вы основательно отдохнули и теперь можете приступить к работе. Куинслей».
Ниже стояло: «Посылаю вам то, что я приобрел для вас в Париже, и то, чего вы не можете приобрести здесь».
Среди вещей, присланных Куинслеем, было многое, в чем, действительно, нуждалась Анжелика при своих художественных работах, но было и то, что составляло роскошь и носило характер настоящего подарка.
Анжелика пришла в негодование, она не находила слов для выражения своего возмущения; крупные слезы текли из ее глаз.
– Как смеет оскорблять меня этот человек! – повторяла она. – Я больше не могу, увези меня скорее отсюда, мой дорогой Рене, иначе мы все погибнем.
Я успокаивал Анжелику, как умел, и обещал ей завтра же отправиться в окрестности Высокого Утеса и поискать там Ура.
После окончания работ я поднялся пассажирским аэропланом до четвертого шлюза, а там дальше в гору отправился пешком, повстречал много грузовых автомобилей, спускающихся вниз. На них, как и прежде, восседали на кладях люди-обезьяны; это ободрило меня. Я ничего не мог придумать, чтобы вызвать Ура, если бы он в самом деле в данное время находился на Высоком Утесе. Мне оставалось рассчитывать только на случай, и, действительно, счастье улыбнулось мне. На одной из лужаек близ дороги я увидел человека, который охотился на птиц с помощью бумеранга; он замечательно ловко бросал его на громадную дистанцию и жертва его – убитая птица – падала с дерева, а оружие возвращалось к его ногам. Когда я подошел ближе, охотник побежал мне навстречу. Я узнал в нем Ура.
Он радостно меня приветствовал. Лицо его все сморщилось, рот растянулся до ушей; у него на поясе болталось с полдюжины убитых диких голубей. Он прищелкивал языком.
– Вкусно, очень вкусно. Жареный на огне голубь, очень вкусно.
– Вы искусный стрелок, Ур, – похвалил я его.
– Я люблю охоту.
– Какая здесь охота, – сказал я, – вот я бывал на интересных охотах. И я начал ему сочинять все, что мне приходило в голову. Он казался очень заинтересованным. Я старался припомнить рассказы Киплинга и другие, которые я читал в детстве, и излагал их насколько возможно занимательно. Тигр, слон и другие крупные животные играли в них главную роль. Ур слышал кое-что об этих хищниках, но теперь впервые представил их в своем воображении. Глаза его горели увлечением. По-видимому, он никогда не слышал таких историй.
– Где живут эти животные? – спросил он.
– Во многих странах и совсем недалеко, вот за этими горами.
Я показал на снежные вершины налево от Высокого Утеса.
– Я хотел бы побывать там.
– Вас не пустят.
– А вас тоже не пустят. Вы ведь иностранец.
– Вам так здесь хорошо, что вам больше ничего и не надо, – поддразнил я его.
– На маневрах меня очень ругали: я испортил машину; я был не виноват; меня ругали. Это очень обидно. Я здоровый, сильный. Я люблю бегать, охоту; мне здесь скучно.
Я понимал, что Ур представляет прекрасную почву, на которой можно взрастить хорошие плоды, но как это сделать, как к нему подойти, тем более, что действовать надо поспешно?
– У нас на мысу стоят аэропланы, они улетают очень часто. Я не умею править, а то я бы улетел.
Он шел мне навстречу, надо было этим пользоваться.
– А я умею править, – сказал я, – но меня не пустят на Высокий Утес.
– А если бы пустили, вы улетели бы?
Я посмотрел на Ура, не зная, могу ли я ему доверить свою тайну.
– Я улетел бы, если бы вы согласились сопутствовать мне, – ответил я со смехом, как бы шутя.
– А вы взяли бы меня? – с живостью воскликнул Ур.
– Конечно, вы мне очень нравитесь.
– А та красивая дама тоже улетела бы с вами?
– Ну, что мы будем говорить об этом, – прервал я, – этого никогда не может случиться.
Мы продолжали идти стороной от дороги, и я выбирал такие места, чтобы нас никто не мог увидеть. Ур долго молчал. Кожа на его голове двигалась, так что волосы то опускались к бровям, то поднимались кверху. Он напрягал мысль. Наконец он выпалил:
– Поймают – убьют.
Он наклонился к моему уху и, обдавая меня каким-то скверным запахом, прошептал:
– Я знаю, одного из ваших убили в тюрьме. Сторожа были из нашего разряда, только об этом никому нельзя говорить.
«Черт возьми, кого приходится делать нашим доверенным лицом! – подумал я. – Наверно, и на мою жизнь покушался кто-нибудь из этих животных, конечно, по наущению свыше».
Ур как будто проник в мои мысли:
– Мне можете верить. Вы мне понравились еще тогда, когда дали мне шоколад. Вы хороший человек; я полечу с вами.
Мне не оставалось ничего другого, как положиться на это непосредственное, неиспорченное существо.
– Если бы вы могли накануне оповестить меня, что имеется вполне готовый к отлету аэроплан, и если бы вы помогли мне проникнуть на утес, воспользовавшись темнотой ночи, то наш полет мог бы состояться.
– Через ворота нельзя пройти, – возразил Ур.
– Я знаю место, где мы можем подняться по веревке на скалы, надо только опустить ее сверху.
Ур подумал и спросил:
– А глаза и уши?
– Об этом не стоит говорить, мы позаботимся, – отвечал я. Казалось, дело было слажено. Я вынул из кармана сверток табаку и четыре плитки шоколада. Ур взял все это, не отказываясь.
– Мы должны встретиться с вами еще раз, – сказал я ему. – Я поговорю со своими друзьями, может быть, мы придумаем еще что-нибудь новое, но помните, Ур: если вы нас предадите, вы будете убиты. Там же, у нас на родине, вы получите полную свободу и много хороших вещей. Я буду держать вас при себе и буду заботиться о вас, как о самом близком человеке. Вы поняли?
Он поднял руку кверху.
– Ур всегда был честный человек.

ГЛАВА XI

Все было обдумано, все было подготовлено. Настал день, который должен был решить нашу участь. Утром Ур явился ко мне за последними инструкциями. Я был на работе в своих мастерских и встретился с ним в условленном укромном месте.
Он сообщил мне, что завтра утром должен отлетать аэроплан в дальний полет и что он с вечера будет стоять вполне готовый. Нам предстояло захватить его в течение этой ночи. Для того, чтобы не вызвать подозрений, мы все, участники побега, должны были встретиться только вечером.
Боже, как тянулся этот ужасный день! Положительно, стрелки часов не хотели двигаться.
Я возвратился, как всегда, в Колонию и заставил себя поговорить со своим слугой, прогуляться по улицам с самым беспечным видом и даже зайти в клуб. Перед вечером я зашел к Фишерам. Анжелика уже была там. Мы сидели как на иголках, нетерпение овладевало нами. Бездействие в такие минуты кажется невыносимым. Надо было что-то сказать, но мысли путались, и язык не находил нужных слов. Анжелика была бледна, но взгляд ее был решителен и тверд. Она сидела, вытянувшись, гордо приподняв голову кверху. Фрау Фишер вздыхала, беспокойно двигала руками и несколько раз повторила:
– Ах, боже мой, боже мой! Лучше бы вы этого не затевали.
Сам Фишер усиленно тянул свою трубку, громко сопя. Его добрые голубые глаза смотрели на нас с жалостью. Наверное, он разделял чувства своей жены. Детишки забегали в комнату, и Анжелика по очереди перецеловала их. Когда настало время уходить, прощание вышло самое трогательное. Крупные слезы катились из глаз фрау Фишер. Мы долго трясли друг другу руки. Потом мы пошли, не оборачиваясь, так как нам тяжело было видеть наших добрых друзей.
В комнате Анжелики мы попрощались друг с другом, горячо прижавшись и запечатлев нежный поцелуй. Мало ли что могло случиться в эту решительную для нас ночь? Мне начало казаться, что мы совершаем какую-то ошибку, что, может быть, наш план имеет какие-то слабые стороны. Мне стало страшно. Я обнял мою возлюбленную и не решался отпустить ее, но она взяла меня за руки и промолвила:
– Всякие колебания в настоящее время не принесут нам ничего, кроме вреда. Я знаю, мой милый Рене, ты делаешь все это для меня и, конечно, ты боишься за меня.
– Моя дорогая, любимая Анжелика, если бы я шел на это дело один, я не переживал бы ни минуты.
– Тогда ты не должен больше думать обо мне; я не могла бы оставаться в Долине.
С трудом мы оторвались друг от друга. Я поехал один в Новый город, а Анжелика должна была отправиться к Тардье, чтобы там провести время до десяти часов вечера, когда она могла встретиться с Мартини. Посещение ею Тардье было придумано с тою целью, чтобы нас всех видели в различных местах. Мартини из Главного города, вместо того чтобы возвращаться в Колонию, должен был отвезти Анжелику к подножию горы, возвышающейся над Новым городом.
Камескасс, согласно условию, присоединялся к нам там же. Этот месяц он усиленно обучался летанию, так как мы думали воспользоваться этим путем сообщения, чтобы подняться к четвертому шлюзу.
Около девяти часов я был на назначенном месте. Лужайка на уступе горы с видом на залитый бесконечными огнями Город внизу, на озеро, пропадающее в темной дали, расстилалась передо мной. Молодой месяц, стоящий низко над горизонтом, тускло светил. Я укрылся под развесистым деревом и напряженно прислушивался. Звуки городской жизни едва доносились до моего уха; в траве и на листьях чирикали, скрипели и свистели бесчисленные насекомые; пахло зеленью и сыростью. Рядом со мною лежали четыре летательных аппарата и сверток костюмов.
