнению докладчика, надо отнести на ускоренный рост зародыша. Те поколения, которые выросли в инкубаториях вдвое скорее, чем в утробе матери, дали очень малый процент заболевания и еще меньший – смертности. Те же поколения, скорость роста которых, благодаря ошибкам, допущенным покойным Петровским, была доведена до трети внутриутробного, то есть когда они развивались в течение трех месяцев вместо девяти, дали наибольший процент заболеваемости и смертности. По устранении означенных ошибок удастся избежать тех несчастий, которые разразились на маневрах, где люди, не тренированные прежде, получили такие нагрузки, с которыми их организм не смог справиться…
Для большей надежности докладчик предлагал все же изменить состав питательной жидкости, заменяющей кровь, причем он развивал свой взгляд, опираясь на многочисленные лабораторные наблюдения и эксперименты, результаты которых он подробно сообщал, иллюстрируя их соответствующими таблицами и диаграммами.
Фишер с горечью вспоминал бедного доброго «дядю Петровского». Как любили его дети! Какая ужасная кончина! Самоубийство его явилось как бы искупительной жертвой за ошибки других. Фишер был убежден, что Петровский стал козлом отпущения.
Тардье, здесь, на тайном совещании, говорил совсем не так, как несколько месяцев тому назад на открытом заседании. Он нарисовал довольно мрачную картину деградации умственных способностей молодых людей, выращенных в инкубаториях.
Механический способ преподавания и воспитания с помощью внушителей, укладывающих все знания непосредственно в мозг, с несомненностью показал, что восприятие и запоминание ослабевают. Все это более резко выражено у тех же самых скороспело выращенных поколений. Демонстрация таблиц должна была убедить слушателей в правильности его выводов.
Диспут начался. Фишер должен был говорить первым, как самый старший, но так углубился в свои собственные мысли, что поднялся только после того, как Кю, сидевший с ним рядом, вывел его из оцепенения.
– Я вполне согласен с выводами мистера Крэга, хотя питательная среда, употребляемая нами как для роста человеческих зародышей в целом, так и для отдельных органов и тканей, многократно исследовалась и с химической и с биологической стороны и оказалась, по авторитетному свидетельству многих работающих здесь ученых, идеальной. Тем не менее я готов допустить, что при длительном влиянии, распространяющемся на многие месяцы и годы, она могла действовать вредно на какие-либо отдельные ткани, которые в некоторых случаях оказывались особо чувствительными… – Закончив этот длинный период, Фишер передохнул и, подготовив новую фразу, продолжал: – Жизнь представляет для нас тот же самый лабораторный эксперимент, но в гораздо более широком масштабе и с более разнообразными условиями, сопровождающими этот эксперимент. Учесть все эти многочисленные условия представляется труднейшей задачей, но мы не должны ни в каком случае отмахиваться от нее, наоборот, должны постараться вникнуть во всю глубину поставленной перед нами проблемы…
Тут Фишер перешел к таким подробностям, к таким вычислениям, которые потребовали с его стороны большого напряжения сил. Он писал на доске длиннейшие формулы, стирал их и вновь писал. Он то и дело вытирал свой потный лоб носовым платком и, в конце концов, весь вымазался мелом.
– Я склонен допустить, – закончил он свое длинное выступление, – что, если наша питательная среда имела какие-либо дефекты, то, конечно, эти дефекты должны были сказаться более резко на тех поколениях, которые получали этой питательной среды больше для достижения повышенной скорости роста. Поэтому я согласен с главными выводами докладчика. Однако я не разделяю мнения мистера Крэга о необходимости перехода к новой питательной среде. Не вижу для этого достаточных оснований; с другой стороны, с новой питательной средой мы не гарантированы от еще худших результатов. Как бы не пришлось расплачиваться здоровьем и жизнью целых разрядов нарождающихся поколений. – Фишер сел, тяжело дыша, и обводил доверчивым взглядом своих выпученных голубых глаз всех присутствующих, как будто искал у них сочувствия.
Макс Куинслей молчал, лицо его сохраняло глубокую сосредоточенность.
– Мистер Кю, ваше слово, – сказал он отрывисто.
Кю, единственный на этом тайном заседании представитель миллионов людей, выращенных в инкубаториях, чувствовал себя неловко. Он заведовал инкубаториями, то есть был одним из самых доверенных лиц Куинслея, поэтому, официально, обязан был разделять господствующие взгляды. С другой стороны, он, выросший в инкубатории и достигший в двадцать пять лет зрелости сорокалетнего мужчины, чувствовал свою неразрывную связь со всеми этими новыми человеческими генерациями…
Он произнес бесцветную речь, которую можно передать в нескольких словах. С одной стороны, надо согласиться с докладчиками, с другой стороны надо быть осторожными, но все же следует что-то делать, что именно – он не указывал.
Очередь была за Робертом Куинслеем. Отец поднял на него свои глаза. Молодой человек встал и начал свою речь сначала спокойно, сдержанно, но потом, постепенно, заговорил со страстью.
– Весь материал, собранный докладчиками, говорит за то, что надо изменить состав питательной среды, а также не допускать слишком большой скорости роста плода в инкубаториях. Сначала кажется, что их выводы основаны на таких данных, в которых нельзя сомневаться, однако уже тот факт, что заболевания и смерть, а также снижение интеллектуальные способностей наблюдались не только среди скороспелых разрядов людей, но и в других, заставляет нас с сомнением отнестись к этим выводам. Я вполне присоединяюсь к мнению, изложенному здесь уважаемым герр Фишером. Он с достаточной ясностью показал, как хороша питательная среда, которой мы обыкновенно пользуемся. Всякие изменения ее совершенно излишни и рискованны. Изменения, допущенные уже ранее, чтобы увеличить скорость роста, ни в каком случае не должны более применяться. Но, спрашивается, можно ли все те слабые стороны организации получаемых нами поколений объяснить только приведенными здесь причинами? Нет, конечно нет! Докладчики обошли главный вопрос молчанием. Тем более я считаю нужным остановиться на этом. Для подавления пола, то есть для того, чтобы сделать людей, вырастающих в инкубаториях, лишенными полового инстинкта, у нас употребляются добавки к питательным средам определенных продуктов, получаемых из органов внутренней секреции, из щитовидной железы и мозгового придатка. Эти продукты вводятся вместе с питательными веществами. Я спрашиваю вас, достаточно ли вы изучили механизм и результат действия этих секретов? Я думаю, этот вопрос не был достаточно изучен. Теоретически можно допустить, что постоянное добавление продуктов деятельности органов внутренней секреции должно действовать как хроническое отравление. Результат этого отравления мы и наблюдаем; особенно сильно он выражается на тех поколениях, которые ослаблены своим непомерно быстрым ростом. – Роберт Куинслей, помолчав, продолжал еще более страстно: – Второе обстоятельство, пропущенное докладчиками – я не могу себе объяснить, почему они это сделали, – еще более важного свойства. Мы получаем зародыши из элементов, добытых из половых желез мужчин и женщин, выращенных вне организма, в питательной среде. Таким образом, у нас имеются генерации людей, которые получены от половых желез, утерявших связь со своими носителями, мужчиной или женщиной. С биологической точки зрения нельзя себе представить, чтобы такая цепь органов, выращенных отдельно друг от друга, вне организма, могла дать такое же производное, как железа, выросшая в живом организме с его бесчисленными, еще не вполне изученными, жизненными функциями… Мне представляется, что необходимо постоянное обновление, для чего нужно всегда иметь свежий материал, почерпнутый от живых организмов. Этот материал, я не спорю, может успешно получаться из ранних плодов. Вот два кардинальной важности вопроса, которые надо здесь обсудить.
