очень высоко над землей, имели толстые железные решетки, а плоская крыша была обведена каменными зубцами. Что-то мрачное и таинственное, казалось, витало над этим зданием.
Когда я поинтересовался, какие именно опыты производятся здесь, мой спутник ответил:
– Насколько я знаю, в этой лаборатории производилась вся подготовительная работа, результатом которой явились инкубатории и культура органов и тканей, а также искусственное оплодотворение и гибридизация животных, в том числе скрещивание человека и обезьяны, и, наконец, здесь были сделаны попытки воспроизвести особые человеческие индивидуумы, обладающие различными усовершенствованными органами, сообразно с тем видом работы, к которой они предназначались. Так, здесь был выработан особый тип человека с непомерно развитыми руками и ногами. Это достигалось введением в организм растущего эмбриона большого количества секрета мозгового придатка, эффект был подобен тому, что наблюдается в случаях болезни – так называемой акромегалии. Сам я никогда не был допущен в эту лабораторию и ничего не знаю о том, что производится в ней в настоящее время.
Я поспешил выйти из сада и поблагодарить моего любезного провожатого и отправился по тюбу домой, в Колонию.
Этот день навсегда остался у меня в памяти. Все виденное и слышанное давило меня какой-то тяжестью, и я чувствовал себя несчастным. Ночью мне снились кошмары; Куинслей представлялся в виде громадного паука, высасывающего кровь из тысяч детских тел, запутавшихся в нитях бесконечной паутины. Тут же видел я мадам Гаро, которая бросилась на паука и была схвачена его цепкими лапами.
Я вскрикивал, просыпался и снова впадал в забытье, чтобы увидеть опять те же кошмары.
Проснулся я с болью в голове и чувствовал себя таким разбитым, что не мог отправиться на службу.
Мой слуга вошел ко мне с пакетом в руках.
– Сэр, вы должны расписаться в получении этой бумаги.
Это было официальное уведомление, подписанное Шервудом, о признании моих заслуг на постройке Большой дороги.
Конечно, моя работа оставалась та же, я не получал никаких материальных выгод, но все же я был польщен.
За истекшее время я не мог пустить в ход всех своих изобретений, тем не менее я опроверг слова Куинслея Старшего, который сказал мне на приеме, что мои изобретения не имеют большого значения. «Макс Куинслей не даром заплатил свои денежки», – говорил я себе.
Прошло не более двух часов, как передо мной снова предстал мой слуга. В его руке я опять увидел запечатанный пакет.
«Бог мой, – подумал я, – три месяца я не получал ни одной бумаги, а сегодня меня решили бомбардировать какими-то официальными сообщениями».
Я быстро вскрыл пакет и прочел:
«Сим извещается, что вы 27 декабря сего года распоряжением Макса Куинслея переводитесь с постройки Большой дороги на постройку шлюзов. За получением дальнейших инструкций необходимо обратиться в мое управление. Шервуд».
Что это такое? Повышение по службе, последствие признания моих заслуг? Но ведь таким образом моя работа прерывается в самом начале, и почему распоряжением Макса Куинслея? Нет, нет, здесь дело не в заслугах. Шервуд отлично понимает это и поэтому ссылается на распоряжение Макса Куинслея. Но почему же тогда нужно Максу снять меня с работы на Большой дороге? Ясно чтобы удалить от Американского сеттльмента. Проклятый аббат выследил меня и донес.
Каждая моя поездка в Долину Большой дороги будет выдавать мое намерение, и во всяком случае посещение мадам Гаро будет сильно затруднено.
Такие мысли проносились у меня в мозгу, и я начал подозревать, что, может быть, это только начало преследований, которым подвергнусь я, а, возможно, и моя несчастная соотечественница.
Я спрятал полученное распоряжение в карман, оделся потеплее, так как к моему чувству недомогания присоединилась нервная дрожь, и отправился к Карно и Мартини. Они только что возвратились со службы и собирались отдохнуть после обеда, когда я зашел за ними. Мой вид, по-видимому, произвел на них впечатление. Они, не говоря ни слова, последовали за мною.
Было уже темно, и казалось странным мое желание идти на прогулку.
Когда мы очутились далеко от поселка, я остановился и изложил им все, что со мной случилось за эти последние дни, а также передал содержание полученных мною бумаг. Мы обсудили создавшееся положение и пришли к выводу, что дела запутываются.
Карно смотрел особенно пессимистически.
– Теперь можно сказать, – говорил он, – что вы поступили неблагоразумно, мой друг, когда отправились в этот путь: таким образом вы ухудшили как свое положение, так, несомненно, и положение мадам Гаро. Вы не должны были идти по приглашению мисс Смит; она показалась вам очень деловитой особой, но оказалась настоящей легкомысленной молодой девицей. На обратном пути с мсье Тардье вы не должны были заезжать к Петровскому, так как всем было известно, что последний был в Женском сеттльменте, расположенном поблизости от Американского.
– В этой проклятой стране, – отвечал я, – нельзя сделать ни шагу, нельзя сказать лишнего слова, все становится известным. Я не могу более этого выносить, я начинаю понимать беднягу Гаро.
– Не принимайте это так близко к сердцу, дружище, – взял меня за руку Мартини. – Никогда в жизни не надо терять присутствия духа. Наш милый Карно очень осторожен и всегда преувеличивает опасности. Что, в сущности, случилось? Вы переводитесь на работу в другое место. Ну, что же, вы будете исполнять свои обязанности там так же прекрасно и заслужите новую похвалу. Мораль лишь в том, что нужно быть более осторожным. Мадам Гаро, я убежден, пока не грозит никакая опасность. Чтобы несколько утешить вас, я сообщу вам одну приятную новость.
Он сделал длинную паузу.
– Какую новость? Говорите.
– Я по делам службы должен буду посещать Женский сеттльмент, и тогда… вы можете догадаться, я устрою так, что смогу доставлять вас туда в полной тайне.
Карно перебил его:
– Я думаю, мсье Герье сделает лучше, если совершенно не будет пользоваться вашими услугами. Какой смысл в посещениях мадам Гаро? Об ее несчастном муже мы ничего не знаем; увидеться же с ней, чтобы поговорить, стоит слишком дорого, и я бы не советовал этого делать.
Мартини дружески потряс мою руку.
– Женщины не могут жить без опоры, без защиты, и вы являетесь тем, на кого единственно может опереться мадам Гаро.
– Почему? – спросил я.
– Я не могу вам ответить – почему, но я это чувствую, а поверьте, женщины во сто раз чувствительнее нас, мужчин. Недаром в старые времена я уделял много внимания прекрасному полу.
И вдруг другим тоном он добавил:
– Клянусь богом, я и теперь не могу концентрировать всего своего внимания исключительно на токах и на электрических волнах.
Я и Карно засмеялись.
– Не думаете ли вы, – сказал последний, – затеять здесь какой-нибудь романчик?
– А хотя бы и так.
Карно опять засмеялся.