Вот на дороге, пониже лужайки, послышались шаги. Кто-нибудь идет из наших. Кто именно? Но шаги удаляются и звуки замирают. Значит, не они. Проплыл, шурша, автомобиль.
Опять тихо. Вокруг дерева закружилась летучая мышь. Заунывно начала кричать сова.
Рядом что-то захрустело, ветви задвигались, показалась человеческая фигура. Я теснее прижался к стволу дерева. Кто это?
– Рене, вы здесь? – раздался шепот.
– Это вы, Камескасс, – обрадовался я. – Вы так подкрались, что я ничего не слышал.
– Я не опоздал, луна еще не зашла.
– Скоро будет совсем темно, – отвечал я. – Я беспокоюсь об Анжелике.
– Они еще не опоздали, – проговорил Камескасс, осторожно закуривая папиросу – так, чтобы огонь не был виден с дороги. – Ну, как самочувствие?
– Ожидание для меня хуже всего.
Мы шепотом перекидывались словами и замолкали, прислушиваясь.
Сова, по-видимому, поймала мышь, потому что до нас донесся тонкий писк и хлопанье крыльев.
Чу, раздались шаги. Это они.
Прошло несколько минут. Месяц спрятался в облаках, громоздившихся между гор. Темнота охватила нас, и еще более ярко светился внизу Город.
Шелест платья, легкие шаги и тяжелое дыхание запыхавшегося человека. Анжелика шла впереди, за нею едва поспевал Мартини.
– Сюда, сюда, – шептал я ей навстречу.
Мы тесно уселись. Анжелика дотронулась до моей руки.
– Милый, все идет хорошо.
– Нам надо обождать здесь не менее часа, – сказал Мартини.
Разговаривать не хотелось. Я держал Анжелику за руку.
Легонький ветерок шумел в листьях. В Городе все затихло. Здесь рано кончается жизнь.
Что-то треснуло… сухая ветка упала с дерева. Мы вздрогнули. Вдруг едва слышно забили часы: раз, два, три. Одиннадцать!
– Ну, друзья, пора, – сказал Мартини.
Мы начали одеваться. Надели костюмы, ящики с крыльями, головные уборы; раздулись поочередно, и попробовали свои аппараты.
– Я первый!
И Мартини взлетел. За ним Анжелика, потом я и, наконец, Камескасс. Мы круто взяли вправо и понеслись над лесом, один за другим, на небольшом расстоянии. Мы выбрали направление между старыми и новыми шлюзами, как наиболее пустынное и мало посещаемое.
Крылья работали хорошо, и хотя мы круто поднимались кверху, мы не испытывали никаких затруднений.
Прошло около получаса. Мартини стал спускаться. Я взял в сторону, Анжелика последовала моему примеру. Мы подвигались теперь вперед развернутым фронтом. Черный лес кончался, поляна расстилалась под нами серым пятном. Спуск ночью был труден, очень труден. Мы снизились. Мартини опустился первый. Он побежал по земле, а мы все еще кружились в воздухе. Когда мы увидели, где он остановился, мы начали тоже спускаться. Все обошлось вполне благополучно. Мы осмотрелись: вокруг никого. Через несколько минут наши костюмы и приборы были спрятаны между кустами, и мы зашагали вперед. Мы шли гуськом, в том же порядке, как и летели. Все хранили молчание. В отдалении блеснул луч прожектора, и вдруг мы увидели, как яркий блеск света пробежал по зелени опушки.
– Ничего, не бойтесь, угол освещения таков, что луч не доходит до нас. Следующий прожектор не действует: я выключил его. – Остановившись, Мартини знакомил нас с положением.
– Вон там, – он показал налево, – прожектор № 1, поблизости к нему ухо и глаз. Здесь справа – № 3, с ухом и глазом. Мы идем прямо на второй, он приведен мною в негодность, ухо и глаз для нас не опасны. Итак, друзья прямо за мной, ни вправо, ни влево и – полная тишина.
Мы пошли, крадучись, пригибаясь, на цыпочках, не смея дышать.
Прошло более часа. Гладкая поверхность вершины пересекалась складкой, похожей на канаву. Мы ползли по дну ее. Впереди нас стеной возвышалась скала, за нею располагался Высокий Утес.
Когда мы оказались у самой скалы, Мартини остановился, я выступил вперед. Теперь роль вожака переходила ко мне. Чарльз Чартней указал мне издали тонкую линию на сером фоне скал: это была тропинка, ведущая на вершину. Я никогда не был здесь; я тронулся вперед и шел медленно, ощупывая ногой каждый шаг; я держался руками за камни. Узенькая тропинка, на которой помещалась только одна нога, тянулась по трещине скалы все выше и выше. Если бы она не имела такого прямого направления, я давно бы уже сбился: в темноте ничего нельзя было разглядеть.
Тучи низко ползли по небу, среди них проглядывали одинокие звезды. Я думаю, что при дневном свете никто из нас не решился бы подниматься по такой крутизне. Я страшно боялся за Анжелику; если бы она сорвалась, я бросился бы за ней. На каждом шагу я останавливался и протягивал ей руку. Мы были теперь высоко, обрыв справа от нас терялся во тьме лощины. Слева гладкая гранитная стена обдавала нас теплом раскаленного за день камня. Струйки пота катились у меня по лицу…
Внезапно я потерял под руками опору; я нагнулся вперед и почувствовал, что руки уперлись в гладкую поверхность. Мы были у конца тропинки. Мы остановились и стали прислушиваться.
Скоро наше внимание привлек какой-то посторонний звук. Высоко, над нашими головами, на краю отвесного обрыва появилось что-то темное; оно двигалось вправо и влево, то высовывалось, то пропадало. Послышалось шуршанье, и я увидел опускающуюся по стене веревку с широкой петлей на конце. Не говоря ни слова, я сел в эту петлю, веревка натянулась и медленно потащила меня кверху. Руками и ногами я старался отталкиваться от каменного обрыва. Могучие руки Ура поставили меня на ноги рядом с ним; потом мы вытащили всех остальных. Теперь мы огляделись. Внизу под нами, с той стороны, откуда мы пришли, была темнота, с другой, куда мы стремились, был яркий свет. Площадь пространством в квадратный километр была ярко освещена дуговыми фонарями. Ряды ангаров, высеченные в подкове каменной гряды. Ближе к нам возвышались здания, служащие, по-видимому, складами для прибывающих товаров. На конце утеса, выступающего над долиной узким носом, была устроена площадка для взлета аэроплана.
– Вон там. – Ур вытянул руку по направлению крайнего ангара вправо. Все готово.
– Никто ничего не знает? – тихо спросил я.
Ур обернулся ко мне.
– Никто.
Мы смотрели вперед. Слева между зданиями ходил часовой, впереди перед ангарами было совершенно пусто.
Шум падающей воды в шлюзах мешал различать звуки, раздававшиеся внизу. Там прошли три человека. Шагов их не было слышно.
«Наконец-то, – думал я, – мы добрались до цели. Еще четверть часа – и аэроплан унесет нас из этой ужасной Долины». Я вынул часы. Была половина второго. Надо идти.
Я толкнул Ура под бок.
– Ведите, – скомандовал я.
Он пошел, согнувшись, припадая к земле, держась подальше от края обрыва. Мы следовали за ним. Крутой спуск вел на гребень каменной подковы. Мы съехали вниз на корточках. Несколько камней сорвалось из-под наших ног. Мы затаили дыхание, но ничто не шевельнулось во дворе.
По гребню мы добрались до конца подковы и там тихо спустились вниз. Мы скрывались теперь за задней стенкой крайнего ангара. Я выглянул и увидел, что хорошо освещенный двор был совершенно пуст. Высокие фонари лили мягкий матовый свет. Шум водопада неумолчно звучал в ушах. Впереди утеса виднелись громады снежных гор и утопающая в глубине долина.
«Ну, – подумал я, – решительный момент настал, теперь нельзя терять ни секунды». Я шепотом отдал распоряжение:
– Вперед.
Мы бросились в ангар, широко распахнули ворота, схватились за шасси аэроплана и быстро покатили его вперед. Когда он был на площадке, мы стали садиться. Камескасс поднялся первым, за ним Анжелика, Мартини приготовился подниматься, как вдруг послышался крик, и я увидел быстро приближающуюся группу людей; их было четверо.
Длинные тени бежали рядом с ними. Я закричал:
– Скорее, скорее!
Мартини запутался в креплениях. Камескасс запустил мотор, резкий стук его потряс воздух. Анжелика воскликнула:
– Куинслей!
Действительно, первый из приближавшихся был Куинслей. Он несся на своих длинных ногах, размахивая палкой; за ним рассыпным строем следовало трое его спутников. Один из них подскочил к пропеллеру, желая что-то сделать с ним. Ур вступил с ним в единоборство. Он схватил его руками за ноги и, приподняв, грохнул о землю. В это время Куинслей ударил Мартини палкой по голове. Мартини, словно куль, свалился вниз. Я обнажил свой стилет и ринулся на Куинслея. Ур бросился на него с другой стороны.
Тут я услышал крик Анжелики. Камескасс соскочил с аэроплана вниз. Два человека бросились на него. Куинслей протянул над моей головой свою палку. Раздался выстрел. Невольно я оглянулся: к нам приближались еще двое. У одного из них я увидел в руке револьвер. Ур пошатнулся, руки его ослабели, и он упал.