Роберт Куинслей сел на свое место, рука его, играющая карандашом, явно изобличала волнение, которое он старался скрыть. Макс Куинслей некоторое время рассматривал упорным взглядом своего сына, потом произнес:
– Мы уклонились от темы. Наше заседание призвано решить вопросы, намеченные докладчиками. Здесь есть новые предложения, их мы рассмотрим, когда будут представлены обоснованные и заслуживающие внимания данные. Господин Ямомото, ваше слово.
Японец встал, почтительно втянул в себя воздух и, сделав такое лицо, как будто бы он нес большую тяжесть, тихим голосом заявил:
– Я вполне согласен с мистером Робертом Куинслеем, но более подробно я остановлюсь на этом тогда, когда разрешено будет заняться выяснением этих важных, по моему мнению, вопросов. Что касается докладов мистера Крэга и мистера Тардье, то я высказываю свое твердое убеждение, что скорость выращивания плодов должна быть строго ограничена и не должна превышать двойной, по сравнению с природной.
Ямомото сел. Сейчас же, не дожидаясь приглашения, поднялся Христиансен. Глаза его были опущены, ресницы дрожали. Он нервно потирал свои худые руки.
– Я могу только присоединиться к словам предыдущего оратора. Считаю нужным указать на важность вопросов, затронутых здесь мистером Робертом Куинслеем.
Макс угрюмо молчал. Взгляд его по очереди переходил с сына на японца и затем на физиолога.
– Прежде всего, я должен поблагодарить докладчиков за их интересные, исчерпывающие сообщения. Они настолько ясно осветили нам все, что казалось нам темным, что мы не сомневаемся в благополучном разрешении возникших перед нами трудностей… Нет сомнения, полученный урок пойдет на пользу. Я всегда был сторонником осторожности и никогда не допущу никаких отступлений от раз намеченного пути.
При этих словах отца лицо Роберта вздрогнуло и он, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза.
– Ясно, – продолжал Куинслей, – что и производство людей и их жизнь будут совершенствоваться, но будущее их некоторые представляют не так. Еще, однако, не настало время распространяться по этому поводу. Когда будет нужно, я доложу свои соображения на этот счет. Благодарю вас, господа.
И он закрыл заседание.
Утренние часы Макс Куинслей проводил во дворце на Центральной улице, а все остальное время отдавал занятиям в лаборатории. Два дня в неделю он бывал в загородном доме на холмах, у подножья горной цепи, где жила его семья. Конечно, он мог бы чаще бывать дома. Переезды в этой стране занимали мало времени, но уже давно он изменил своей привычке возвращаться домой к обеду. Теперь пребывание его в кругу семьи было редким явлением. Бывали недели, когда он вовсе не обедал дома, и бывали дни, когда он не приезжал домой даже на ночь.
Миссис Куинслей сначала не хотела с этим мириться. Случались неприятные объяснения. С мистером Куинслеем трудно было говорить. Этот железный человек никогда не поддавался влиянию жены, он поступал так, как ему было удобно и приятно. Мелочи жизни не должны были мешать ему при выполнении высокой миссии по переустройству мира.
Миссис Куинслей, еще молодая и красивая, видела в нем, прежде всего, мужа. Она принимала участие во всех его делах, но когда эти дела отнимали его у нее, она начинала их ненавидеть. Интересы супругов расходились все больше и больше, а всякое объяснение, или, вернее, попытка к нему вызывала в мистере Куинслее такое раздражение, что повторять эти попытки уже не хотелось.
В последний год они не имели ничего общего. Казалось еще, что приезд любимого сына привяжет Макса Куинслея к семье, а вышло иначе. Роберт, старший сын Макса от первого брака, воспитанный вдали от отца и видевшийся с ним только изредка, настолько отошел от него, что Макс и со своей стороны не чувствовал к нему никакой привязанности – напротив, один вид молодого человека возбуждал в нем какое-то неприятное раздражение. Несогласие сына с его взглядами приводило Макса в бешенство.
Если бы не младший сын Дик, двенадцатилетний юноша, к которому Куинслей чувствовал особую нежность, эта семья давно уже распалась бы.
… Сегодня Куинслей возвратился домой, против обыкновения, рано.
Вечерние сумерки еще только прокрадывались в комнаты, а он уже вошел к себе, в свой хорошо обставленный кабинет. Слуга следовал за ним. Он задернул занавески, опустил тяжелые шторы, включил свет и вышел, неслышно ступая по толстому мягкому ковру.
Свет электрической люстры играл и переливался на бронзовых украшениях, на мебели, на рамах картин и на хрустальных приборах на письменном столе.
Макс Куинслей в задумчивости расхаживал по комнате. Наконец, он подошел к столу и, взяв трубку телефона, приказал:
– Попросите ко мне мистера Роберта.
После этого он сел в кресло и, развернув какую-то книгу, углубился в чтение. Но нет, он не читал, он только делал вид, что читает.
Шуршанье портьеры возвестило, что его приказание исполнено. Роберт подошел совсем близко, но Макс, казалось, не замечал его.
– Отец, вы меня звали?
Куинслей опустил книгу.
– Да, Роберт, я хочу с вами поговорить. – Он указал на стул против себя. – Давно уже я хочу с вами поговорить, – повторил Куинслей. – Когда умер мой отец, Вильям Куинслей, я призвал вас сюда, в Долину Новой Жизни, чтобы разделить с вами бремя тех забот, которые возложила на нас судьба. Вильям Куинслей, как вам известно, задался целью переустроить мир. Он верил, что это переустройство возможно только путем пересоздания человека. Наука, по его мнению, дошла а настоящее время до таких высот, что может создать этого нового человека. Мой отец привел в исполнение свои планы. Благодаря своему брату Джеку он получил в свое распоряжение эту никому неизвестную до сих пор долину в Гималаях. Он привез сюда партию выдающихся ученых и необходимое количество рабочих и начал свое дело. Прошло с тех пор тридцать лет, и необитаемая долина превратилась в цветущий сад с самой высокой культурой, о которой человек не смел мечтать. Миллионы жителей, полученные нами здесь искусственным путем в инкубаториях – это наиболее совершенные существа на земном шаре. Они лишены всех отрицательных качеств и полны стремлений ко всему лучшему и совершенному. Они живут прекрасной жизнью, и они желают распространить эту жизнь на весь мир. Я, настоящий правитель этих миллионов, поведу их вперед. Конечно, установить счастье на земле нам не удастся одним примером, одной проповедью, нам придется завоевать это счастье. Пролитая кровь впоследствии окупится миром и благоденствием, которые воцарятся повсюду. – Куинслей помолчал. – Я говорю вам все это не потому, что вы этого не знаете, а потому, что хочу лишний раз указать вам на ту тяжелую обязанность, которую вы берете на себя, когда становитесь моим непосредственным помощником и наследником.