– Один уже готовится к концу: мисс Смит скоро сделается мадам Тардье.
Мартини добавил:
– И нашему аббату придется отклониться от его прямых обязанностей шпионства и надеть рясу для совершения обряда бракосочетания.
– Где постоянно обитает эта бестия? – спросил я.
– Везде и нигде, – ответил Мартини. – Официальное же его местопребывание – Американский сеттльмент. Там имеется небольшая часовня, где он исполняет требы.
Карно на обратном пути опять сделался ворчливым и несколько раз повторял, что надо соблюдать сугубую осторожность.
– Большим ударом для вас, – сказал он, – будет перевод на жительство из Колонии. Условия службы на шлюзах могут этого потребовать; все зависит от того, куда вас назначат.
Мартини попрощался со мною:
– Не думайте, дружище, так много о том, чего, может быть, никогда не произойдет. Лучше представляйте себе что-нибудь приятное.
Мы расстались.
Последующие дни прошли в постоянных поездках в Город, где мне пришлось видеться несколько раз с Шервудом, принять участие в заседаниях комиссии, рассматривавшей результаты постройки новых шлюзов. Оказалось, что это сооружение возводилось не вполне правильно; работа вследствие этого затянулась. Теперь было решено выяснить подробно все ошибки и ускорить, насколько возможно, производство работ, для чего потребовалось увеличение технического персонала, а также усиление стройки механическими приспособлениями.
Я понял, что этим предлогом воспользовался Макс Куинслей, чтобы устроить мой перевод. Ему надо было лишний раз показать мне, что всякое мое внимание к мадам Гаро становится известным ему и что он отрицательно относится к моему знакомству с ней.
Шервуд в разговоре со мной подчеркнул, что мой перевод является для него неожиданным, но что он вполне одобряет его, так как надеется, что мои изобретения, приспособленные к условиям новой работы, окажутся такими же полезными, как на строительстве Большой дороги.
– Шлюзы в данное время, – сказал он, – составляют для нас наиважнейшее и неотложное дело. Когда-то вся эта долина представляла собой дно обширного озера. Вода из него изливалась в какую-либо существующую еще и теперь или давно исчезнувшую реку. Когда произошел первый большой катаклизм в этой стране, громадные ледники, снабжающие озеро водой, были отделены от него новыми выдвинувшимися хребтами. Вследствие этого озеро постепенно уменьшилось, высохшая часть дна превратилась в плодоносную долину. Второй катаклизм, имевший место значительно позже, завалил реку, отводящую воду, а остаток громадного озера существует и до сих пор. Для отвода воды из него мы устроили шлюзы. Для нужд нашей промышленности потребовалось большое количество воды, и поэтому мы провели канал, который вы видели в Долине Большой дороги. Увеличив таким образом приток воды, мы должны были позаботиться о своевременном откачивании ее; для этого нами сооружаются новые шлюзы. Я не тороплю вас приняться за работу, так как прежде всего требуется, чтобы комиссия выяснила неправильности, допущенные до сих пор.
Я молча выслушал объяснения Шервуда. Конечно, я не передаю здесь всех деталей, на которых он останавливался в подробностях.
Я увидел, что мне предстоит более интересная работа, чем моя прежняя, и был рад этой перемене, так как меня постоянно угнетала какая-то тоска. Я старался как можно больше работать и развлекаться. Я посетил несколько собраний, где выслушал отчеты и различные рассуждения. Я смотрел кинематографические представления, демонстрировавшие всегда природу и служившие для воспитания толпы. Часто я отодвигал кнопку на своем предохранителе, и теперь знал, что внушением пользуются не только для того, чтобы передавать людям ощущение веселья и радости, но и для внушения им определенных идей, составляющих основу морали и верований здешнего народонаселения.
Я сам иногда начинал чувствовать сомнение в том, что наша европейская культура при всем ее развитии может дать когда-либо людям счастье. Мне начинало казаться, что это может быть достигнуто только тем путем, который проделан здесь.
Иногда на меня нападало уныние, и я с ужасом думал, что навсегда расстался с Францией, которую я любил и в которой вырос. Тогда я спешил к домашнему очагу Фишера. Здесь я находил успокоение от всех тревог и мучений.
Обыкновенно я заставал Фишера и его семейство за большим столом в столовой. Эта комната выглядела удивительно уютной. Цвет обоев, мягкий ковер, электрический свет, смягченный темным абажуром, цветы на столе и у окон, удобная мебель – все оказывало успокаивающее, примиряющее действие.
Сам Фишер сидел за одним концом стола и, попивая пиво из большой кружки, читал; на другом конце сидела его жена, занимаясь рукоделием и тихонько мурлыкая про себя немецкую песенку, которую она пела еще тогда, наверно, когда была ребенком. Посреди, за столом, на высоких стульях восседали остальные члены семьи, два сына и две дочери – в возрасте от трех до девяти лет.
Старшие что-нибудь клеили или красили, а младший вел себя буйно, так что мать должна была зорко присматривать за ним, чтобы он не упал со своего стула, хотя был закреплен в нем особым приспособлением.
Я удивился, как можно заниматься серьезной работой в такой обстановке, но Фишер уверял меня, что он не признает лучших условий и не променял бы данную обстановку на тишину кабинета. Фишер рано ложился и рано вставал и всегда работал в столовой.
Фрау Фишер, высокая костлявая блондинка с очень большими ногами и бесцветным лицом, была образцовой женой и матерью. За десять лет замужества она подарила своему мужу четырех детей и теперь готовилась произвести на свет пятого. Она была удивительно заботливой, доброй и любвеобильной.
Участь мадам Гаро произвела на нее сильное впечатление, и она при каждой встрече со мной старалась выразить мне свое участие, как будто я был близким родственником мадам Гаро.
Фишер отзывался о своей жизни здесь всегда очень спокойно и в общем был ею доволен. Однажды, когда я говорил о своей тоске по Парижу, Фишер сказал:
– Мы, немцы, уживаемся везде. Англичане тоже живут везде, но они требуют особенного комфорта и приносят всюду свои обычаи и привычки; мы же быстро ассимилируемся, приспособляемся и удовлетворяемся своей семьей и домом. Конечно, – прибавил он мечтательно, – я хотел бы побывать в Германии, посетить Мюнхен, побродить вечерком, когда сгущаются сумерки, по Английскому саду, на берегу Изара, прогуляться в долину. Но что об этом думать! И в нашей Колонии можно жить отлично.
Я любил этот дом и в минуты тревоги, тоски и одиночества приходил сюда, чтобы немного отдохнуть.
Как-то раз, в конце января, я особенно засиделся у Фишера. Он рассказал мне, каким образом попал сюда.
– Вы приехали ради спасения своей жизни, я же – по договору, прельстившись хорошим окладом, хорошими условиями. Срок договора – двадцать лет, целая вечность. Но мы плохо верим, что нас и тогда выпустят отсюда, разве что Ворота откроются, – как говорят здесь.
– Знаете ли вы, – поинтересовался я, – как попал сюда Карно?