Камескасс отступал перед двумя нападающими, ловко сражаясь с ними каким-то длинным оружием, которого я не мог хорошо различить: так быстро он вертел им вокруг себя.
Как только Ур упал, на месте его появилась Анжелика, она схватила Куинслея сзади за шею. Я ринулся вперед, чтобы пронзить его стилетом. Все это происходило быстрее, чем я описываю – с начала схватки прошло всего несколько секунд. Я понимал, что дело наше потеряно. Надо было убить Куинслея; он вертелся с Анжеликой на плечах, с палкой, протянутой вперед. Я ударил его и почувствовал, что клинок моего стилета вонзился во что-то мягкое. Вслед затем меня схватили сзади; я был оглушен ударом по голове и упал.
Фигура Камескасса пронеслась перед моими глазами: бледное лицо с выпученными глазами, с пеной вокруг рта – он падал куда-то; падал и я. Все стремительно неслось мимо: аэроплан, фонари, люди, земля, горы, все ломалось, раскалывалось, расползалось на части, кружилось и сыпалось песчаным дождем, засыпая меня; и, наконец, темнота и тишина охватили меня.
Потом, – я не знаю, сколько прошло времени, – может быть, минуты, может быть, часы, может быть, дни, – я увидел (нет, про это нельзя сказать увидел и, это было что-то особенное, как будто передо мной пронеслись теневые картины! ) надо мной стоял Куинслей. Гордый, суровый, нахмуренный. Нога у него была забинтована; перед ним на коленях была моя любимая Анжелика; она умоляла о чем-то этого злодея; мимо нас проносили тела убитых или раненых товарищей. Куинслей оттолкнул Анжелику и занес надо мной палку. Анжелика вскрикнула и обвила его колени своими руками. И опять пронеслись перед глазами темнота и холод.
Наступила могильная тишина.

ГЛАВА XII

Я сижу в садовом кресле. Веранда, затененная зеленью, полна солнечных пятен, танцующих на полу и на столе. Ветерок шевелит листьями. Откуда-то доносится мычание коровы. Собака лает у ворот, я вижу ее сквозь щели в листве.
Это – Капи, черный пудель моей старшей сестры. Я узнаю его.
– Капи, Капи! – зову я и удивляюсь своему голосу: хриплый, чуждый мне голос. Кто я и где я? Да, Капи, значит, я в маленьком имении моей сестры.
Собака вбежала на веранду, обнюхала мои ноги и начала ласково повиливать хвостом, смотря мне прямо в глаза.
– Капи, это ты? – спрашиваю я. – Ты узнаешь меня, значит, я Рене Герье? Да, но я не могу припомнить, что было со мной…
Я кладу свою тяжелую голову на руки, опираясь на стол, и хочу сосредоточиться.
Корова мычит, она не дает мне думать. Позвольте, что же было со мной? Нет, я ничего не помню…
Около меня стоит моя сестра. Она участливо смотрит на меня, гладит по голове и говорит:
– Послушай, Рене, может быть, ты что-нибудь скушаешь?
Я вяло соглашаюсь, а когда ем, не знаю, что ем, и сколько. Сестра очень довольна. Сегодня я впервые поел с аппетитом.
– Жозефина, что со мной?
– Ничего особенного, ты просто немного болен и отдыхаешь у меня в деревне. Вот и все.
– Скажи, Жозефина, почему у меня в голове путается все? Я не знаю, что со мной было.
– Ах, братец, не пытайся вспоминать, а то опять заболеешь.
Пауза, томительная пауза.
Она убирает со стола, а я думаю. О чем думаю, не могу сказать.
Так проходят дни. Наконец, в памяти где-то открывается маленький уголок; какие-то образы мелькают там, как звезды сквозь тучи; уголок расширяется, образы движутся со всех сторон; хаос лиц, впечатлений, переживаний… Все занимает свое место, все устанавливается. И вот передо мной грандиозная картина пережитого.
Я вскрикиваю. Отбрасываю от себя несчастного Капи; я становлюсь, верно, таким страшным, что Жозефина бросается от меня в самый дальний угол веранды и там стоит, дрожа всем телом.
– Рене, Рене, опомнись, что с тобой?
– Я опомнился, – рычу я.
Я выбрасываю отдельные восклицания, имена и неоконченные фразы.
– Что это? Анжелика! Несчастный Мартини! Бегите, бегите! Я должен пронзить его стилетом. Я падаю.
Сестра шепчет:
– Опять ухудшение, опять приступ… бред…
Эти слова отрезвляют, меня. Я стараюсь успокоиться. Я подхожу как можно тише к сестре и говорю ей:
– Никакого бреда, никакого буйства, я мыслю совершенно здраво; если я был болен, это прошло.
Она не верит мне и подозрительно смотрит мне в глаза. Я говорю:
– Ну, хочешь, я тебе расскажу все, что случилось до моего отъезда из Парижа или, как ты думала, до моего самоубийства. Ты ведь получила известие, что я бросился в Сену?
Я рассказываю, она удивляется:
– Да, да, это было так.
– В таком случае расскажи мне, что произошло со мной после того, как я вернулся сюда. Сядем.
Сестра опасливо садится рядом со мной.
– Тебя привезли сюда на автомобиле какие-то незнакомые люди. Они сообщили мне, что нашли тебя у дороги, в трех километрах отсюда и в двух от железнодорожной станции. Ты лежал без сознания, и рядом с тобой был небольшой дорожный чемодан.
– Дорожный чемодан! – нетерпеливо кричу я. – Где он?
– Он здесь.
– Хорошо, хорошо, но что же было со мной?
– Ты был в глубоком обмороке. Когда ты пришел в себя, ты не узнавал никого. Доктор признал тебя душевнобольным. Глубокая меланхолия сменялась приступами буйного помешательства. Мне не оставалось ничего другого, как поместить тебя в психиатрическое заведение. Ты пробыл там полгода. Теперь, когда положение твое улучшилось и припадки прекратились, тебе разрешили переехать ко мне.
Я слушаю дальше, я вскакиваю, трясу мою сестру за руку и кричу:
– Чемодан! Скорее покажи мне чемодан.
Я тащу ее за руку.
– Не туда, не туда, он находится у меня в спальне… вот он.
Мой парижский чемодан, побывавший в Долине Новой Жизни. Он опять передо мной. Сестра протягивает ключ. Руки мои дрожат, я не могу попасть им в замок.
– Деньги я вынула из него, – говорит сестра, – положила их в банк на твое имя. Извиняюсь, что я так распорядилась.
– Черт с ними. А мои бумаги, часы? А это что? Боже мой, томик Пьера Бенуа – «Прокаженный король»! Как это было давно!
Я хватаю эту священную для меня книгу.
Вот все, что осталось от моей любимой Анжелики. Где она? Что с ней? Быть может, все это был сон… Быть может, действительно это бред сумасшедшего? Но этот томик – свидетель нашей любви и наших пылких ласк.
Теперь я просиживаю с ним по целым дням.
Я прочитываю строку за строкой, страницу за страницей; каждая из них будит воспоминания. Я осматриваю бумагу этой книги; вот к этому месту притрагивались пальцы Анжелики; тут между страниц лежит какая-то веточка с маленьким засохшим листочком: это она заложила место, где мы остановились, когда на веранду вошли Мартини и Фишер. А переплет, красный коленкоровый переплет – на нем видны брызги дождя, долетавшие к нам в окно. Вот пятнышко: сюда упала косточка вишни, которую ела Анжелика.
Все эти милые, незабываемые мелочи. Я никогда не расстанусь с этой книгой.
Но что это?! Почему переплет сбоку надорван? Я долго и внимательно рассматриваю это место. Тоненький край белой бумажки едва выступает из этой трещины. Осторожно, ногтями, я пытаюсь извлечь бумажку.
Небольшой, согнутый пополам лоскуток выскальзывает из моих пальцев и летит на пол. Я поднимаю, развертываю…
Письмо Анжелики.
Размашистым почерком набросано несколько строк:
«Рене, дорогой, милый, не сердись на меня: я сделала то, что сделала бы всякая любящая женщина на моем месте. Я люблю тебя, и всегда буду любить. Тот, кто нас разлучил, будет наказан, я отомщу за тебя и за Леона. Если когда-нибудь…»
Записка на этом прерывалась.
Что она хотела сказать? Что случилось в этот момент, что помешало ей? Никогда, никогда я не узнаю об этом. Любимая, как могла ты решиться спасти меня, пожертвовав собой! В тысячу раз было бы лучше, если бы мы погибли вместе. На какие муки ты идешь? Что испытаешь, прежде чем совершится твоя месть? Унижение, милость Куинслея, а может быть… Нет, нет, я не могу вынести этой мысли.
Ты говоришь, чтобы я не сердился: так поступила бы каждая истинно любящая женщина. Может быть. Но подумала ли ты, какие страдания будут уделом истинно любящего тебя Рене?


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Я выпустил в свет первую часть переданной мне рукописи Рене Герье под названием «Долина Новой Жизни». В ней автор рассказывает, каким образом он попал в долину в Гималаях, описывает свою жизнь там и любовь, пробудившуюся в нем к Анжелике Гаро, завезенной туда обманным путем правителем этой страны – Максом Куинслеем. Рене Герье подробно останавливается на технических усовершенствованиях и научных достижениях, которыми так богата эта, отрезанная от всего мира, страна. Повествование заканчивается описанием неудачного побега и возвращением героя на родину, во Францию. Дальнейшая судьба Анжелики, Куинслея и всех оставшихся в Долине Новой Жизни была неизвестна.