Роберт спокойно сидел на своем стуле, лицо его не выдавало тех чувств, какие вызывала в нем речь отца.
Макс Куинслей продолжал:
– Я говорю вам обо всем этом потому, что далеко не уверен в том, что вы это так же хорошо сознаете, как я. В Америке, где я встречался с вами несколько месяцев тому назад, я оказал вам полное доверие, положившись на выбор, произведенный вами там, среди ученых, которых вы желали иметь здесь для помощи в нашей работе. В последнее время я решил пользоваться исключительно своими собственными силами. Наши подрастающие поколения выделили уже достаточное количество талантов, способных к научной работе. Руководителей-чужестранцев у нас довольно, и я с ними имел столь много хлопот, что решил более не приглашать новых… Вы пригласили, и что вышло? Макс несколько повысил голос. – Что вышло, спрашиваю я вас? Некоторые иностранцы, привезенные вами, становятся в оппозицию мне, правителю страны, и я знаю, что они близки к вам. – Куинслей вопрошающе глядел на сына. Спокойствие молодого человека начинало его раздражать.
– Отец, мы расходимся с вами во взглядах.
– Расходимся во взглядах? Разве мы можем расходиться во взглядах, если мои взгляды служат устоями всей нашей жизни?
– Отец, я уже давно пытался с вами поговорить, но вы не склонны были меня выслушать. Сделайте это хотя бы теперь.
– Роберт, я позвал вас сюда, чтобы вы выслушали меня, а выходит, что я должен слушать вас? Я готов. – Ироническая улыбка скользнула по его лицу. Роберт встал, ему так легче было говорить.
– Отец, все, что вы говорили, я знаю. Первоначальное желание сделать всех людей счастливыми – это, бесспорно, высокая идея, но не уклонились ли мы от нее? Стремление как можно скорее завоевать мир не отвлекло ли нас в сторону? Мы стали спешить, мы довели пропускную способность наших инкубаториев до таких размеров, о которых прежде не было и разговора, мы ускорили рост зародышей и плодов, мы исключили из состава народонаселения женщин – мы имеем теперь, вместо них, только женские половые железы, развивающиеся вне организма. Скажите, отец, не повлияло ли это все на наших жителей? Не отсюда ли идет эта смертность, заболеваемость, притупление умственных способностей? – Куинслей сделал жест нетерпения. – О, не мешайте мне, отец! А это подавление естественных половых инстинктов, постоянное подавление в течение всей жизни! Разве это не калечит людей? Говорили, что нельзя оскопить человечество, так как оскопление вредно отзывается на развитии, а это подавление – оно останется без результатов? Нет, результат получается ужасный! Организм отравляется этими депрессирующими секретами. Такое счастье вы хотите принести на землю? И я должен молчать? Я думал, что вы ошибаетесь и что вас можно переубедить. На прошлом заседании я в этом усомнился. Но, отец, я не могу сомневаться в вас, и поэтому я еще не раз буду стараться…
– Довольно! Вы еще смеете упоминать мне о заседании, на котором так недостойно вели себя?
Роберт так увлекся своей речью, так горячо говорил, что не заметил, какая гроза собиралась над ним. Теперь он с удивлением смотрел в глаза отца, которые метали молнии гнева и злобы.
– Вы не имеете права ослушаться меня! Я заставлю вас повиноваться. Я здесь правитель! Как ученый, вы ничего не сделали такого, что могло бы поколебать мой авторитет. Все, что сделано в Долине, сделано моими руками, моей головой.
Куинслей встал, кулаки его сжимались. Но гнев отца разбивался об упрямство и непреклонность сына. Эти два человека были похожи не только внешне, они обладали одинаковыми характерами. Они не легко уступали.
– Тогда скажите, – хрипло проговорил Роберт, – что я должен здесь делать?
– Повиноваться мне! – крикнул Куинслей.
– Повиноваться вам… Больше ничего?
– Да, больше ничего!
– Простите, отец, на это я не способен! – Роберт уловил взгляд, брошенный на него Максом, и поспешно добавил: – Я не способен только повиноваться, но я постараюсь не раздражать вас. Быть может, когда-нибудь вы убедитесь, что я прав.
Куинслей, ничего не говоря, повернулся к нему спиной. Роберт постоял несколько минут и, видя, что отец не желает возобновлять разговор, вышел из комнаты.
Время залечивает глубокие раны. Страдания и отчаяние мадам Гаро сменились тоской и печалью. Она проводила все свое время в одиночестве, предаваясь горьким размышлениям. У нее не хватало энергии, чтобы заняться каким-либо делом. Читать она не могла. Десять раз подряд прочитанная страница оставалась непонятой ею. Все домашние дела, от которых нельзя было освободиться, она исполняла машинально. Семейство Фишер не привлекало ее, и за несколько месяцев она побывала у них всего два-три раза. Фрау Фишер оставила попытки привлечь ее к своему семейному очагу и сама перестала ходить к ней.
Полное одиночество было нарушено однажды лишь приходом Мартини. Он давно собирался побывать у мадам Гаро, но почему-то откладывал это посещение. Встреча их вышла какой-то странной; они не знали, что говорить. Касаться старого не хотелось, нового общего у них не было. Они просидели с полчаса, обмениваясь ничего не значащими фразами. Анжелика не посвятила его в свои планы, а Мартини ничего не сказал о своей жизни в Высокой Долине. Расставшись, оба вздохнули с облегченьем. Мартини дал себе слово, что он не скоро явится сюда с визитом.
Последние дни погода сделалась невыносимой. Дул холодный ветер, темные тучи ползли по небу, посылая на землю бесконечные каскады дождя. Темнота в комнатах, неумолчный стук крупных дождевых капель в окна и раздражающий вой ветра могли бы привести в уныние каждого.
Анжелика пробовала выходить на улицу, чтобы подышать воздухом, но скоро возвращалась обратно – даже непромокаемый костюм оказывался не в состоянии защитить от дождя, а ветер сбивал с ног.