– Нет, – отвечал Фишер. – У нас не принято расспрашивать.
В это время в комнату вошел Мартини. Наш разговор прекратился. Мартини поздоровался со всеми и, посмотрев на меня особенно выразительным взглядом, тихо проговорил:
– Филиппе Мартини передает вам приглашение Тардье побывать у него завтра около пяти часов.
Потом многозначительно добавил:
– Я думаю, это приглашение доставит вам удовольствие, но в то же время и печаль. Прошу не расспрашивать.
Заметив, что я был серьезно обеспокоен его словами, он прибавил:
– Лично для вас ничего скверного, да и вообще, я думаю, все к лучшему.
Я не мог дождаться пяти часов.
Весь день я провел во дворце Куинслея. Собрание, устроенное в кабинете Вильяма, было посвящено постройке шлюзов. Старик имел очень утомленный вид и председательствовал с трудом, полулежа в кресле. Рядом с ним занял место Макс, а вокруг стола разместилось около двадцати инженеров и техников, из которых, кроме Шервуда и его помощника, я знал пока еще очень немногих.
Сооружение шлюзов и водоотводных труб через хребет с технической стороны представлялось делом весьма трудным, но интересным. Эксплуатация их требовала громадной затраты энергии и могла быть осуществлена только здесь, где, как уже читатель знает, не могло быть недостатка в ней.
Хотя Макс не был инженером, фактически он председательствовал, и надо сказать, что и в этой области проявил себя вполне знающим и опытным человеком. Энергия его, сила воли, страстность проявлялись в каждом слове. Он настаивал на ускорении работ.
– Все недостатки должны быть немедленно исправлены, – говорил он, отчеканивая слова и постукивая пальцем по столу. – Количество рабочих должно быть удвоено. Производительность механизмов повышена. Все имеющиеся в нашем распоряжении усовершенствования и новые приспособления должны быть пущены в ход. Все, на что способен человеческий гений, должно быть использовано. Дело идет не о том, чтобы пропустить то количество воды, которое получает Долина через канал и от таяния выпавших снегов. Задачи наши значительно шире. Я не буду на них здесь останавливаться, скажу только, что народонаселение Долины, по нашим заданиям, через пять лет должно равняться пятнадцати миллионам. Сообразно с этим должно быть приготовлено соответствующее количество запасов одежды, оружия и амуниции. Все это вызывает необходимость расширить площадь земли, открыть доступ в соседние долины, что повлечет за собой приток новых вод в озеро. Вот почему требуется увеличение пропускной способности шлюзов.
Я слушал эту речь, смотрел на решительную жестикулирующую фигуру Куинслея и представлял себе, какой ужас распространится по свету, когда пятнадцать миллионов людей, выдрессированных, вооруженных самыми усовершенствованными орудиями смерти и послушных единой воле этого человека, может быть, сумасшедшего, внезапно грозным потоком польются отсюда через открытые Ворота из одной страны в другую. Это будет более грозное нашествие, чем нашествие орд Тамерлана и других диких народов.
Я был рад, когда заседание кончилось. Было уже четыре часа.
Прогулявшись по Центральной улице, чтобы как-нибудь убить время, я сел в вагон электрической подземной дороги и ровно в пять вошел в квартиру Тардье.
В первой комнате я увидел самого хозяина и мисс Смит, сидящих на маленьком диванчике у окна. При моем появлении они быстро изменили позу и несколько отодвинулись друг от друга, а лица их заметно покраснели. Я чувствовал себя смущенным, но они быстро оправились и весело смеялись над моим внезапным испугом.
Тардье любезно встретил меня.
– Я очень извиняюсь, что подвел вас… Нельзя сомневаться, что аббат выследил нас в Женском сеттльменте, когда мы садились в автомобиль. А может быть, он знал о вашем прибытии в дом миссис Смит еще накануне.
Мисс Смит была очень весела. Она приветливо мне улыбалась и, когда Тардье кончил, сказала:
– Зато мы хотим загладить свою ошибку. Мы привезли мадам Гаро сюда, и вы сможете переговорить ней. Времени будет достаточно. Мсье Тардье обещал отвезти нас домой в девять часов.
Я был поражен этим сюрпризом и мог только сказать, что очень рад, но что я, к сожалению, ничего не могу сообщить утешительного мадам Гаро.
– Мадам Гаро не ждет от вас ничего нового, – промолвила мисс Смит. Наоборот, вы узнаете от нее нечто неожиданное.
Тардье, обхватив меня за талию, повернул к дверям, находящимся в глубине комнаты, и коротко сказал:
– Мадам Гаро ждет вас.
Я постучал в дверь и услышал знакомый голос, от которого у меня сильно забилось сердце:
– Войдите.
Мадам Гаро сидела на низком мягком кресле и в опущенной руке держала раскрытую книгу. Я остановился на мгновение у дверей и сразу понял, что в жизни мадам Гаро произошла какая-то серьезная перемена.
Черты ее лица изменились. Что-то застывшее, неподвижное сковало это прекрасное, выразительное лицо. Я подошел и поцеловал протянутую мне руку. Она указала на соседний стул.
– Боже мой, вы пугаете меня, – вымолвил я слегка дрожащим голосом.
После долгого молчания она начала, и голос ее звучал глухо:
– Я расскажу вам все по порядку. После встречи Нового года утром стояла чудная, ясная зимняя погода. Мы увидели приближающийся аэроплан. Он спустился на поле около сада. Прилет аэроплана случается очень редко, и поэтому мы все были заинтересованы. В человеке, направляющемся к нашему дому, мы узнали Куинслея. Произошло сильное смятение. Я бросилась к себе в комнату и наотрез отказалась выйти к нему. Однако после настойчивых убеждений его и переговоров через мисс Смит я изменила свое решение. На меня повлияли его слова, что он может сообщить мне некоторые сведения о моем муже. Он проявил по отношению ко мне большую сдержанность и начал с того, что принес мне самые искренние извинения за свои прежние поступки. Он говорил:
– Вы не должны строго судить меня. Всю свою жизнь я провожу в тяжелом труде и умственной работе. Я неустанно тренирую себя, чтобы обуздать те пережитки, те звериные инстинкты, которые вложили в меня мои предки, и могу сказать с гордостью, что я их подчинил своей воле, воле высшего существа, homo sapiens, но бывают моменты, когда воля моя ослабевает, и тогда я перестаю отвечать за себя. Такие моменты бывают в моей жизни очень редко, и я помню их все наперечет. Я обещаю вам и клянусь, что по отношению к вам они никогда не повторятся.
Я сказала, что постараюсь забыть все неприятное и думаю, что при таких обстоятельствах будет лучше всего, если мы с ним никогда не будем встречаться.
Куинслей взял мою руку и умолял меня разрешить ему иногда приезжать ко мне, чтобы постараться загладить свою вину и несколько скрасить мою жизнь здесь тем, что он будет доставлять мне интересные книги и материалы для моих занятий живописью. Я освободила свою руку и сухо повторила свое желание более с ним не встречаться и потребовала от него обещанных разъяснений о судьбе моего мужа.