Теперь, благодаря слепому случаю, я могу удовлетворить любопытство своих читателей. Они узнают все, что разыгралось в Долине за последующие два года. Тайна ее, может быть, не будет казаться им слишком загадочной.

ГЛАВА I

Завывание и рев ветра, переходившие по временам в пронзительный свист, удары, сотрясающие все здание, треск и стук, хлопанье дверей – вся эта дикая какофония напоминала бурю на море. Но Анжелика Гаро не обращала никакого внимания на то, что происходило вне маленькой комнатки, в которой она была заключена уже третий день. Бледная, с непричесанными волосами, распущенными по плечам, с блуждающим взором глубоко запавших прекрасных глаз, она день и ночь металась по комнате; иногда она останавливалась и заламывала руки, иногда бросалась на узенькую кровать, зарывшись лицом в подушку, и тело ее содрогалось от рыданий.
Какие мысли обуревали ее? Навряд ли это были какие-либо законченные мысли. Это были обрывки мыслей, отдельные фразы, слова. В голове мадам Гаро бушевала буря, подобная той, какая сотрясала небольшой домик.
Шли день за днем, ночь за ночью. Темные тучи заволакивали небо и с бешеной быстротой, клубясь и извиваясь, неслись низко над землей, посылая бесконечные потоки воды, подхватываемые ветром. Ночь казалась еще страшнее.
Лишь к вечеру третьего дня ветер начал стихать, тучи внезапно разошлись, проглянуло солнце, и на темном небе повисла яркая радуга. Но дождь, не переставая, лил до утра.
Мадам Гаро, окончательно обессиленная, свалилась на кровать и заснула мертвецким сном.
Когда она проснулась, то ничего не могла понять. Сквозь окно светило солнце, на полу рисовался светлый четырехугольник. Было тихо. Она долго сидела не шевелясь, уставившись в одну точку. Потом как будто мороз пробежал по ее спине, она вздрогнула и, вскочив, подбежала к окну. Решетка в нем была сверху донизу; все, что она могла увидеть, – это склон горы, покрытый увядшей желтой травой. Мадам Гаро поднесла руку ко лбу; она старалась сосредоточиться, чтобы отдать себе отчет в происшедшем.
Побег не удался. Все убиты. Если она спасла Рене, то какой ценой? Ценой унижений, просьб, ценой обещаний. Увы, обещаний… В какой бы форме они ни были сделаны, это – обещания…
Мадам Гаро обвела комнату взглядом, как бы прося себе снисхождения у безмолвных свидетелей ее горя – немногочисленных предметов, стоящих в ее тюрьме.
«Что я могла сделать? – думала она. – Куинслей, взбешенный попыткой побега и разъяренный нанесенной ему раной, готов был убить Рене. Как могла я его умилостивить? Никакие слова не действовали. Я должна была решиться на что-либо особенное, и я решилась… Собственно говоря, я ничего не обещала, я только намекнула – и этого было достаточно… Какой ужас! Я ненавижу Куинслея, и я сделала вид, что могу изменить к нему свое отношение, что я могу… Но пусть будет спасен Рене, я отомщу за свой позор, за все наши страдания».
Вдруг взгляд мадам Гаро пугливо скользнул по стенам. «Боже мой, мои мысли могут сделаться доступны Куинслею. Тут, наверное, есть все эти ненавистные изобретения, которые делают жизнь невозможной. При посредстве их мысли становятся известными для посторонних».
Несчастная молодая женщина осторожно ощупала шею и убедилась, что предохранитель висит на шнуре. «Какое счастье, – подумала она. – Мы должны быть вечно благодарны изобретателю этого прибора. Благодаря ему Куинслей не сможет узнать о моих замыслах! «
Ноги ее так дрожали от волнения, что она опустилась на стул.
«Можно ли верить обещаниям этого ужасного человека? – думала она. Выздоровеет ли Рене? А этот страшный удар электрической палкой! Он сразу парализовал его… Куинслей не боится за состояние его здоровья, психическое же равновесие навряд ли скоро восстановится… Какая злая усмешка скользнула по лицу этого человека, когда он произносил свой приговор! Возможно, уверенность в неизлечимости играла видную роль в его решении отправить Рене во Францию. Несчастный, несчастный Рене! Я одна виновница всего случившегося».
Мадам Гаро не могла плакать, спазм сжал ей горло. Она ходила по комнате, тяжело волоча ноги. Мысли ее унеслись далеко, в Париж, где она встретилась с Куинслеем; ей ясно припомнился тот вечер, когда она оказалась в неизвестном доме в предместии столицы, где ее усыпили, чтобы привезти сюда.
«Бедный Леон, какая судьба ожидала тебя здесь! Мрачная таинственность витает вокруг твоей смерти. Эта смерть – дело рук Куинслея».
Молодая женщина была так полна своими воспоминаниями, что не заметила, как в комнату вошел человек, по-видимому, слуга, и поставил на стол стакан с напитком и тарелку с таблетками. Этот человек являлся и в предшествующие дни, в определенные часы, но мадам Гаро никогда не замечала его. Она пила воду из крана и не притрагивалась к пище. Таким образом, успокаивающая сила таблеток не влияла на нее, а внушение с приказанием успокоиться не доходило до ее сознания благодаря тому, что у нее имелся предохранитель. Теперь в организме мадам Гаро наступила реакция. Буря пронеслась. Тихое раздумье овладело ею. Даже приход незнакомого человека не прервал нити воспоминаний.
… Она была одинока и беспомощна в руках Куинслея, правителя Долины Новой Жизни. И вдруг все сменилось надеждой; Рене Герье принял в ней такое живое участие… Все подробности их знакомства, все разговоры, слова, прогулки, счастье любви – все пронеслось в голове мадам Гаро. «Как я была счастлива, – думала она, и ужасы этой страны, с ее изобретениями и усовершенствованиями, каких не видел свет, с ее людьми, выращенными в инкубаториях, с ее механическими глазами и ушами, наблюдающими за каждым шагом, с ее внушителями, проникающими в голову, казались ей ничтожными в сравнении с тем счастьем, которым она обладала и которого теперь лишилась навсегда, по собственной своей вине, по собственному своему капризу. Разве мы не могли жить здесь, в Долине? Зачем я придумала этот побег, зачем я настаивала на нем, хотя все мы были убеждены, что не сможем осуществить его? Я видела, что Рене колеблется, что он боится, и тем не менее я заставила его принять решение. Он не должен был соглашаться со мной. Он осторожный, умный, я же только женщина, живущая чувствами. Если бы не прибытие Камескасса, которого так неожиданно привез сюда Куинслей, пожалуй, ничего бы и не случилось. Он повлиял на Рене больше всех. Этот решительный человек не желал оставаться здесь, и вот… он поплатился жизнью за свою решительность. А Чарльз Чартней? Он первый подал мысль о возможности побега, однако, хитроумный англичанин, он предпочел остаться в безопасности и теперь здоров и невредим. Бедный, славный Мартини, какой у него был страшный вид, когда его, раненого, уносили на носилках! Все лицо в крови, на руках раны. Он и Камескасс дрались как львы. А Ур, этот человек-зверь, положивший за нас жизнь?»
Картина борьбы ожила в ее памяти, и она задрожала мелкий дрожью, стуча зубами.
«Рене, Рене! – простонала она. – Мой возлюбленный, ты геройски сражался, и если бы не электрическая палка Куинслея, вышел бы победителем. Ты упал на землю, как сраженный молнией, твоя неподвижность поразила меня, я думала, что ты мертв. Как звала я тебя, как старалась вернуть к жизни! А этот негодяй! Злоба душила его, еще одно мгновенье, и он поразил бы тебя новым ударом, но я обвила своими руками его ноги, я рыдала, валялась перед ним на земле, молила, и вот вымолила тебе пощаду».
Мадам Гаро выпрямилась на стуле и так сжала руки, что суставы пальцев хрустнули. Ничего, час мщения наступит, надо только убедиться, что Рене отослан во Францию.
Она решительно встала и, подойдя к столу, осушила до дна стакан принесенного ей напитка. После этого она привела в порядок свой костюм и прическу. Почувствовав голод, проглотила несколько таблеток. Быстро наступившее успокоение и прилив бодрости позволили ей спокойнее обдумать положение. Ясно, что она должна действовать очень осторожно и хитро, чтобы привести свой план в исполнение. Убить всемогущего Куинслея – нелегкая задача, тем более, что при выполнении ее она могла рассчитывать теперь только на свои силы. Из прежних знакомых, которые могли оказать ей помощь, никого не осталось в живых. Добрый Фишер и его жена, конечно, не годились для этого дела…
Мадам Гаро начала обдумывать подробности своего плана, но скоро убедилась в том, что мысли ее путаются. Ее стало клонить ко сну. Таблетки подействовали, она не могла более противиться непреоборимому желанию прилечь на кровать. В ту же минуту она заснула и проспала ровно сутки.
Судя по солнечному четырехугольнику на стене, мадам Гаро проснулась очень рано. Часы давно стояли, и она не могла точно определить время. Обычные привычки вернулись к ней. Она занялась своим туалетом и тут только впервые заметила, в каком печальном состоянии находилось ее дорожное платье. Повсюду были видны следы опасного путешествия перед побегом и лютой борьбы, которую ей пришлось выдержать.