Когда, наконец, терпеть стало невозможно, наступила резкая перемена: с утра на небе не было ни облачка, солнце грело по-летнему. Быстрая смена погоды всегда сильно действует на человека. Анжелика чувствовала какое-то непонятное оживление, закрадывающееся к ней в душу. То и дело она посматривала в окна. Ее беспокоило предчувствие чего-то, что должно было случиться непременно сегодня. Вдруг взор ее выразил удивление, беспокойство, ненависть: к крыльцу подкатил небольшой щеголеватый автомобиль. Из него выпрыгнул Макс Куинслей. Он захлопнул за собой дверцу и некоторое время стоял, стягивая со своих рук длинные кожаные перчатки, потом бросил их на сиденье автомобиля и не торопясь направился к дому. Мадам Гаро неслышными шагами скользнула в гостиную и, усевшись на маленьком диванчике, приняла самую непринужденную позу. Когда вошел Куинслей, лицо ее имело такое выражение, будто она впервые видела его.
Макс остановился у двери.
– Я давно собирался к вам, мадам, я знал, что ваши нервы несколько успокоились, но я знал также, что мой визит не особенно вам желателен.
– И все-таки пришли, – нервно рассмеялась Анжелика.
– Если желаете, я уйду.
– Нет, нет, – поспешно произнесла молодая женщина, – я давно ждала вас.
– Вы? Меня?
– Если я вынуждена остаться в Долине, то, конечно, я не могла предполагать, что не увижусь с вами.
– Другими словами, вы хотите сказать, что были готовы к моей назойливости.
– Прошу вас, садитесь, мистер Куинслей, – Анжелика приветливо улыбнулась. Макс сел на маленькое кресло рядом с круглым столиком; его высокая фигура с длинными ногами казалась в этом положении неуклюжей.
– Сегодня я приехал к вам только потому, что более не мог бороться со своим желанием видеть вас. Но вы не бойтесь, я буду вполне корректен. Я прошу – отнеситесь ко мне без особого предубеждения, как ко всем.
– Вы хотите от меня очень многого, – сказала серьезным тоном мадам Гаро.
Лицо Куинслея выразило недоумение.
– Безразлично относиться к людям – самая трудная для меня задача. Или они мне нравятся, или я их ненавижу.
– В таком случае, вы меня ненавидите?
– Мистер Куинслей, вы так легко умеете проникать в мысли людей!.. Я ненавидела вас за ваше прежнее отношение ко мне, вы в этом сами виноваты, но я всегда интересовалась вами как человеком глубокой мысли, широких планов и бесконечных возможностей.
– Это для меня ново, – сознался гость.
– Потому что вы со мной никогда не говорили на серьезные темы. Вы видели во мне только женщину. Вы забывали, что я вращалась среди людей, делившихся со мною общественными и политическими новостями. Я жила в сфере искусств и науки.
– Я очень виноват перед вами, – просто сказал Куинслей. – Извинением мне может служить то чувство, которое я питал к вам, оно затемняло мой разум.
– Я готова вас простить, так как верю, что это не повторится. Ну, расскажите, мистер Куинслей, – сказала она совершенно другим, деловым тоном, – что нового происходит в Долине? Что вы задумали? Над чем трудитесь?
Куинслей встал. Маленький стул казался ему неудобным.
– Можно ли изложить в нескольких словах то, что давит меня своей тяжестью? Препятствия вырастают перед нами, как горы, мы всходим на вершину одной, чтобы увидеть перед собой следующую… Но мы все преодолеем. Я вижу уже вдали заманчивую гладь, по которой мы понесемся вперед без всяких помех, к вечному блаженству и счастью на земле.
– Я вижу, вы экзальтированный человек.
– Я – вождь, а вождь не может быть не экзальтированным, – сказал Макс таким же приподнятым тоном, как раньше. – Я верю в свое дело и хочу, чтобы в него верили все.
Он приблизился к мадам Гаро; уставившись своим проницательным взором прямо ей в глаза и молитвенно приподняв кверху руки, воскликнул:
– О, если бы вы могли проникнуться моей верой! Энергия и настойчивость мои возросли бы безмерно. Мне нужна чья-то поддержка… Иногда нападают минуты уныния…
Лицо мадам Гаро не выражало сочувствия, она холодно усмехнулась.
– Если вам удастся втянуть меня в ваши дела, может быть, я смогу быть вам хорошей помощницей.
– По этому поводу я как раз и приехал. Я предлагаю вам переселиться поближе к моей лаборатории. У вас будет чудная квартирка, значительно лучше, чем эта. Вам предстоит работа, которая увлечет вас. Мои планы грандиозны. Ваше участие в великом строительстве будущего мира изменит ваши взгляды. Я призываю вас быть мне помощницей.
– Я польщена, но я не представляю себе, чем могу оказать вам помощь при моих слабых силах.
– Об этом – потом. Теперь вы должны дать только свое согласие. Заметьте, я не неволю вас.
Ожидая ее ответ, Макс отошел к окну.
– Я согласна, – твердым голосом сказала молодая женщина.
– Итак, через несколько дней вы переезжаете на новую квартиру.
– Прекрасно!
– А теперь, – весело заговорил Куинслей, – я сделаю вам еще одно предложение. Не желаете ли прокатиться со мной на автомобиле? Собственно говоря, это совсем не автомобиль. Новое изобретение. Мы называем его универс. Когда мы выйдем, я вам все покажу и объясню. Посмотрите только, какой красавец!
Анжелика подошла к окну и бросила рассеянный взгляд на автомобиль. Он был узок, длинен, с высокими бортами и на высоких тонких колесах. Верх его был откинут, а нос приподнят, так что он напоминал лодку, поставленную на колеса.
– Поедем? – обернулся к ней Куинслей.
– Сейчас я оденусь.
Через десять минут они стояли перед универсом. Куинслей помог даме подняться в экипаж, потом поднялся сам. Он поместился на место шофера, Анжелика села рядом. Мягкие сиденья были удивительно удобны. Кузов слегка раскачивался на упругих рессорах. Анжелика заметила, что перед ней, кроме обычного руля и других частей управления, были какие-то непонятные рукоятки, рычаги, колесики, кнопки.
Куинслей натянул на руки перчатки и взялся за руль.
– Он необычайно устойчив, благодаря волчку, который держит его в равновесии. Машина сильна. Возможная скорость сказочна. Садитесь глубже в кресло, мы трогаемся.
… Мгновенье – и дома Колонии остались позади. Дорога разворачивала перед ними свои изгибы. Они неслись среди поля. Сирена не работала, впереди было пусто. Отсутствие шума позволяло свободно разговаривать.
– Энергию мотор получает не от станции, как на других автомобилях и аэропланах, а от устройства, которое здесь, в самой машине. В нем идет распад атомов радиоактивных веществ.
Говоря это, Куинслей зорко смотрел на дорогу через большие очки, которые давали ему возможность все видеть так ясно, как если бы он смотрел через лупу.
– Сейчас мы превращаемся в аэроплан. Поворот рычага – и крылья раскрыты, – Анжелика увидела, как вытянулись по бокам длинные тонкие металлические крылья. Куинслей повернул одну ручку на «открыто», тогда как до сих пор она стояла на «закрыто». – Готово, мы гарантированы, что крылья не закроются. – Лицо его выражало торжество ярого спортсмена. – А теперь мы взлетим.