Прежде чем ответить мне, Куинслей прошелся несколько раз по комнате, так что я поняла, что он готовился сказать мне что-то важное. Рассказ он начал с того, что я отчасти знала от вас.
– Мсье Гаро, – сказал он, – обладал гениальными способностями. Такой ум создает эпоху в истории человечества. Я почувствовал это при первом же знакомстве с ним. Я не ошибся. Ему мы обязаны величайшими открытиями, и мы этого никогда не должны забыть, но характер его был слишком недисциплинированный.
На этом месте я перебила его:
– Как вы можете говорить таким образом о моем муже, которого вы обманули так жестоко! И почему вы говорите, употребляя прошедшее время, как будто его нет уже в живых?
Куинслей мягко возразил:
– Разрешите, мадам, рассказать до конца. Выслушайте и потом судите. Я ничего не говорил вам такого, что бы возбудило ваше подозрение относительно смерти вашего мужа.
После некоторой паузы он продолжал:
– Я сказал, что мсье Гаро был не вполне дисциплинирован. При такой обстановке, которая создалась здесь, это было особенно важно. Дело в том, что, предоставляя ему возможность работать по его открытиям в условиях, равных которым нет в мире, я никогда не обещал ему, что он сможет возвратиться в Париж.
– Это – иезуитство! – воскликнула я. – Ведь вы не предупредили его перед поездкой, что из этой страны нет возврата.
Говоря это, я вскочила, не имея возможности побороть свое волнение. Он тоже поднялся, и дальнейший разговор происходил стоя.
– Женщины – плохие политики и дельцы, – заговорил Куинслей. – Муж ваш не спрашивал, я не считал нужным говорить. Я не знал, во что выльется его работа. Вам известно, что первое время его пребывания здесь он работал в моей лаборатории, которая устроена так, что выход из нее без моего разрешения невозможен. Мсье Гаро не мог знать, где он находится, и при таком условии он мог быть доставлен обратно в Европу по первому требованию. Но он увлекся работой, и его снедало любопытство узнать все, что от него скрывалось. Лично я предупредил его об опасности, угрожающей ему в случае оставления башни, где помещается моя лаборатория. Он со свойственным ему легкомыслием пренебрег моими словами и, воспользовавшись случайностью, увидел то, что не надлежало видеть. Судьба его тем самым была решена. Он же думал, что это только шутки. Все, что было обязательно для каждого чужеземца, почему-то не должно было касаться его. У нас начались недоразумения. Желая придти ему на помощь, я предлагал ему много раз привезти вас сюда, но он об этом и слушать не хотел. Через пять лет я позволил ему отослать вам записку, вернее, сделал вид, что не знаю о ее существовании. В дальнейшем произошли печальные события. Я буду краток. Он перешел к прямому непослушанию, возмущению и, наконец, бунту. Он подговорил здесь компанию, которая решила осуществить безумный план. Даже гениальный человек может заблуждаться самым глупым образом. Бунт в нашей стране, среди нашего народонаселения, невозможен. Конец этой трагедии понятен. Дело завершилось арестом всех участников. По отношению к такому великому ученому я хотел оставаться безупречно корректным. Я явился сам для ареста…
Я не в состоянии была больше слушать. Волнение душило меня, я крикнула:
– Я знаю, знаю все это! Дальше! Дальше! Где мой муж теперь?
Куинслей казался очень удивленным. Он устремил на меня пристальный взгляд, и лицо его зловеще нахмурилось.
– Вам все известно? – проговорил он мрачно. – Кто-то поспешил вас осведомить. Тем хуже. Тогда я считаю лишним продолжать рассказ.
Я спохватилась, я сделала большую неосторожность прежде всего по отношению к вам, мсье Герье. Я постаралась взять себя в руки.
– Я знаю только, что мой муж был арестован и приговорен к двум годам тюрьмы, больше ничего. Об этом знают здесь все. Умоляю вас, продолжайте. Вы должны понять мои чувства.
Куинслей быстро совладал с собой, и голос его звучал опять спокойно и нежно:
– Ваш муж бросился на меня, желая убить, но я привел его в такое состояние, в котором он сделался вполне безопасен. Больше я его не видел. В свою последнюю поездку в Европу я решил привезти вас сюда из единственного желания спасти мсье Гаро. Срок тюремного заключения подходил к концу, к этому времени вы должны были быть здесь. Без вас он, конечно, погиб бы.
При этих его словах я сделала жест нетерпения, и, вероятно, лицо мое выразило такое недоверие к его словам, что он замолчал и потом с достоинством, повысив голос, произнес:
– Вы можете мне не верить, вы имеете на это право, но я просил вас забыть некоторые моменты. Итак, я привез вас сюда. Для достижения этого я прибег к некоторой силе, иначе поступить я не мог. Цель оправдывает средства. Теперь я подошел к самому трудному месту моего рассказа. Последнее время ваш муж пользовался в тюрьме смягченным режимом: он мог выходить из казармы, гулять по коридору и заниматься в тюремной библиотеке. Однажды вечером, когда на этаже, где помещалась его камера, никого не было, он спустился вниз по лестнице и исчез. Больше его никто не видел.
Он остановился против меня, и взгляд его проницательных глаз, казалось, впивался в мой мозг. Голова моя поникла на грудь, я вся съежилась от ужаса. Слова Куинслея не внушали мне никакого доверия. Наоборот, я чувствовала, что за ними скрывается что-то страшное, таинственное, отвратительное. Куинслей опять заговорил.
– Что он ушел никем не замеченный, не удивительно. В нашей тюрьме находится мало узников, наш народ не знает преступлений и наказаний. Тюремная стража весьма неопытна и состоит из людей самого низкого уровня. Здание не обнесено оградой и помещается в лесистой местности, на утесе, близ копей.
Это случилось в скором времени после вашего прибытия сюда. В этом и состоит весь ужас, и я нисколько не стараюсь умалить свою вину в том, что я тотчас же не оповестил мсье Гаро о вашем прибытии. Я не мог предвидеть побега вашего мужа.
Я с трудом спросила, что могло случиться с ним дальше. Куинслей старался успокоить меня, высказав несколько предположений, по-моему, не выдерживающих никакой критики:
– Он скрывается у кого-либо из прежних знакомых, он мог устроиться где-либо в уединенном месте в горах или, наконец, перевалить через горы в какую-нибудь соседнюю долину. Последнее является наименее допустимым, закончил Куинслей.
Видя, в каком состоянии я нахожусь, он оставил меня, на прощанье прикоснувшись своими губами к моей руке.
Мадам Гаро кончила свой длинный рассказ. Она сидела неподвижно, уставившись глазами в одну точку. Я молчал, обдумывая, что мне сказать. Утешить ли ее, придумывая различные счастливые комбинации, или постараться подготовить к роковой развязке, которая сама собой вытекала из слов Куинслея? Для меня не было сомнения, что Гаро погиб. Когда и от какой причины – я полагал, останется навсегда неизвестным. Меня захватило чувство глубокой жалости, и, взяв руку мадам Гаро, я дружески сжал ее в своей.