В маленьком несессерчике, брошенном на столе, она нашла все необходимое для починки своего костюма. Мадам Гаро принялась шить, а голова ее все время работала в одном направлении, стараясь разрешить интересующие ее вопросы: сколько времени она пробудет в этом заключении и какой будет дальнейшая ее судьба, где находится ее дорогой Рене и что с ним?
Когда вошел слуга и поставил на стол кофе и несколько сухарей, мадам Гаро обратилась к нему:
– Скажите, где я нахожусь сейчас?
Слуга, высокий и худой, с лицом, похожим на лица всех жителей Долины, ничего не ответил и только покачал головой, давая понять, что он не может говорить.
– Могу я видеть Куинслея? – снова спросила мадам Гаро. Слуга опять покачал головой и, не дожидаясь дальнейших расспросов, вышел из комнаты.
«Конечно, я арестована, – решила молодая женщина. – Сколько же времени Куинслей собирается продержать меня в заключении? Вернее всего, я нахожусь где-нибудь около Высокого Утеса. Хотя я плохо помню, что произошло после всей этой потрясающей ночи, тем не менее убеждена, что Рене находится где-нибудь неподалеку. О, если бы хоть раз взглянуть на него! Как я буду рада, если мой возлюбленный оправится от всех этих ужасов, сможет счастливо зажить во Франции! Я же поставлю крест на свою жизнь. Десять лет я дожидалась Леона для того, чтобы не свидеться с ним даже перед его смертью… Я полюбила тебя – для того, чтобы навсегда утерять через несколько месяцев счастья. Судьба меня преследует. Единственное утешение месть. Я отомщу за всех нас и освобожу Долину от тирана». – Мадам Гаро отерла слезы. Она начала обдумывать всевозможные детали, вырабатывать тончайший план действий.
Раздался резкий, короткий стук в дверь.
– Войдите.
На пороге стоял Куинслей. Высокий, в темном изящном костюме. Он слегка наклонился вперед и смотрел пронизывающе; губы кривились от едва заметной улыбки.
– Мадам, я надеюсь, вы настолько оправились, что можете принять меня?
Мадам Гаро, попятившись, отодвинулась в самый дальний угол комнаты. Через мгновенье ее охватило страстное желание вцепиться в длинную шею этого ненавистного человека, задушить его. Пальцы ее судорожно сжимались, взгляд выражал злобу и решительность.
Куинслей пододвинул к ней стул. Он заметно прихрамывал на левую ногу.
– Я вижу, – усмехнулся он, – вы готовы поговорить со мной. Вы так ясно выражаете все, что у вас на душе! Это облегчает мою задачу.
Он сел без приглашения, несколько поодаль и, рассматривая свои белые худые руки, начал:
– Вы ненавидите меня, вы горите желанием отомстить мне. Все это понятно. В настоящее время я не претендую ни на какое другое чувство, хотя, если вы подумаете, вы убедитесь, что я никогда ничего не сделал вам худого. Может быть, я виноват в том, что с первого взгляда… с первой встречи стал относиться к вам очень хорошо?.. Я делал все, чтобы угодить вам. Не моя вина, что выходило иначе. – Заметив нетерпеливый жест мадам Гаро, он поспешно сказал: – Не буду. Хочу только сказать, что и впредь обещаю делать для вас все возможное, чтобы облегчить вашу жизнь здесь. Единственное, чего вы не можете от меня требовать – это того, чтобы я отправил вас из Долины. Кто попал сюда, тот остается здесь на всю жизнь. Конечно, я не говорю о том, что произойдет, когда Ворота откроются, то есть, когда туннель будет открыт… Тогда, естественно, все получат свободу, ибо мир будет принадлежать нам. Если я делаю исключение для вашего протеже, мсье Герье, то это потому, что состояние его в настоящее время таково, что он мне не нужен и он для меня не опасен.
– Что вы хотите этим сказать? – воскликнула мадам Гаро.
– Я говорю, что мсье Герье, возвратившись во Францию, не может быть мне опасен. В этом ночном приключении он сильно пострадал, но, пожалуйста, не беспокойтесь: жизни его ничто не угрожает. Психика у него расстроена, правда, но я убежден, это пройдет.
Мадам Гаро перебила его:
– Скажите, когда вы намерены отправить Рене во Францию?
Куинслей ответил уверенным тоном:
– О, в самом скором времени. Я не буду его здесь задерживать.
Заметив на лице молодой женщины выражение недоверия, Куинслей произнес обычным для него тоном гипнотизера:
– Если вместо того, чтобы наказать Рене Герье, я отправляю его на родину, то делаю это, чтобы исполнить ваше желание. Надеюсь, вы могли убедиться за время нашего недолгого знакомства, что я не люблю и не умею отходить от раз принятого решения?
Мадам Гаро, наконец, переборола чувства, обуревающие ее, и, вспомнив только что выработанный ею план действий, постаралась смягчить выражение своего лица. Но это ей плохо удавалось, так что слова ее – «Как вы любезны, мистер Куинслей, я, право, вам очень обязана и никогда этого не забуду», заставили Куинслея на мгновение бросить на нее острый, пронизывающий взгляд.
– Каждый человек, в конце концов, все делает для себя, – холодно сказал он. – Я перейду к цели моего прихода. Всякая попытка к побегу, кем бы она ни была предпринята, должна быть наказана. Все виновники этого преступления, а с точки зрения законов нашей страны это преступление, – уже понесли то или иное наказание. Некоторые из них поплатились жизнью, другие, конечно, отбудут тюремное заключение. Я говорю о Мартини. Вы не можете быть исключением, хотя я лично, прошу вас верить, мадам, делаю все, чтобы смягчить вам наказание. Поэтому-то вы и провели в этой комнате почти четверо суток. Это был период следствия, я сам веду его. Я вас не допрашиваю, потому что это мне не нужно, я все знаю и так, без допроса. Теперь вы отправитесь в заточение, но пусть вас не пугают эти слова. – Куинслей приподнял голову и, не сводя глаз с лица сидящей против него молодой женщины, продолжал: – Для вашего заточения я назначил вам вашу бывшую квартиру в Колонии. Вы будете под домашним арестом. На деле вам будет предоставлена почти полная свобода. Семейство добрых Фишеров поможет вам пережить происшедшее. – Сказав это, Куинслей на несколько секунд перевел взгляд на свои выхоленные руки и, помолчав немного, вдруг встал со стула. – Мадам, вы убеждаетесь, что правители не всегда могут делать то, что хотят. Мое искреннее желание делать вам одно лишь хорошее, а между тем я должен привести в исполнение наказание. Власть накладывает тяжкие обязательства. – Он усмехнулся, сделав два шага по направлению к мадам Гаро, и, протягивая руку, промолвил: – Вы не осудите меня, вы поймете. Вам назначено наказание самое легкое, так сказать – наказание на бумаге.
Мадам Гаро встала и, приблизившись к своему посетителю, слегка дотронулась до его руки.
– Благодарю вас, я вижу, что вы ко мне хорошо относитесь. – Губы ее задрожали, она быстро обернулась к окну, чтобы скрыть выражение своего лица. Куинслей провел рукой по своему высокому лбу.
– Надеюсь, вы разрешите заехать к вам узнать о вашем здоровье и, если понадобится, помочь вам, если в чем будете нуждаться? – произнес он глухим голосом. – Не пугайтесь, этот визит будет не скоро. Я понимаю вас. Прощайте. – Сказав это, он вышел, тщательно закрыв за собой дверь.
Молодая женщина долго стояла у окна. Плечи ее тряслись от сдерживаемых рыданий.
Под вечер в дверь постучали. Вошел обычно безмолвный слуга. Теперь он приобрел дар слова.
– Мадам отправится сейчас в Колонию на аэроплане. Я буду ее сопровождать. – Он вышел, чтобы дать ей возможность собраться.
Не прошло и четверти часа, как аэроплан, небольшой, красивый, весь блестящий в лучах заходящего солнца, стоял на хорошо утрамбованной дороге, проходящей среди двух рядов каменных одноэтажных строений.
Мадам Гаро огляделась. Она вышла на высокое каменное крыльцо. Направо вдали виднелись темные скалы, окружающие Высокий Утес, налево спускался к самым домам откос горы, а прямо впереди, на значительном пространстве, чернела опушка леса. Воздух был прохладен. Шум водопада не доносился сюда.
Слуга вежливо предложил ей войти в закрытое купэ аэроплана, но она обратилась к нему с вопросом.
– Могу я узнать, что это за здания? – она указала на окружающие постройки. – Где мы находимся?
– Это карантинный поселок для прибывающих извне. Здесь производится дезинфекция товаров и предметов. Осторожность в этом отношении должна быть самая тщательная.
Мадам Гаро легко поднялась по ступенькам небольшой лестницы к открытой двери аэроплана и оказалась в маленьком изящно отделанном купе. Слуга захлопнул дверь, закрыл ее на особый предохранитель и сказал что-то в переговорную трубку пилоту.
Аэроплан помчался по дороге.
Мадам Гаро была очень удивлена тем, что аэроплан как будто не может взлететь.
– Что это значит? – спросила она своего провожающего. – Почему мы не поднимаемся?
Тот отвечал:
– Это новый тип машины, комбинация автомобиля с аэропланом. Теперь мы несемся по дороге, но когда нужно, пилот увеличит площадь крыльев, и мы взлетим.
Мимо окон мелькали стволы голых деревьев, желтые листья метались вокруг, поднятые ураганом стремительно мчавшегося экипажа.