Легкий нажим рычага – и дорога, с окружающими ее полями, оказалась уже где-то глубоко внизу.
– Мы несемся, как птицы, но мы можем и плавать, так как наш универс приспособлен и для воды. Теперь нам это не нужно, но когда мы будем летать по всей земле, тогда это нам пригодится, – продолжал Макс.
Главная Долина, напоенная солнечным светом и теплом, нежилась под ними, раскинувшись среди неприступных гор. Видно было, как от сырой земли подымается пар.
«Сейчас или никогда, – пронеслось в голове Анжелики. Лицо ее побледнело, глаза сузились, кровь застучала в висках. Она оставалась неподвижной; рука же ее медленно тянулась к ручке предохранителя.
Аэроплан плавно летел вперед.
В тот момент, когда они поравнялись с большим грузовым аэропланом, и Куинслей на секунду отвел на него глаза, рука ее быстро скользнула вперед, и ручка одним движением была повернута на «закрыто». Теперь самолет, сложив крылья, камнем ринется вниз. Но Куинслей, почувствовав неладное, повернулся к ней и все понял. Ударом руки наотмашь он сшиб ее назад, на мягкое сиденье, налег на нее всем туловищем, чтобы она не могла сопротивляться, и, не выпуская из руки руля, свободной рукой завернул ручку обратно – на «открыто». После этого, подумав, он закрепил эту ручку какой-то защелкой, и только тогда отпустил мадам Гаро. Анжелика осталась сидеть, откинувшись на спинку кресла; лицо было бледно, губы дрожали.
– Что это значит? – спросил Куинслей.
– Ничего. Я пошутила. Мне захотелось испытать вас. Вы – смелый и находчивый, – проговорила Анжелика с дрожью в голосе.
– И вы тоже находчивая, – саркастически улыбнулся Макс. – Но я хорошо читаю ваши мысли, поэтому ваши выдумки неуместны. – Он правил аэропланом несколько времени молча, присматривая одним глазом за своей соседкой. Наконец, он добавил: – Вы опасны, с вами требуется большая осторожность.
Когда аэроплан, описав дугу, спустился на дорогу и побежал по ней, приняв вид автомобиля, Куинслей нагнулся к Анжелике и, смотря ей в лицо, отчеканил:
– После этого я еще больше люблю вас.

ГЛАВА IV

Мартини зашел в Управление Высокой Долины – получить инструкции мистера Блэкнайта. Теперь он уже хорошо познакомился со своим начальником. Первое неприятное впечатление сгладилось, он казался ему теперь любезным, в высшей степени знающим, опытным и прекрасным администратором. Под его руководством работа кипела; Мартини оставалось только удивляться, какая перемена происходила с рабочими в Высокой Долине. Сеть внушителей еще не была вполне оборудована, тем не менее вялость и апатия сменились живостью и энергией. «Следовательно, внушение им необязательно, – думал Мартини. – Они могут работать и чувствовать себя прекрасно и без этих ухищрений. Блэкнайт применяет какие-то выработанные им еще в Америке способы, и хотя здешние рабочие совсем другие люди, все же он умеет с ними справляться. Они стали веселее и подвижнее, чем другие. Сегодня я слышал, как некоторые из них даже мурлыкали себе под нос что-то вроде песни. До сих пор я не думал, что они способны на что-либо подобное. Музыка, пение, танцы раньше были им совершенно недоступны. Может быть, это действие радия?»
Тут мысли Мартини были прерваны секретарем, приглашающим его в кабинет мистера Блэкнайта.
По завершении деловой части визита веселый и подвижной американец, провожая своего посетителя до дверей кабинета, говорил:
– Вижу, вам нравится моя работа. Скажу вам по секрету, что и мне нравится ваша. – Он засмеялся. – Мы понимаем друг друга. Если вы не будете спешить, синьор Мартини, честное слово, мы ничего не проиграем.
– Я видел уже… – начал было Мартини.
– И не то еще увидите, – прервал его начальник. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Потом эти два маленьких человечка стояли рядом и дружелюбно трясли на прощанье друг другу руки. Они чувствовали полное взаимное доверие. Начальник не распространялся о своих планах, подчиненный не расспрашивал. Зачем лишние разговоры? Деловые люди не должны тратить слов понапрасну.
– Так вы сейчас собираетесь в Колонию? – спросил Блэкнайт.
– Да, хочу навестить моего старого друга. Фишер так занят на заводах питательных материалов и сред, что я не мог застать его дома уже несколько раз. А вечерами я не выезжаю.
– Он более не заведует этими заводами, – сказал Блэкнайт. – Фишер переведен на более высокую должность – в главную лабораторию Куинслея. Заводами управляет его помощник Христиансен.
– Черт возьми! А я ничего не знал.
– Нехорошо, нехорошо. Вы не следите за официальными извещениями, синьор Мартини. Это что-то подозрительно. – И Блэкнайт шутливо погрозил ему пальцем.
В вестибюле Мартини совершенно неожиданно встретил Христиансена, о котором только что шла речь.
– Господин Христиансен, откуда вы?
– От мистера Блэкнайта. А вы?
– Оттуда же.
Они поздоровались.
– Позвольте и мне полюбопытствовать, куда вы направляете теперь свои шаги? – спросил Христиансен.
– Мое намерение – повидать герра Фишера. Я только что узнал, что он переведен в главную лабораторию.
– Тогда нам по пути. Я и Мей отправляемся в Главный город. Позвольте вас познакомить.
Несколько поодаль стоял человек высокого роста с очень красивым правильным лицом. Одет он был как все постоянные жители Долины.
Мартини поклонился. «Странное дело, – подумал он, – ему не более двадцати лет, а вид и манеры как у пожилого джентльмена. Вернее всего, он выращен в инкубатории».
Они вышли на дорогу.
– Мы можем сесть в казенный автомобиль. Вон они стоят, один за другим. Или, может быть, нам лучше дойти до автобуса, он все еще останавливается по ту сторону туннеля? – продолжал Мартини.
– Прекрасно, пойдемте.
Погода стояла уже весенняя. Воздух был напоен запахом свежевскопанной земли и недавно распиленного дерева. Повсюду, как муравьи, двигались люди, стучали молоты, визжали пилы, звенели цепи. Работы шли непрерывно, день и ночь. Некоторые подземные галереи туннеля были уже закончены. Центральная, самая высокая, все еще стояла в лесах. Шум работы и гам снующих туда-сюда людей мешали разговаривать, и трое новых знакомцев шли молча.
Автобуса пришлось бы ждать минут десять. Грузовой аэроплан, снимавшийся в это время с площадки, казался не особенно привлекательным.
– Мне кажется, лучше всего спуститься к тюбу, – предложил Христиансен. – Это самый быстрый путь сообщения.