– Я не считаю слова Куинслея вполне лживыми. За ними вернее всего кроется правда. Мсье Гаро, я думаю, жив и припрятан где-нибудь в отдаленном месте, чтобы друзья не могли открыть его следов. Иначе Куинслей дал бы объяснение его исчезновению.
Мадам Гаро внимательно посмотрела на меня, и взгляд ее оживился, на лице появился легкий румянец.
– Вы говорите не для моего утешения? – спросила она.
– Я говорю то, что думаю.
Мадам Гаро выпрямилась в своем кресле, поправила на голове прическу и бегло оглядела себя в зеркале, висевшем на противоположной стене.
После длинной паузы она сказала:
– В течение этого месяца Куинслей заезжал к миссис Смит еще несколько раз. Он был большой друг ее покойного мужа. При каждом свидании со мной он говорил, что до сих пор не имеется каких-либо новых сведений о моем исчезнувшем муже. Со мной он был очень деликатен и держал себя крайне сдержанно. Он привез мне заказ на выполнение целого ряда картин разных сооружений и видов, а также все необходимое для этой работы.
– И вы могли принять дары от этого человека! – вскричал я с негодованием. – Неужели вы думаете, что он приезжал ради покойного мистера Смита?
Ирония звучала в моем голосе.
Мадам Гаро бросила на меня испытующий пристальный взгляд, и я увидел, что на лице ее изобразилось недоумение.
Я устыдился тона, с которым я позволил себе обратиться к ней. Я пробормотал:
– Этот Куинслей действует почему-то мне на нервы, мне кажется, что он должен вызывать и в других подобное чувство. Конечно, это смешно. Он очень интересный и элегантный джентльмен.
Мадам Гаро окинула меня еще более удивленным взглядом, по ничего не сказала.
В дверь постучали, и Тардье вошел с приглашением к обеду. Перед отъездом, когда мадам Гаро и я остались опять одни, я чувствовал перед ней какую-то неловкость, и разговор казался мне деланным и лишенным дружеского доверия. Она смотрела на меня каким-то новым взглядом и ограничивалась малозначащими фразами.
Когда около девяти часов дамы собрались уезжать, я взял ее руку и, удерживая в своей несколько дольше, чем это полагается, сказал.
– Поверьте, мадам, что я отношусь к вам с дружеской сердечностью.
Мы попрощались. Во взгляде ее я прочел расположение и теплоту. Сердце мое сжалось от счастья.

ГЛАВА VI

Приготовления окончились, и я должен был отправиться на постройку шлюзов. Дорогу эту я проделал на аэроплане. Это был обыкновенный пассажирский аэроплан. В заднем его закрытом отделении ехали, как обыкновенно, рабочие, в переднем помещалась более привилегированная публика. Моими спутниками оказались инженер, которого я встречал у нас в собрании, человек типичной для здешних аборигенов внешности (я знал, что его называют Гри-Гри), а также тот молодой элегантный англичанин, о котором я уже дважды упоминал. Теперь мы с ним познакомились, так сказать, официально. Он представился:
– Чарльз Чартней, инженер-технолог, специалист по водопроводам. Мне много пришлось поработать в Европе и Азии. Теперь мой опыт находит применение здесь. Я люблю грандиозные замыслы и принимаю участие в их осуществлении. Мелочи меня не увлекают, детали работы меня не касаются. При тех технических средствах, которые здесь имеются, работа становится особенно приятной. Вы создаете план и заранее знаете, что выполнение его не встретит препятствий… Если вы впервые совершаете этот путь, – продолжал он после короткой паузы, – я советую вам обратить внимание на вид, который расстилается под нами, и тогда вы сразу поймете все, а я постараюсь объяснить вам в общих чертах главную нашу задачу.
Мы уселись у самого окна. Через стекло, покрытое по краям легким узором изморози, все было хорошо видно.
– Смотрите, прямо перед нами крутой скат горного хребта. Наивысшая точка его – полторы тысячи метров. Вы видите на нем, там, налево, ступени колоссальной лестницы. Эти ступени – шлюзы. Мы их так называем. На самом деле это целые озера; между ними вы замечаете серые полосы; это трубы, соединяющие один шлюз с другим. Теперь взгляните вниз, на подошву хребта; тут вы видите большое озеро, в диаметре около десяти километров. Оно окружено высокой прочной дамбой. Под нами, среди каменных набережных, вьется главный канал; он впадает в это озеро. Наибольшая масса воды, проходящая по долине через этот канал, попадает в озеро; уровень его меняется в зависимости от времени года и состояния погоды, но никогда не должен превышать установленный, когда вода могла бы перехлестнуть через дамбу. Для этой цели вода все время откачивается через трубы и поднимается до вершины хребта. Там она выпускается в соседнюю, чуждую для нас, долину. Некоторые из более высоко расположенных мест, как например, Американский сеттльмент и Женский сеттльмент, направляют свою воду прямо в верхние шлюзы. Вон там, налево, приблизительно на середине склона, вы видите гигантское сооружение канал, огибающий отвесный выступ скалы; дальше вы видите высокие виадуки, по которым он пересекает пропасть. Теперь прошу вас обратить свой взор направо; вы видите новые сооружения: такие же шлюзы, не вполне еще достроенные, и дамбы вокруг громадного пустого водоема. Туда будет пущена вода, когда вся система будет закончена. Увеличивающееся народонаселение требует расширения площадей земли. Приходится использовать соседние небольшие долины, открыв доступ к ним через горы. Это увеличивает приток воды в главную долину. Кроме того, нельзя иметь одну систему шлюзов. Старая требует починки. Наш аэроплан направляется к городу, выстроенному на берегу озера. Это рабочий поселок, он остался от прежней постройки и теперь настолько разросся, что доходит до дамбы будущего озера. Местоположение его так красиво и удобно, что я уверен, он утратит свой временный характер и сделается вторым центром страны.
Действительно, вид этого Нового города с высоты был чудесный. Почти вплотную за последними его постройками спускался крутой склон горы, покрытый лесом. А высокие здания его красиво отражались, как в зеркале, на тихой поверхности озера.
Лучи яркого солнца щедро озаряли долину. Аэроплан снизил скорость и стал плавно спускаться, описывая длинную спираль в воздухе.
Цель путешествия моих спутников была та же, что и моя: мы, все трое, оказались в местном управлении стройки.
Чартней устроил так, что я получил возможность присоединиться к нему в его поездке по шлюзам.
На следующее утро ему надо было произвести осмотр некоторых работ. Я воспользовался его любезным приглашением сопутствовать ему. Нам подали прекрасный открытый автомобиль. Кроме Чартнея и меня в нем поместился на переднем сиденье рядом с шофером Гри-Гри, с которым я вчера познакомился. Мы все были одеты в широкие теплые пальто и плоские дорожные кепки; ноги были укутаны пледом. Автомобиль с места пошел хорошим ходом. Гудки его сирены резко раздавались среди высоких домов. Улицы кишели уже многолюдной толпой.