Лес кончился. По склону, вниз, вилась широкая дорога. Горные вершины, голые каменные глыбы, а сзади них – поднимающиеся к небу снеговые шапки тлели, как угли, красным огнем от лучей невидимого уже здесь, внизу, солнца.
– Замечательное зрелище, – заметил слуга. – Его можно наблюдать не особенно часто.
По-видимому, этот человек охотно делился своими впечатлениями, и его молчание в первые три дня объяснялось строгим приказанием Куинслея.
Мадам Гаро безразличным взглядом остановилась на редком явлении природы.
«Что может быть теперь интересного для меня? – думала она. – Все позади. Все милые сердцу люди безвозвратно потеряны. Жизнь лишена смысла. Если бы не план, который я, клянусь, выполню, я открыла бы этот предохранитель на дверях и выбросилась бы из экипажа. Но нет, пока я не могу сделать даже этого. Мой любимый, мой единственный еще находится под властью Куинслея».
Аэроплан совершенно незаметно оказался высоко над горой. Зелень полей, кусты, небольшие постройки – все это тонуло уже где-то в глубине. Казалось, не аэроплан поднимается кверху, а все, что под ним, уносится куда-то в бездну. Сиреневые сумерки, как вуаль, заволакивали пространство. В глубине были видны бесчисленные огни Нового Города, отражавшиеся в стальной поверхности озера. Дамба, канал и дороги едва намечались в густеющей с каждой минутой темноте.
«Что было четыре дня тому назад? Тогда были надежды, я верила в счастье. Там, над городом, в лесу, мы сошлись все вместе, чтобы пуститься в наше смелое путешествие. Мы неслись, как птицы, на собственных крыльях. Мы стремились к счастью. Бедный Камескасс, бедный Ур! Несчастный Мартини, оправится ли он от своих ран? Стоило ли им рисковать? Для меня и Рене не было иного выхода. Жизнь Рене не была бы здесь в безопасности, каждый день ему надо было ожидать новых козней со стороны Куинслея. Я сыграла злую роль в жизни моего возлюбленного, но я отомщу».
Впереди, над горизонтом, пылало зарево от городских огней, оно поднималось все выше и выше. Линии огней, скрещивающиеся, расходящиеся, появлялись внизу и пропадали, чтобы смениться новыми. Быстрый полет уносил их назад, в темноту. Теперь внизу мелькали только отдельные огоньки, да по небу скользили яркие лучи прожекторов несущихся навстречу летательных машин.
Слуга, поняв, что спутнице не до разговоров, прильнул к стеклу. Мадам Гаро отдалась своим мыслям. Они были печальны и однообразны; как темнота окружающей ночи.
Скоро показались огни Колонии.
Аэроплан опустился так же незаметно, как поднялся.
Знакомая картина: дома с палисадниками, сзади них – сады. Вот большое здание клуба, а вот дом, где жил Рене. Боже, как все изменилось! Кажется, все стоит на своем месте, все то же самое, а между тем все чуждо, мертво, внушает сплошной ужас.
Прошла неделя. Томительная, бесконечная. Уютная, прекрасно обставленная квартирка мадам Гаро представлялась ей страшной тюрьмой. Каждый угол, каждая вещь, каждая мелочь напоминала ей минуты счастья, которые она проводила здесь со своим дорогим Рене. Охотно она убежала бы отсюда, но вечно торчащий на лестнице страж напоминал о том, что она лишена свободы. Если бы ее заключили в какой-либо каземат, она легче переносила бы свое заточение.
Мадам Гаро постаралась, насколько могла, изменить обстановку. Одни вещи переставила, другие выкинула совсем и, тем не менее, не могла справиться с гнетущим ее настроением. Она снова едва не впала в то мрачное, полубезумное состояние, в котором находилась в первые дни после неудачного бегства. Она боролась с собою в убеждении, что должна сохранить здоровье и ясный ум для выполнения своего плана.
На восьмой день мадам Гаро увидела входящего в ее гостиную Фишера; она бросилась к нему на шею, как к родному, и разразилась рыданиями.
Ученый-химик казался очень смущенным. Глаза его наполнились слезами. Одной рукой он слегка обнял мадам Гаро за талию, а другой тщетно пытался найти носовой платок.
– Успокойтесь, успокойтесь, – говорил он дрожащим голосом. – Не надо… Все пройдет. Мне очень вас жалко. Успокойтесь!
Наконец, он нашел платок, вытер им глаза и, утешая молодую женщину, гладил ее своей большой рукой по голове. Вся его крупная фигура выражала отцовскую нежность и доброту.
Мадам Гаро начала успокаиваться и сквозь рыдания, наконец, выговорила:
– Боже мой, как я несчастна!
Фишер посадил ее на диван и успокаивал, как успокаивают ребенка. Он говорил ей какие-то ласковые слова, брал за руки, улыбался.
Успокоившись, она передала со всеми подробностями путешествие к Высокому Утесу, захват аэроплана. Она не утаила ничего. Фишер внимательно слушал; лицо его отражало те чувства, которые он переживал.
– Боже, что вы вынесли, бедная моя девочка! – проговорил он взволнованно. – Дорогая Анжелика, позвольте мне называть вас так! Я принес вам благую весть: вам разрешены прогулки, вы можете проводить у нас в семье все время. Моя жена горит желанием видеть вас. Я думаю, вы должны воспользоваться этим разрешением. Не будем терять времени, отправимся сейчас.
Мадам Гаро не заставила себя долго ждать. Когда вышли на улицу, Фишер заметил, что она изящно одета, а лицо ее сильно припудрено. Он удивился. Как такое глубокое отчаяние, которое он только что видел, уживалось в этой женщине с заботами о наружности? «Привычка – вторая натура», – резюмировал он свои мысли.
Анжелика шла по знакомым ей улицам; ей казалось, что она проходила здесь бог знает когда. Как будто целая вечность отделяла ее от недавнего прошлого…
Какую встречу устроила ей семья Фишер! Фрау Фишер обнимала ее, целовала и причитала так, будто она возвратилась с того света. Дети окружили ее со всех сторон и, хватая за платье, тянулись, чтобы поцеловать милую тетю Анжелику.
Трогательная сцена продолжалась бы долго, если бы не вмешался сам Фишер. Он боялся, что все это может плохо подействовать на расстроенные нервы гостьи.
– Ну, ну, довольно. Дети, вы замучите тетю. Анна, ты хорошо сделаешь, обратился он к жене, – если дашь чего-нибудь успокоительного. У нас в аптечке найдется бром и валериана. Если выпьешь и сама этого лекарства, тоже будет нелишне.
Фишер ходил по комнате, сосредоточенно потягивая короткую трубку, а жена суетилась уже, подавая лекарство и накрывая на стол. Дети уселись чинно в ряд на стульях и пристально рассматривали Анжелику, как будто видели на ней что-то интересное, новое, чего они не замечали раньше…
– О, я знала, что из вашего намерения не может выйти ничего хорошего. Мое предчувствие редко меня обманывает, – говорила хозяйка. – Когда я прощалась с вами, я думала, что мы никогда не увидимся. Могло окончиться хуже. Как я рад, что вы живы и здоровы. А мсье Герье, он поправится и, кто знает…
Фишер заметил, что лицо мадам Гаро нахмурилось, губы задрожали. Он сказал:
– Поговорим о чем-нибудь другом. Ты должна поскорее угостить нас кофе, мы отправимся прогуляться.
Фрау Фишер поняла свою ошибку и резко изменила тему разговора. Она говорила о детях, о хозяйстве, о знакомых, о чем угодно, чтобы только отвлечь Анжелику от ее грустных воспоминаний.
Хотя кофе был прекрасно сварен, печенье приготовлено мастерской рукой хозяйки, мадам Гаро уделила этому очень мало внимания. Эта милая семья, которую она прежде так любила, почему-то раздражала ее теперь. Вернее всего, это было связано с прошлым, с тем, что тут все напоминало о Рене. Она была очень рада, когда снова оказалась на улице с Фишером.
Прохладный воздух, теплое осеннее солнце бодрили ее, а звуки какой-то музыки, четкие и ясные, долетающие откуда-то издалека, напоминали ей что-то давнишнее, забытое, печальное и в то же время милое.
Фишер шел молча, и это особенно нравилось Анжелике. Она ни о чем не думала. Мозг ее устал и не способен был к какой-либо работе.
На обратном пути они прошли мимо дома, где жил Герье. Около калитки кого-то ожидал автомобиль.
Мадам Гаро остановилась, как вкопанная, так что спутник ее долго еще не замечал, что идет один. Он возвратился.
– Я хочу войти туда, – мадам Гаро показала на дверь квартиры Герье.
– Зачем?
– Я хочу, – упрямо ответила Анжелика.
– Попробуем, может быть, нам позволят.
Они вошли в открытую дверь и, никого не встречая на пути, прошли в столовую и оттуда – в кабинет. В столовой все было без перемен. Кабинет весь был завален разными вещами. Многие книги сняты с полок шкафов, на столах лежали большие свертки, перевязанные бечевками. На полу, в открытом чемодане, в беспорядке были набросаны какие-то вещи. Мадам Гаро остановилась посреди комнаты; ее широко открытые глаза были прикованы к этому чемодану.
– Вещи Рене, – прошептала она едва слышно. В комнату вошел бывший слуга Герье. Он, видимо, был очень удивлен появлением посетителей.
– Мне приказано собрать вещи мсье Герье… Наиболее ценные для него… Разрешено отправить только один чемодан. Я не знаю, что для него более ценно, – сказал он.