– Но до него идти с полчаса кратчайшим путем, – заметил Мартини.
– Что же из этого? Погода так восхитительна. – Мей поддержал Христиансена. – Я с удовольствием прошелся бы. Эти месяцы мне пришлось сидеть за столом, и я не заметил, как пришла весна.
Скалы, нагретые солнцем, так согревали ущелье, что было жарко. Зеленые ящерицы то и дело перебегали дорогу. Но вот ущелье кончилось, снова повеяло прохладой, запахом свежей травы тянуло из ложбины, сбегающей вниз, к станции тюба.
– Я обожаю эти чудные горные луга, – проговорил Христиансен.
– Весна оказывает на человека особое влияние, – заметил Мартини. – Я удивился перемене, происшедшей с нашими рабочими.
– Что поразило вас в них? – спросил Мей.
– Они необычайно веселы и подвижны.
– И вы приписываете это действию весны? – При этих словах Христиансен с любопытством взглянул на Мартини.
– Я не знаю, как это объяснить, я даже подумывал о действии эманации радия.
– Мистер Макс Куинслей тоже заинтересовался этим явлением, – сказал Христиансен, – и он склонен объяснить его присутствием большого количества эманации в воздухе Высокой Долины.
– А что думаете вы сами? – спросил Мартини.
– Я не задавался этим вопросом, – коротко отвечал Христиансен, и Мартини понял, что он не желает распространяться по этому поводу.
Когда Мей отстал, увлеченный охотой за полевыми цветами, только что открывшими свои свежие маленькие чашечки, физиолог взял Мартини под руку и, нагнувшись поближе, заговорил:
– Я не хочу скрывать от вас, синьор Мартини, все мы питаем к вам полное доверие. Всем жителям Средней и Верхней долин выдаются другие питательные лепешки; в них не содержится более депрессирующих веществ, тормозящих деятельность половых желез. С тех пор, как я сделался заведующим фабрикой питательных веществ, я отпускаю сюда другие продукты… Я делаю это по приказанию Роберта Куинслея; мне грозит большая опасность, если об этом узнает его отец. Но мы решили проделать этот опыт на пользу всех жителей Долины Новой Жизни.
Увидев, что Мей приближается, Христиансен заговорил о чем-то другом.
Они стояли у лестницы, круто спускавшейся к площадке. От серого каменного здания тянулась на виадуках металлическая труба. В ней мчались, невидимые отсюда, вагоны тюба.
Около станции было разбросано несколько домиков, а левее начиналась улица поселка, доходившая вплоть до старых копей.
Наши знакомые спустились вниз и, пробравшись через толпу рабочих, только что прибывших с вагоном, вышли на дебаркадер.
Стальные двери в стене трубы и в вагоне были открыты. Часть мест на скамейках оставалась еще свободной, вновь прибывшие разместились на них. Через три минуты вагон был герметически закрыт; сильный толчок возвестил, что он со скоростью пушечного ядра двинулся в безвоздушном пространстве трубы.
В Главном городе Мартини пересел в вагон тюба, идущий к инкубаториям. Он расстался с Христиансеном и со своим новым знакомым – они отправились в Главное управление Долины.
Поездка в вагоне, подвешенном с помощью электромагнитов в безвоздушном пространстве трубы, и чудовищная скорость этого полета вызвали у Мартини ряд размышлений.
«Все технические усовершенствования нашего времени: железные дороги, пароходы, цеппелины, аэропланы, телефоны, телеграфы, электрическое освещение – все, что оплело так тесно современного человека, как мало, в сущности, изменило его по сравнению с тем, чем он был в исторические эпохи. Стоит взять романы древних писателей Ахилла, Петрония Арбитра, Аристотеля, Аристофана. Этот, в сущности, первобытный человек нелегко уживается со всеми современными машинами. Новые открытия и новые усовершенствования, может быть, сделают его жизнь невыносимой. Человек должен переродиться, а между тем, при естественных условиях, это перерождение совершается крайне медленно. Наши люди, выращенные в инкубаториях, более приспособлены для ультра-цивилизации, где энергия добывается от распада атомов и где питание производится синтетически добытыми белком и углеводами». – Философствуя так, Мартини не заметил, как достиг цели своего путешествия. Толчок, смягченный воздушными тормозами – чудом техники и изобретательности, заставил тем не менее всколыхнуться весь организм. Голова закружилась, в висках застучало, и сердце еще долго учащенно билось.
Справа, за забором из колючей проволоки, за зеленым низко подстриженным газоном, среди кустов и деревьев были разбросаны красивые белые двухэтажные здания, где воспитывались подрастающие поколения выведенных в инкубаториях людей. Повсюду ходили дети различных возрастов, начиная от самых маленьких и кончая пятилетними.
Мартини была хорошо знакома эта картина, и он не останавливал на ней своего внимания. То, что он увидел по ту сторону дороги, на громадном учебном плацу, привлекло все его внимание. Там учили солдат. Пехота, артиллерия, летающие на собственных крыльях люди, заменяющие кавалерию, неуклюжие танки, целые крепости из стали с пушками – все это видел он и раньше. Но что это за ужасная гусеница! По полю двигалось, переваливаясь на солнце стальной броневой чешуей, чудовище длиною метров в сто. Бесчисленные стальные ноги, выступавшие из-под брони, делали его похожим на сороконожку.
– А, вы увидели нечто новое? – услышал Мартини голос Фишера. Он обернулся. Его старый друг стоял рядом.
– Я рад вас встретить. Не знал, где вас и искать, – Фишер улыбнулся. Ну, вот и хорошо, теперь пойдем вместе. У меня прекрасное пиво.
Гигантская гусеница, гремя сталью, сотрясая землю своими механическими ногами, приближалась.
– Попытка заменить колеса ногами? – спросил Мартини.
– Не попытка, а полная удача. И знаете, кому принадлежит идея? Мартини вопросительно смотрел на Фишера. – Нашему другу Герье.
– Я никогда от него не слышал об этом.
– Я говорю – идея, – повторил Фишер, – но разработка произведена уже после его отъезда во Францию. Все это сделал Чартней.
– Милитаризм расцветает. На Куинслея, черт возьми, не действуют неудачи, – воскликнул итальянец. Фишер посмотрел на него удивленно своими выпученными, голубыми глазами.
– О каких неудачах вы говорите, дорогой Филиппе? Временные затруднения, и все. Они, конечно, не могут остановить такого человека, как Куинслей.
Чудовище из стали наполняло воздух таким грохотом, что разговор пришлось прервать. Огромные ноги-тумбы несли на себе извивающееся туловище, прикрытое сверху броневыми щитами, образующими горбатую спину. В узком пространстве между спускающимися вниз щитами виднелись прорези, в которых торчали дула пулеметов и пушек. Стальной зверь остановился. Ноги повернулись на девяносто градусов, и он двинулся в другом направлении.