Быстрое движение автомобиля всегда приводило меня в хорошее настроение. Так и теперь – я чувствовал себя превосходно. Я вдыхал полной грудью свежий лесной воздух, и сердце мое билось сильнее. Мои спутники, по-видимому, чувствовали себя тоже хорошо. Чартней начал философствовать о величии природы и красоте мироздания. Он был хорошо знаком с литературой, часто ссылался на Джона Рескина и цитировал его.
– Человек составляет часть природы, и последняя оказывает на него могущественное влияние. Прекрасная природа облагораживает человека и возвышает его душу.
Гри-Гри, обернувшись к нам со своего сиденья и улыбаясь счастливой улыбкой, докончил:
– Человек подчиняет себе природу и должен быть благороден и весел независимо от того, какое влияние оказывает на него природа.
– Это вы говорите, – воскликнул Чартней, – о силе внушения, массовом гипнозе, об инструментальном веселье, которое заставляет вас резвиться наподобие телят в поле, не сознавая – отчего. Нет, дорогой мой, с таким механическим производством благородства и веселья далеко не уйдешь. Но, впрочем, мы много уже спорили на эту тему.
Я восторгался местностью.
После узкой, глубокой выемки мы оказались у самого шлюза. Тихая водная поверхность в рамке гранитной набережной лежала перед нами. Рядом стояло здание водоподъемной станции. Слышался резкий звук – это работали громадные насосы.
Поворот дороги – и мы промчались под мостом, состоящим из трех громадных труб, вздымающихся кверху на гору, каждая диаметром, по крайней мере, в два-три метра.
После крутого подъема автомобиль обогнул высокую скалу и, пронизав небольшой туннель, вынесся на узкий карниз, вырубленный на отвесном обрыве. Вдали, на горизонте, сквозь дымку легкого тумана едва-едва обрисовывался Главный город с его громадными многоэтажными домами. Величественный мир гор справа и слева как бы приблизился и стал яснее и резче.
– Я никогда не сравню поездку на автомобиле с полетом на аэроплане, сказал Чартней. – Здесь чувствуешь себя более связанным с пейзажем, так сказать, составляешь часть его, между тем как виды с птичьего полета страдают оторванностью, все представляется как на географической карте. К счастью, перелет на вершину хребта, туда, куда мы теперь направляемся, невозможен на аэроплане. Распространение энергии со станции в Новом городе достигает только тысячи метров.
Гри-Гри опять повернулся к нам и засмеялся.
– Иначе, быть может, кто-нибудь попытался бы улететь от нас. А этого делать нельзя. Будет время, когда Ворота откроются, – тогда дело другое.
Скоро мы достигли второго шлюза. Здесь производили поправку каменной стены, облицовывающей выемку в горе. Эта стена была размыта грунтовыми водами, и ее надо было разобрать. Работу производили сотни две рабочих.
Гри-Гри спрыгнул с автомобиля и крикнул нам, что он остается здесь.
Стараясь, чтобы шофер не услышал его, Чартней тихо сказал:
– Как отдельные индивидуумы, эти люди не представляют ничего, значение массы их – велико. Я их сравниваю с муравьями.
Дорога извивалась и подымалась все выше и выше. Шлюз следовал за шлюзом. Лес скоро кончился, и пошли луга. Снег лежал уже здесь не только по ложбинам и впадинам, но покрывал всю землю; говорливые ручейки бежали повсюду. Солнце сильно припекало. Навстречу то и дело попадались нагруженные доверху автомобили. На одном из них на клади расположилась компания безобразных существ, помесь обезьяны с человеком. Я спросил Чартнея, говорит ли он по-французски.
– О, да.
– В таком случае нам лучше продолжать беседу на этом языке.
– В противоположность другим, я вовсе не желаю стеснять себя в разговорах и мало забочусь, какого мнения будет Куинслей о моем образе мыслей, – отвечал Чартней, откидываясь назад и закуривая папиросу. – Все, что доставляется из Европы и Америки, – продолжал он, переходя на французский язык, – идет сюда, на вершину этой горы, которая называется Высоким Утесом. Здесь производится разгрузка аэропланов дальнего следования. Сообщение поддерживается постоянно с одним из пустынных островов в Индийском океане, куда прибывают зафрахтованные Куинслеем суда. Команда на них состоит исключительно из местных жителей. Так сохраняется полная тайна нашей Долины. Таким путем и вы, мсье Герье, прибыли сюда. Аэропланы с бензиномоторами охраняются на Высоком Утесе стражей, состоящей из этих человекоподобных уродов.
В это время автомобиль после крутого подъема покатился по плоской равнине, вдоль набережной последнего шлюза. Насосная станция стояла в глубокой выемке, так что крыша ее возвышалась над окружающей землей. Налево от шлюза громоздились высокие голые скалы. Автомобиль остановился. Чартней, выскочивший из автомобиля первым, разминал затекшие от сиденья ноги.
– Мсье Герье, – обратился он ко мне, – у меня есть свободные полчаса, чтобы пройтись с вами, затем на несколько часов я должен буду проехаться на место постройки, вы же можете закусить у начальника станции, с которым я вас познакомлю.
Я изъявил свое полное согласие.
Мы пошли вдоль скал направо от шлюза. Через пять минут пути я увидел нечто вроде ворот, поставленных между двух скал. Они были открыты, и несколько грузовых автомобилей только что выехали из них. По обеим сторонам ворот стояли на часах звероподобные люди, держа в руках ружья с примкнутыми штыками.
– Туда нас не пустят, – засмеялся Чартней и прошептал на ухо: – Если бы кто-либо хотел бежать, это единственный путь: аэроплан – и до свиданья. – Он захохотал. – Но, увы, на Высоком Утесе никогда еще не побывал ни один чужестранец, по крайней мере, в бодрствующем состоянии. Мы все прошли этот пункт усыпленными.
Обратный путь был совершен без всяких приключений. Я был очень доволен поездкой, с чувством поблагодарил Чартнея. Мы расстались: я отправился ночевать в Колонию, а он остался у себя на квартире, в Новом городе. Оказалось, моя служба протекала вся в мастерских на берегу озера и поэтому не требовала переселения со старой, насиженной уже квартиры в Колонии.
Я часто встречался с Чартнеем, который постоянно был в разъездах по новым строящимся шлюзам.
Через две недели я получил письмо, запечатанное в небольшой, изящной формы конверт. В нем была карточка, на которой я прочел: «Мсье Герье, сим извещаю вас, что 10 февраля сего года дочь моя, мисс Мэри Смит, вступает в брак с мсье Тардье. Венчание будет происходить в часовне около Американского сеттльмента в семь часов вечера; Элеонора Смит».