Слуга замолчал в ожидании ответа.
Мадам Гаро вдруг страшно заволновалась.
– О, дорогой герр Фишер, вы должны направиться с ним наверх в спальню, чтобы помочь ему выбрать что надо.
Фишер растерянно посмотрел на нее, но, поняв настойчивый взгляд, устремленный на него, повиновался.
Как только они вышли из кабинета, мадам Гаро бросилась к письменному столу, схватила лежащую здесь книжку в красном переплете, роман Бенуа «Прокаженный король». Она хотела что-то написать на странице книги. «О, нет, нет, это не годится, сейчас же заметят». Тогда, надрезав ножом край обложки, она быстро написала карандашом на кусочке бумаги несколько слов, и в этот момент услышала чьи-то шаги. Она хотела порвать бумажку, но внезапно изменила свое намерение и сунула ее в щель, сделанную в переплете книги.
Она успела еще подбежать к чемодану и бросить туда книгу; тотчас дверь открылась, и на пороге появился незнакомый человек. Он удивленно осмотрел мадам Гаро с головы до ног.
– Зачем вы здесь? Сюда запрещено входить кому-либо из посторонних. Мадам Гаро собралась что-то ответить и не успела: слуга и Фишер вернулись.
Незнакомец увлек слугу в коридор; оттуда послышался их возбужденный разговор.
Мадам Гаро схватила Фишера за руку и потащила вон из комнаты.
В прихожей Фишер вырвался из ее рук и, открыв дверь в коридор, сказал, стараясь придать своему голосу спокойствие:
– Я посоветовал вам, что надо отправить. Мне кажется, все это уместится в чемодан А теперь, простите, мы должны идти.
Он догнал свою спутницу у калитки. Мадам Гаро была сильно взволнована.
– Кажется, я сделала нечто безумное. Я написала Рене записку; если ее найдут, Куинслей узнает мои намерения. Фишер осторожно пожурил ее.
– Вы поступили опрометчиво, но опасения ваши преувеличены. Неужели вы думаете, что Куинслей не понимает вашего теперешнего настроения?
Мадам Гаро была неутешна. Ей казалось, что она потеряла способность правильно мыслить, правильно действовать.
– Я не подумала о механических глазах.
Фишер успокаивал ее как мог.
– Вы ничего не сделали такого, что могло бы ухудшить ваше положение, или положение Рене, если даже записка будет найдена. Механические глаза, может быть, не действуют: Мартини перед побегом основательно попортил эти приспособления.
Весь вечер мадам Гаро провела на своей квартире в тоске и унынии, которые по временам настолько усиливались, что она громко стонала от боли, сжимающей сердце.

ГЛАВА II

Мартини надел пальто и вышел на небольшую открытую веранду.
Кто не видел его эти четыре месяца, прошедшие после неудавшегося побега, тот его не узнал бы. Он сильно изменился. Лицо пожелтело и осунулось, глаза не блестели обычным оживлением, а на голове и в усах появилось много седых волос. Он стал горбиться и от этого казался еще меньше ростом. Платье висело на его исхудавшем теле.
Был полдень, и солнце приятно пекло, хотя воздух оставался холодным.
Перед верандой, за небольшим садиком, расстилался луг, круто сбегающий вниз. По нему кружилась извилистая дорога; из-за пригорка выглядывали крыши поселка – там, внизу, в глубокой впадине были расположены шахты. Вдали темнели гряды высоких гор с голыми скалистыми вершинами.
Домик, в котором была отведена квартира для Мартини, стоял на площадке, вырубленной в откосе горы. Повыше ее, на следующей такой же площадке, возвышалось шестиугольное здание в виде усеченной пирамиды – станция механических ушей, глаз, внушителя и телефона.
Мартини не ходил дальше веранды. Ему не хотелось встречаться с кем-нибудь.
Это уединенное место отвечало его настроению. Для здоровья он старался проводить несколько часов на воздухе и на солнце.
День выдался хороший. Мартини чувствовал, что мысли его, до сих пор вялые и несвязные, делались более определенными и живыми.
Он остановился, долго разглядывал свою правую руку, ворочал ладонь то кверху, то книзу.
«Пальцы подобраны превосходно, цвет кожи, волос, форма – все как мое! Я никогда не мог бы сказать, что эти два пальца, указательный и средний, чужие. Черт возьми! Какой у них должен быть громадный набор живых пальцев! Я помню, в Неаполе мне не могли найти подходящего зуба, когда надо было заменить испортившийся верхний резец». – Мартини посмотрел опять на свои пальцы, потрогал их другой рукой, согнул руку в кулак, расправил ее и про себя воскликнул: «Да, черт возьми, это искусство. Я думаю, они скоро научатся заменять и голову. Если это возможно с сердцем, то мне кажется, недалеко и до головы! «
«Было время, когда эта страна увлекала меня, – продолжал он свои размышления. – Лучшие в мире лаборатории, участие в работе самых высоких специалистов – что может быть более привлекательного для ученого? Какую работу произвел я сам! Какие открытия я сделал! Двадцать лет пребывания здесь не прошли для меня даром. Что же влекло меня отсюда? Отчего я не мог спокойно оставаться при своих занятиях, которым я отдал всю свою жизнь? Что тянуло меня туда, в старую Европу, в бедную Италию? Неужели макароны, кьянти, баркаролы, запах Неаполитанского залива и ласки какой-нибудь женщины манили меня к себе настолько, что я готов был бросить весь этот комфорт и рисковать даже жизнью? – Мартини подошел к перилам и устремил вдаль свой вопрошающий взгляд. – Конечно, так. Все эти кажущиеся мелочи оплетают нас как сетью, с детства, и мы не в силах ее разорвать, а разорвавши – тоскуем и плачем… Что я буду теперь делать? Надежды вернуться в Италию нет. Заняться прежней работой – не могу. Вот прошло уже более четырех месяцев, а я не смог оправиться. Болезнь, госпиталь, операция… Как этот дьявол отбил мне два средних пальца! Если бы удар пришелся выше, я лишился бы всей кисти руки. Мартини с усилием возвратился к прерванному ходу мыслей. – Из госпиталя прямо в тюрьму… Месяц одиночного заключения – наказание, достойное великого преступления. Теперь ссылка сюда, в копи. Устранение от ответственных обязанностей и перевод на мелкую должность строителя. Повседневная, скучная работа без каких-либо научных исканий, без широких задач. Филиппе Мартини, вы поступили опрометчиво и глупо! – Горькая улыбка пробежала по лицу ученого. Он заходил по веранде более быстрыми шагами, стараясь заглушить уныние. – Я потерял лучших своих друзей – Карно убит, Герье – далеко, я никогда его не увижу. Старый Фишер занят своей семьей, ему не до меня. Мадам Гаро сама в ужасном положении…»
В садике под верандой послышались шаги. Кто-то шел по дорожке. Мартини выглянул и увидел высокого человека, одетого в серую теплую куртку, с мягкой, зеленоватого цвета, шляпой на голове.
– Синьор Мартини? – заговорил незнакомец по-итальянски. – Я пришел с вами познакомиться, мой знаменитый соотечественник. Заслуги ваши перед наукой, ваши знания давно восхищали меня. Я мечтал с вами познакомиться. Я человек новый, ваша помощь мне необходима.
Мартини протянул руку гостю.
– Чезаре Висконти, физик и технолог, недавно прибывший сюда из Америки, – представился гость.
– Очень рад, очень рад, прошу садиться. – Мартини осмотрел беглым взглядом своего гостя. Высокого роста худощавый брюнет, чисто выбритый, с очень подвижным лицом и с открытым веселым взором. Висконти произвел на него выгодное впечатление.
– Какими судьбами вы здесь?
Гость весело улыбнулся.
– Меня привлекла сюда моя судьба. Она бросала меня из одного конца света в другой. Из Италии я отправился в Китай. Работал в Сиаме. Оттуда кинулся в Абиссинию, потом несколько лет прожил в Тунисе. В Америке специально занимался вопросами добычи радия и других радиоактивных элементов. Там познакомился с Робертом Куинслеем, а через него и с его отцом.
– А, понимаю, – заметил хозяин.
– И вот теперь я здесь.
– Чем же он заманил вас? – спросил Мартини. – Какой из способов применил к вам? Может быть, обещал вам исцеление от какой-либо болезни, или освободил вас от карающей руки правосудия, или похитил? Это излюбленные его методы. Раз он нуждается в ком-нибудь из чужестранцев…
– В данном случае ему не пришлось прибегать к уловкам. После короткого разговора я сам предложил отправиться с ним. Макс Куинслей хотел предупредить меня о чем-то, предлагал написать договор, но я не привык долго разговаривать. Когда меня усыпляли для путешествия, я не протестовал. Все, что пахнет приключением, таинственностью, всегда привлекало меня. Я ничему не удивляюсь. Оказаться в Гималаях, увидеть людей, выращенных в инкубаториях, не имеющих ни отцов, ни матерей – это такое приключение, о котором, конечно, я не мечтал.
– И как же вы чувствуете себя сейчас, синьор Висконти?
Тот беспечным жестом подчеркнул свой ответ.
– Прекрасно, ничего лучшего я не мог себе представить.
Хозяин выпрямился в кресле, лицо его выражало недоумение.
– Но вы, наверное, уже знаете, что вам не удастся в скором времени освободиться от власти Куинслея? А при вашем характере…
– Я не так мрачно смотрю на вещи, – засмеялся Висконти. – Кто может меня удержать на месте, где я не желаю оставаться?