Когда шум несколько затих, Мартини сказал:
– Новая ужасная машина войны! Для ее движения не будет препятствий. Если люди на прошлых маневрах оказались слабыми, то им должны прийти на помощь эти новые изобретения.
– Вы не представляете себе всего ужаса, дорогой Филиппе! Этот зверь может выпускать ядовитые газы, которые убьют все живое на пятьдесят километров вокруг.
Мартини содрогнулся.
– И все это – для водворения счастья на земле? Черт возьми, почему это счастье всегда навязывается людям силой, ценой потоков крови?
– Или потерей свободы, – тихо добавил Фишер. Друзья шли молча, подавленные ужасным зрелищем. Наконец, Мартини спросил:
– Вы довольны, Отто, что вас перевели в Главную лабораторию?
– Затрудняюсь вам ответить. Мое прежнее занятие не вполне удовлетворяло меня. Я почти совсем оставил научные работы. Завод питательных сред и питательных продуктов не требовал этого, а между тем он отнимал у меня все мое время. Теперь мне предстоит чисто лабораторная, исследовательская деятельность. Жизнь моя здесь будет обставлена не хуже, а может быть, и лучше. Вы сейчас увидите, в какой прекрасной местности находится отведенная мне вилла. Семья очень довольна, но все же… – Фишер несколько замялся.
– Вы хотите сказать, что есть и другая сторона?
– Теперь я очень близок к Куинслею. Мне приходится, главным образом, выполнять его задания. По правде сказать, я до сих пор не понимаю, какую он преследует цель.
– Он не раскрывает вам свой план, хотя бы в общих чертах?
– Наоборот, старается затемнить его.
– Однако вы, может быть, догадываетесь, чем он больше всего интересуется?
– Он более всего работает с мозгом и нервной системой.
– Я так и знал! – воскликнул Мартини с негодованием. – Я имел случай немного познакомиться с этой дьявольской работой.
– Шш, шш, дорогой Филиппе, не следует говорить так громко, предостерег осторожный Фишер. – Тем более, что мы подходим к станции фуникулера.
Маленький вагончик поднимал их на крутой зеленый холм, поросший кустарником и деревьями. Почки вздувались уже на ветвях, и маленькие зелененькие листочки, искусно сложенные природой, готовы были развернуться от действия тепла и света, обильно посылаемых солнцем на этот южный склон.
– У нас целое хозяйство. Анна в восторге, что мы можем жить здесь совершенно деревенской жизнью.
– О, я вполне понимаю ее, – сказал Мартини. – Простота деревенской жизни не перестает привлекать современного человека. Машинная цивилизация все же чужда большинству людей. По дороге к вам меня преследовала эта мысль. – Мартини поделился своими соображениями с Фишером.
– Да, да, я с вами вполне согласен. Я, Анна, мадам Гаро, все мы думаем так.
– Кстати, где находится теперь мадам Гаро, что она делает?
Вагончик остановился, и друзья вышли на дорожку, усыпанную ровным желтым песком.
Немного повыше виднелась металлическая решетка с небольшими воротами.
– Вот и мой дворец. Вы спрашиваете о мадам Гаро? Вернее всего, вы ее увидите у нас. Она работает в лаборатории Куинслея и живет недалеко, в бывшей квартире Кю.
– Вот как! Знаете ли, Отто, история с Герье и с Куинслеем мне не нравится.
– Что вы хотите этим сказать? – Голубые глаза Фишера с недоумением остановились на Мартини.
– Мне кажется странным эта непонятная отсылка Герье во Францию и последующее поведение мадам Гаро.
– Вы напрасно так говорите, Филиппе, это святая женщина. Если бы вы знали, как она страдала, если бы вы знали… – он нагнулся совсем близко к уху Мартини и добавил: – Если бы вы знали, как она ненавидит Макса. Я боюсь за нее, это может кончиться трагически.
Двухэтажный дом с открытой верандой по фасаду, с большими зеркальными окнами стоял среди сада. На клумбах перед ним лежала рыхлая черная земля. Садовник возился с рассадой цветов, которыми так богата Долина. На веранде бегали дети. Завидя отца с Мартини, они с визгом бросились к ним навстречу и облепили их со всех сторон.
Фишер посадил младшего мальчика на плечи, а девочку взял на руки и, целуя и приговаривая ласковые слова, направился к дому. Двое других, старших, взяли гостя за руки и шли с ним, расспрашивая, почему он так долго у них не был.
С веранды дверь открылась в большую столовую. Там было в сборе небольшое общество. Хозяйка угощала гостей чаем и кофе. На белоснежной скатерти сверкали в лучах предзакатного солнца хрустальная посуда, серебряные кофейники и чайники. Направо от хозяйки сидела мадам Гаро. Красиво одетая, изящно причесанная, с блестящими глазами, она казалась помолодевшей. Налево занимал место элегантный, как всегда, Чарльз Чартней. Лицо его было чисто выбрито, черные волосы, разделенные пробором, прикрывали верхнюю часть лба.
Друзья, окруженные детьми, с шумом вторглись в столовую.
– Кого я вижу, как я рад! – вскрикнул Фишер. – Отстаньте, дети! – Он поставил девочку на пол и осторожно ссадил с плеч всадника. – Хорошенького понемножку… Да, какое счастливое совпадение, – говорил он, закрывая дверь на веранду, чтобы не было слышно детского крика.
Чартней встал.
– Я давно уже хотел побывать у вас, но у меня не было ни одной свободной минуты.
– Вы прекрасно устроились на новом месте, как я вижу, – говорил Мартини, целуя руку хозяйке. – Впрочем, вы всюду несете за собой домашний уют, я всегда завидую Отто. А вы, мадам, как вы поживаете? – обратился он к мадам Гаро.
– Садитесь, садитесь, господа. Как вышло хорошо, вы собираетесь у нас опять, как в былые времена. – Хозяйка хотела выразить сожаление, что некоторых прежних постоянных посетителей не хватает.
Лица Петровского, Карно и Герье ясно представились ей; она вовремя спохватилась и не сказала больше ни слова. Но то, что было не сказано, одновременно возникло в мыслях у каждого из присутствующих. Воцарилось молчание.
– Не знаю, как вы, господа, – торопливо заговорил Фишер, – а я, как истинный немец, предпочитаю всем этим напиткам пиво. Филиппе, я думаю, вы не откажетесь? – Он поставил на стол большой глиняный жбан с широким горлом, обтянутым по краям резиной. – Свежее пиво. Клянусь, оно нисколько не хуже мюнхенского, здешние мастера знают свое дело. А вам, мистер Чартней?
Тот вежливо отказался:
– Благодарю вас, я предпочитаю кофе.
– Дамам не предлагаю, их вкус мне известен. Что нового у вас, Анжелика? Надеюсь, все обстоит благополучно?
– Благодарю вас, я чувствую себя гораздо спокойнее. Работа, хотя и не интересная, все же занимает меня.
– А в чем состоит ваша работа? – полюбопытствовал Мартини.