Как странно мне было читать эти строки и видеть эту толстую карточку с золотым обрезом в обстановке Долины Новой Жизни! Мне кажется, что англичане способны носить фраки и смокинги и посылать пригласительные карточки даже в аду.
Конечно, я с удовольствием поеду на это венчание. Желание видеть мадам Гаро усиливалось с каждым днем. Теперь я получил возможность осуществить его. Я боялся только, что не вытерплю до этого срока.
Наконец настал долгожданный день.
Я провел его на работе. Последнее время мне приходилось бывать на постройке третьего шлюза. Здесь шли землечерпальные работы.
Мои новые приспособления были пущены полным ходом. Воздух сотрясался от звона цепей, визга колес и стука молотов. Многочисленные насосы откачивали грунтовые воды. Удивляли планомерность и спокойствие работы. Не слышно было обычных криков, не видно было суеты и беспорядочной толкотни. Гигантский шлюз создавался с такой быстротой, что общие очертания его менялись с каждым часом. Всевозможные машины, которые я видел здесь, выполняли всю работу при участии самого незначительного количества людей.
Рядом со мной на площадке двигателя сидело существо, которое уже не раз вызывало мое удивление и вместе с тем отвращение. Это был человек-зверь с приплюснутой головой, выдающейся вперед нижней челюстью, широкой грудной клеткой и обросшими волосом руками и ногами. Против него выступали ручки кранов и небольших колес, которые он должен был поворачивать в разные стороны, в зависимости от хода работы механизма, которым он управлял. Работа несложная, но требующая внимания и точности. Мне неприятно было видеть, как управлялось это существо, пуская в ход одновременно то пальцы рук, то ног. При этом оно успевало пристально рассматривать меня своими острыми, узкими глазами.
Особый интерес его привлек мой шоколад, который я вытащил из кармана пальто, чтобы утолить голод. Таблетки, которые составляли основу питания, всегда дополнялись небольшим количеством чего-нибудь сладкого и вкусного. Шоколад, как продукт, получаемый извне, конечно, был доступен только для иностранцев, которых все же, надо сказать, здесь сильно баловали. Я давно уже заметил, что местные жители обладали небольшим пороком, если можно это назвать вообще пороком, – пристрастием ко всевозможным видам сладостей, лакомств и пряностей. Более близкие к иностранцам охотно употребляли вина.
Существо, сидевшее рядом со мной, верно, никогда не видело шоколада, и теперь ноздри его расширялись от запаха, который оно ощущало при его тонком обонянии.
Я отломил половину плитки и подал ему. Он взял ее и, не забывая своей работы, долго крутил шоколад перед своим носом. Потом попробовал языком, откусил от края маленький кусочек, и лицо его выразило полный восторг. Глаза его смотрели на меня другим взглядом: в них блестели доброта и благодарность. Я почувствовал, что приобретаю расположение этого животного. Я спросил:
– Как вас зовут?
В ответ этот человек-зверь прохрипел:
– Ур.
Это прозвище хорошо подходило к его хозяину. Я дал ему еще кусок шоколадной плитки. Он взял ее, но не стал есть, а спрятал в карман и после длительного молчания спросил меня:
– Как называется?
Английский язык этого зверя был правильный, но отличался лаконичностью.
– Шоколад.
– Он очень вкусен, вкуснее меда.
Я понял, что этим сравнением Ур хотел показать, что шоколад ему нравится больше всех лакомств, которые он знал.
Я посмотрел на его номер. Знаменатель показывал, что Ур принадлежит к 177-му разряду.
– Людей вашего разряда здесь работает много? – обратился я к нему с вопросом.
Он долго думал, прежде чем ответить мне, и чесал у себя за ухом.
– На всех машинах наши. Наверху, на Высоком Утесе, наших много.
Это определение «наши» заинтересовало меня. Значит, эти люди чувствуют какую-то близость друг к другу или родство.
Ур внимательно осмотрел меня с ног до головы и сказал:
– Ур любит курить.
К сожалению, я не курю и поэтому не мог попотчевать табаком это невинное существо.
– В следующий раз, – сказал я, – я привезу вам целую пачку табаку. Разве вам не дают?
– Выкурил весь, – отвечал он, искусно подтягивая ногой поближе ко мне стул. – Садитесь.
В это время я заметил проходящего вдоль стены, где опускали первые плиты фундамента, Гри-Гри. Я должен был его увидеть, и потому моя беседа с Уром на этот раз окончилась.
Иногда самая ничтожная встреча имеет в жизни громадное значение, порой изменяя все течение ее.
К четырем часам я освободился от своих занятий и спустился вниз, в Новый город, где пообедал у Чартнея.
Устройство его квартиры мало чем отличалось от моей, и обед точно так же он получал по трубам из местного клуба. Такой же безмолвный слуга, как и мой, прислуживал за столом и так же, как мне казалось, зорко наблюдал за каждым нашим движением.
Чартней мало церемонился в выражениях и говорил совершенно свободно, как будто не знал о существовании механических глаз и ушей.
После непродолжительного отдыха я переоделся в вечерний костюм и, посмотрев на себя в зеркало, остался доволен своим видом. Я заметно поправился и помолодел. Не знаю уж, что особенно шло мне впрок – питание, воздух или правильная жизнь. Честное слово, меня не узнали бы в Париже. Мой друг Камескасс, наверное, думает, что от меня остались одни кости.
До Главного Города я проделал путь на аэроплане и там, на квартире Тардье, встретился с Петровским и супругами Фишер, которые были приглашены на венчание так же, как и я.
Закрытый автомобиль, в котором я ехал уже однажды с Тардье, подкатил к подъезду, и мы уселись в него: на заднем сиденье чета Фишер, а я, Тардье и Петровский – на переднем. Петровский был в очень веселом настроении и всю дорогу шутил, а мадам Фишер казалась печальной.
Петровский говорил:
– В этой стране не существует обрядов, все, что пахнет декоративностью или условностью, изгнано. Я не знаю другого народа в мире, который был бы так прост, как здешний. Представьте себе, если бы я устраивал крестины, аббату пришлось бы окунать в купель сразу двести пятьдесят тысяч ребят, а то и больше. Хороша должна быть купель!
Я засмеялся и ясно увидел, что наш разговор коробит чувства супругов. Мадам Фишер отвернулась к окну автомобиля и стала усиленно что-то рассматривать, хотя вокруг была полная тьма, а Фишер, растягивая слова, сказал:
– Можно как угодно смотреть на обряды, но все же они составляют украшение жизни, и без них делается скучно. Мне нравятся народы, у которых сохраняются старые обычаи и обряды. В этом смысле англичане стоят на первом месте, а вы, русские, всегда отличались анархизмом.
В автомобиле становилось все холоднее по мере того, как мы приближались к цели нашего путешествия.
Без пяти семь автомобиль остановился перед маленькой освещенной часовней с невысокой острой готической крышей. Рядом стоял одноэтажный дом, где жил аббат. Все пространство вокруг было покрыто белым снегом. Из-за горного кряжа выползала меланхоличная луна, бледный свет ее серебрил крест часовни и неверными штрихами вырисовывал окрестности.