– Однако… – начал Мартини.
– Знаю, знаю, – перебил его нетерпеливый собеседник. – Но это несчастное происшествие, в котором вы, синьор Мартини, так жестоко пострадали, не может изменить моего убеждения. Простите, плохо задуманный план и плохое выполнение…
Мартини заерзал в кресле.
– Может быть… Но, черт возьми, я не знаю, кто выдумал бы лучший…
– Когда я задумаю бежать отсюда, я приглашу вас с собой, и вы увидите, что все окончится прекрасно, – хлопнул себя по колену Висконти и победоносно посмотрел на хозяина.
– Благодарю вас, я уже попробовал, с меня довольно.
Гость заметил, что его речь неприятно действует на хозяина. Помолчав недолго, он сказал:
– Об этом не стоит говорить, я только что прибыл сюда, и вовсе не думаю убегать.
– А я советую вам быть осторожным в разговорах. Вы знаете о существовании ушей, глаз и внушителей? В Долине надо опасаться не только слов, но и собственных мыслей.
– До сих пор я никого не боялся. Нет, слуга покорный, я не изменю своей привычки говорить то, что я думаю.
– В таком случае, вам придется скоро в этом раскаяться.
– Синьор Мартини, нам предстоит вместе с вами работать. Я глубоко уважаю вас, и мне будет очень больно, если я не сумею внушить вам расположение к себе. Мое настоящее назначение – поставить добычу радиоактивных элементов более рационально. Нижние копи оказались вовсе не так ими богаты, верхние, только что открытые, я могу уже это теперь сказать, наверное, изобилуют ими. Ручей Верхней Долины, выбегающий из штольни, дает двадцать тысяч единиц Махе. Вы понимаете? – Он помолчал, чтобы посмотреть, какое впечатление произвел на своего слушателя, и продолжал: – Верхняя Долина еще совершенно не устроена. Туда только что пробит туннель. Вы увидите нечто грандиозное. Десятки тысяч рук и вся могущественная техника пущены в ход, чтобы превратить эту долину в достойную дщерь общей прародительницы – Долины Новой Жизни. Вам назначено Максом Куинслеем произвести работы, в которых вы так себя прославили. Станции ушей, глаз, внушителей, телефона и телеграфа, читателей мыслей, всех этих сетей проводов, которыми вы так искусно оплетаете все живое и мертвое, еще не существуют в Высокой Долине. Вы – опытнейший человек, командированный сюда Куинслеем как будто бы в наказание, а на деле – для того, чтобы в наивозможно скорое время оборудовать этот хитроумный аппарат административного управления… – Висконти захохотал и воскликнул: – В каком восхищении были бы наши правительства, если бы им дать такой аппарат! Ха-ха-ха! Видеть, слышать все, что происходит по всей стране, в самых недрах ее, и даже знать, что делается в головах верноподданных – это же мечта!
– Вас это восхищает, – угрюмо сказал Мартини. – А каково этим верноподданным?
– Ага, вот почему иногда не следует спешить со своей работой. Я надеюсь, вы меня понимаете?
Мартини вопросительно смотрел на говорящего: по-видимому, его слова были ему не ясны.
– Эти работы, дорогой синьор Мартини, могут быть, при вашем умении, выполнены очень быстро, но могут и затянуться, если вы пожелаете…
– Но для кого это нужно? – после некоторого раздумья спросил Мартини.
– О, зачем вы задаете такие трудные вопросы? Я могу вам только сказать, что мистер Артур Блэкнайт и мистер Роберт Куинслей, наследник и будущий правитель страны, – при этих словах гость сделал важное лицо, – не будут недовольны, если вы последуете моему совету.
Мартини долго крутил в руках какие-то вещички, взятые с письменного стола.
– Хм, я не люблю таинственности… но я обещаю особенно не торопиться… во всяком случае, надеюсь, я получу дальнейшие разъяснения?
Висконти вскочил со стула и горячо потряс руку хозяина.
– Вашего обещания вполне достаточно для начала. Я хорошо знал, что смогу с вами договориться… Прошу простить меня за долгий визит. Быть может, я утомил вас. Синьор Мартини, я надеюсь, что все сказанное останется между нами. Ушей, глаз и читателей мыслей нет еще в этом доме, я жил в нем до вашего прибытия. Итак, до свиданья.
Висконти отошел несколько шагов и, вернувшись, произнес внушительно:
– Начало очень важно. Если вы сразу поставите на вид, что работы будут очень трудны, дело в шляпе. Обстоятельств для такого вашего предсказания вполне достаточно… До свиданья, до свиданья.
В это время года солнце вставало поздно. Глубокие долины наполнены густым туманом – клочья его лениво поднимались кверху и расползались по уступам гор, где застревали надолго подобно кускам белой пушистой ваты. Солнечные лучи едва пробивались к земле; иногда, наоборот, мгла и сырость одерживали верх.
Мартини сел на проходивший мимо дома пассажирский автобус. Пассажиры были ему незнакомы. Автобус остановился в глубоком ущелье – у въезда в туннель. Машина таких размеров дальше пока не могла пройти. Мартини слез и пошел пешком.
Туннель был освещен электричеством. Заканчивалась облицовка – это не мешало непрерывному движению пешеходов и грузовых автомобилей, стремившихся и в ту, и в другую сторону. Туман проникал и сюда, свет от ламп казался расплывчатым, неясным.
Выйдя из туннеля, Мартини остановился в полной растерянности; взгляд его уперся в белую непроницаемую густую тьму, в которой ничего нельзя было разобрать. Раздавались бесконечные гудки, звонки и крики. Двигаться мог только тот, кто хорошо знал дорогу. Мартини сошел на обочину и решил обождать, пока туман поднимется или когда кто-нибудь явится ему на помощь. Он поднял воротник пальто, надвинул на голову мягкую кепку, засунул руки в карманы и погрузился в размышления. Вчерашний визит синьора Висконти не выходил у него из головы. «Значит, так: между отцом и сыном, между Максом Куинслеем и Робертом не все ладно. Это пахнет войной. Прежде в Долине Новой Жизни не могло быть каких-либо междоусобиц, все делалось по указаниям свыше, теперь слышатся какие-то новые нотки. Что это такое? Неужели Роберт, воспитанный в Америке, недостаточно уяснил себе положение дел в Долине и, не желая подчиняться отцу, хочет вести свою собственную политику? Об этом молодом человеке ходят такие разноречивые слухи! Одни восхваляют его, другие приписывают ему всевозможные пороки. Ясно, что Висконти и упомянутый им Блэкнайт связаны с Робертом. «Филиппе Мартини, – мысленно обратился инженер к себе, – будьте осторожны, вы можете попасть в неприятную историю».
Тут он заметил или скорее почувствовал, что рядом с ним оказалось какое-то живое существо.
Человек, кутавшийся в длинную дождевую накидку, прошел так близко, что задел его. Взгляды их встретились.
– Ба, Милли, это вы! – воскликнул итальянец. – Я узнал вас, несмотря на туман и этот уродливый костюм. Мы с вами давно не виделись.
– Мистер Мартини, – удивленно отвечала темная закутанная фигура. – Я никогда не ожидала встретить вас здесь, я знала, что вы находитесь в тюрьме.
– Милли, Милли, – проговорил, покачивая головой Мартини. – Вы всегда меня недооценивали. Я вышел из тюрьмы уже две недели тому назад, теперь я живу здесь, поблизости, здесь – арена моей будущей деятельности. Подвиньтесь поближе, дайте на себя взглянуть. Вы все так же прекрасны.
– О, мистер Мартини, вы по-прежнему любите шутить.
– Какие тут шутки; ваша холодность разбила мое старое сердце. Проклятие Куинслею, погубившему целые поколения женщин в Долине Новой Жизни! Такое прекрасное создание, как вы, лишенное всех добродетелей и недостатков, могло бы сломить и более крепкую натуру, чем я.
– Я чувствую себя хорошо и вполне довольна своей деятельностью, сказала молодая женщина.
– Зато я чувствую себя несчастным, – воскликнул опять Мартини. Неужели вы думаете, что вам идет этот мужской костюм? Неужели вы не могли подыскать лучшего занятия, чем возиться целые дни с проводами и проволокой? В другой стране вы могли бы создать себе счастье, при вашей внешности.
– А, может быть, и несчастье! – возразила с улыбкой Милли. – Я кое-что читала из вашей литературы и представляю, какова участь ваших счастливых женщин, – она с иронией подчеркнула последние слова.
– Черт возьми, какой философ… не могу только сказать… в юбке.
Мартини засмеялся, кажется, в первый раз за последние два-три месяца.
– Да знаете ли вы, что понять счастье может тот, кто изведал несчастье? Буря освежает воздух, а ваша ровная скучная жизнь притупляет. Вспомните, Милли, как я к вам относился и что вы могли мне дать взамен.
– Я не женщина в том смысле, как вы это понимаете, – произнесла Милли, – и вы напрасно расточали передо мной ваши чувства. Мне было жалко вас, и я делала все, что могла, что умела, чтобы помочь вам; вот и все.
– Не надо, не надо, Милли, не вспоминайте этих черных дней.
– Если хотите, я уйду, – она посмотрела ему прямо в глаза.
– Мы будем с вами друзьями. Где вы живете?
– Я прислана в Высокую Долину для работы, и помещаюсь в казарме № 5, налево от дороги.
Мартини взял ее за руку.
– Милли, вы обещаете придти