– Я делаю какие-то рисунки, смысл которых мне мало понятен. Это что-то из анатомии; отчасти я делаю их с препаратов, отчасти со снимков. Ужасная гадость! – сказала мадам Гаро с брезгливой гримасой.
– Кто же руководит вами? – спросил Чартней.
– Чаще всего Куинслей, иногда Крэг.
– Оба не особенно приятные руководители, – пробурчал Мартини.
– В настоящее время Куинслей держит себя вполне корректно, – произнесла мадам Гаро принужденным тоном, как будто она считала нужным сказать то, чего ей не хотелось касаться. Все поняли это и не стали больше расспрашивать.
– Как настроение массы? – спросил Фишер, вытирая салфеткой пиво с усов. Чартней, к которому был обращен вопрос, отвечал обычным своим спокойным голосом:
– Все разыгрывается, как по нотам: внушители работают, лекции произносятся, новые изобретения, с помощью которых будет завоеван весь мир, демонстрируются самым широким образом, депрессия постепенно стушевывается. Грядущие поколения, так говорится повсюду, будут более здоровыми и совершенными, а нынешним обещают долгую жизнь при известных условиях, которые в настоящее время как будто бы уже выработаны.
– Я последнее время веду очень замкнутый образ жизни, – заметил Фишер. – А у вас как, Филиппе?
– Почему вы спрашиваете меня об этом? Разве вы слышали о том, что у нас в Высокой Долине другие настроения?
– Ничего особенного я не слыхал. Однажды только я слышал обрывки разговора между Максом и его сыном.
– О чем они говорили?
– Они говорили о действии эманации радия.
– О да, у нас настроение несколько приподнятое. Подавленность сменилась приливом веселости и легкомыслия, непривычных для здешних жителей.
Мартини не стал распространяться, не желая посвящать других, хотя и близких, людей в секрет Высокой Долины. Чартней спросил:
– А правда ли, говорят, что у отца с сыном установились враждебные отношения?
– Нет, этого нельзя сказать, ведь и Макс далеко не всегда был согласен со своим отцом, старым Вильямом. У них существует разница во взглядах, отвечал Фишер.
– Идейные несогласия могут приводить людей к настоящей вражде, прибавил Мартини.
Чарльз Чартней, откинувшись на спинку стула, задумчиво произнес:
– Прежде была религиозная борьба, потом политическая, еще позже экономическая борьба захватила весь мир, почему же не быть борьбе биологической?
Фишер спросил, подливая себе и Мартини пива:
– Вы думаете, что дело может дойти до открытой борьбы?
– О, нет, я не иду так далеко, я думаю только, что в будущем могут быть две биологических идеи переустройства мира, которые найдут своих поклонников и своих противников; эти люди могут при проведении своих идей в жизнь вступить в конфликт, а чем этот конфликт кончится – будет зависеть от многих условий. Однако этой философией, мне кажется, мы утомили наших дам.
– Нисколько, нисколько, – воскликнула хозяйка.
– Прошу вас, продолжайте, – коротко сказала мадам Гаро. В этот момент двери открылись и в них показались новые гости: Кю и еще один из аборигенов, работающий в лаборатории Крэга, по прозвищу – Чери. Фишер встал и радушно приветствовал вновь прибывших.
– Прошу вас… очень рад. Знакомить не приходится, садитесь.
Кю и Чери, одетые во все серое, оба высокие, оба бритые, оба светлые блондины, очень походили друг на друга, но черты лица первого были более резки и глаза светились энергией и оживлением, черты же второго казались какими-то расплывчатыми, взор выдавал апатию.
Поздоровавшись, они уселись рядом с хозяином.
– Конечно, вы не откажетесь выпить с нами пива.
– Благодарю вас, – ответил Кю.
– Мы не пьем пива, – добавил Чери.
– В таком случае, выпейте с нами кофе или чаю, – предложила хозяйка.
– Мы не пьем ни чая, ни кофе, – сказал Кю; Чери в подтверждение мотнул головой.
– Что с вами случилось? – с изумлением посмотрел на них Фишер.
– Нам нужно соблюдать большую осторожность, мы носим в себе некоторые дефекты.
– Лишь при условии соблюдения осторожности мы можем сохранить здоровье, – заключил Чери.
– Вам предстоит скучнейшая жизнь, – заметил Мартини. – Отказывать себе во всем, что нравится, чтобы прожить лишний десяток лет…
– Вопрос не в десятке лет, – произнес Кю с ударением, – на маневрах гибли совсем молодые люди.
– Мы не можем судить по себе, синьор Мартини. Мы люди старого мира, люди привычек, – дурные ли они или хорошие, это все равно, – и нам трудно от них отказаться, – примирительно сказал Чартней.
– Мне особенно трудно отказаться от дурных, – вполголоса проговорил Мартини. Все рассмеялись.
– Чем же вас угостить? – спросила хозяйка.
– Если дадите воды и варенья, мы не откажемся, – ответил Кю. Когда было подано то и другое, он счел возможным сказать о причине посещения.
– Мы шли к станции, и вдруг я вспомнил, что вы, наверно, не знаете предстоящей сегодня демонстрации новых военных изобретений. Это нечто замечательное. Когда Ворота откроются, и мы вступим на враждебную землю, наши действия будут облегчены этими изобретениями. Солдаты не будут испытывать тех нагрузок, которые им пришлось испытать на маневрах… Вот мы и решили зайти и пригласить вас в клуб.
Кю повернулся к Чартнею и слегка приподнял свой стакан воды.
– Среди нас великий изобретатель, он разрешил проблему создания шагающих машин.
Чартней, оставаясь все таким же спокойным и равнодушным, сказал сквозь зубы:
– Тут нет моей заслуги, господа. Идея принадлежит действительно замечательному изобретателю… – он не договорил, встал и, подойдя к окну, словно хотел что-то разглядеть через стекло, добавил после долгой паузы. – Я только технический исполнитель!
– Я думаю, интересно будет осмотреть этого зверя, – проговорил Мартини.
– А если так, то надо идти сейчас. – Кю и его друг встали.
– Мы сейчас соберемся, – сказала хозяйка.
Надвигались мглистые сумерки. Теплый сырой воздух был неподвижен. Вдоль дорог зажглись электрические фонари. Вокруг светлых шаров вились тучи всевозможных насекомых. Компания, принимавшая участие в дружеском ужине у Фишера, приближалась к клубу. В саду в галереях и на высоком подъезде стояли толпы людей. Тишина мало гармонировала с таким многолюдным собранием. Говорили вполголоса, не слышно было ни смеха, ни крика, ни отдельных восклицаний.
– Лекция еще продолжается, – сказал Кю.
– Желающие не могут поместиться в зале, – пояснил Чери.
– Я нисколько не жалею, что мы не попадем туда, – проговорил на ухо Фишеру Мартини.
– Мы можем посидеть здесь, на скамеечке, –