В притворе было тепло; здесь все уже были в сборе. Жених и невеста выглядели особенно торжественно. Лица их выражали какую-то особую важность. Миссис Смит, одетая в светлое платье, завитая, подтянутая так, что она казалась выше своего обычного роста, вытирала платком глаза, стараясь скрыть навертывающиеся слезы. Три-четыре пожилых женщины и две молоденьких мисс из Американского сеттльмента, одетые по-праздничному, составляли женскую часть приглашенных и держались тесной группой, с жаром обсуждая какой-то вопрос. Фрау Фишер присоединилась к ним. Мужчины стояли с другой стороны, тут были Шервуд, Педручи, Левенберг, два пожилых джентльмена, которых я видел когда-то в читальне клуба (это были два почтенных профессора), и три древних старичка из оставшихся в живых участников экспедиции.
Взгляд мой искал мадам Гаро, но ее не было. Беспокойство охватило меня, я рассеянно здоровался, стараясь объяснить себе ее отсутствие.
Миссис Смит, вероятно, угадала мои мысли, потому что успела шепнуть мне в то время, как я нагнулся к ее руке:
– Мадам Гаро ожидает нас дома; она была так любезна, что отпустила старую Эльзу сюда, а сама взялась подготовить все к нашему возвращению.
Только что мы вошли, дверь во внутреннее помещение часовни открылась. Там горели восковые свечи, освещая мягким дрожащим светом алтарь и аналой перед ним. Лепные украшения, статуя мадонны и распятие выделялись на стенах, окруженные темными резкими тенями.
Аббат, в белом одеянии, обычном для католических священников, стоял перед алтарем и вполголоса, то повышая, то понижая тон, невнятно произносил какую-то молитву. Небольшой старичок суетился среди нас. Мы были очень неопытны и не знали, что делать. Он восстановил порядок. Жених и невеста были водворены перед алтарем, шаферы – мужчины и девушки – поставлены сзади них, гости размещены вокруг.
Аббат спустился со ступенек алтаря и подошел к аналою. Я не узнал его лица. Скромность и благочестие были написаны на нем. Каждое движение, каждый жест были рассчитаны на эффект. Перед нами был настоящий католический священнослужитель, умудренный в улавливании душ. Я не удивлялся, почему присутствующие здесь женщины прониклись религиозным чувством при чтении молитв.
Голос аббата, дребезжащее пение его, которому вторил маленький старичок, запах горящего воска, вид жениха и невесты, сияющие венцы над их головами, общее повышенное настроение присутствующих – все это действовало на меня, и я чувствовал себя в каком-то приподнятом возбужденном состоянии. Мне казалось, будь мадам Гаро здесь и, относись она ко мне несколько иначе, я с восторгом предстал бы с ней перед этим алтарем.
Служба кончилась. Перед нами стояли молодые – мсье Тардье и его жена. Все подходили с поздравлениями.
В то время как старичок гасил свечи и часовня наполнялась мраком, мы оделись в притворе и веселой, шумной толпой вышли из церкви.
Аббат успел уже переодеться. Он пригласил нас зайти к нему в дом выпить за здоровье молодых. В первой большой комнате, уютно обставленной и очень теплой, на столе было приготовлено шампанское. В то время как все подняли бокалы, вдруг воцарилось странное молчание. Я думал, что кто-нибудь будет говорить. Лица всех изображали внимание и нескрываемое почтение. Наконец, я догадался и прижал кнопку предохранителя. В мозгу моем сразу появилась мысль, выражаемая словами:
«…поздравление. Молодые заслужили талантами и трудом счастливую жизнь. Их педагогическая деятельность помогла воспитать не одно поколение в Долине Новой Жизни. Это никогда не может быть забыто. Тем самым они обеспечили себе внешние условия счастья. Внутренние условия в них самих, они неизменны. Я желаю им удовлетворения всех их желаний и надеюсь, что они будут еще долго служить на пользу тому делу, которому они отдали так много сил».
Начала речи я не слышал, но понял, что ее произнес с помощью внушения Куинслей, который очень хорошо относился к Тардье.
Аппарат, с помощью которого была передана эта речь, висел под потолком комнаты. После этого вступления начались тосты присутствующих, более простые, но более сердечные. Педручи поднял бокал за мадам Мэри Тардье, которую он когда-то носил на руках.
– Еще в раннем детстве, – сказал он, – я знал, что маленькое дитя будет счастливо. Ей всегда все удавалось, все желания ее исполнялись, и даже капризы, шалости сходили с рук. Предчувствие меня не обмануло. Счастье не оставляет ее. Она выбрала себе прекрасного мужа; можно было опасаться, что выбор будет слишком затруднителен – много женихов. Но она не ошиблась и выбрала лучшего. Прошу извинить меня, господа, – Педручи при этих словах обвел глазами нас, всех присутствующих мужчин. – Итак, счастливое сочетание: лучшая невеста и лучший жених. Я пью за это сочетание.
Все крикнули «ура». Потом говорили Шервуд, Левенберг, и наконец очередь дошла до меня. Я сказал несколько ничего не значащих слов и отошел в сторону.
Миссис Смит пригласила меня зайти к ним, так как там соберется небольшая компания посидеть вместе с молодыми.
Педручи, Шервуд и профессора уселись в автомобили и укатили вниз по дороге, а все оставшиеся отправились к Американскому сеттльменту пешком.
Короткий переход при ярком лунном свете по хорошо утоптанной тропинке, по снежной равнине, доставил мне большое удовольствие.
Мадам Гаро встретила нас как хозяйка. Как обворожительна была она в этой роли! Заботы по хозяйству заставили ее забыть на время тоску и тревогу; глаза ее горели веселым блеском и приветливостью. Я нежно поцеловал ее руку, здороваясь с ней. Она на мгновенье остановила свой взгляд на мне, и мне показалось, этот взгляд говорил, что она рада видеть меня. Я был счастлив.
С нетерпением я ждал конца ужина, чтобы поговорить наедине с мадам Гаро. Разговоры за столом были мало интересны. Наконец все поднялись из-за стола. Кофе и вино были сервированы в соседней комнате. Я умышленно замешкался в столовой.
– Я хотела бы сказать вам несколько слов, – проговорила мадам Гаро, подходя ко мне. – Пойдемте в маленькую гостиную.
В этой комнате горела небольшая лампочка на столе: мы сели около стола на плетеные легкие стулья. Лица мадам Гаро я не мог видеть, так как его покрывала тень абажура. Она помолчала.
– Вы не узнали ничего нового?
– Нет, я абсолютно ничего не слышал. Тюрьма, в которой был заключен ваш муж, построена на небольшом горном плато, вход туда запрещен посторонним, поэтому мне и моим друзьям не удалось получить каких-либо сведений.
– Куинслей был здесь еще два раза. Последний раз, когда я спросила его, что, предполагает он, могло случиться с моим мужем, он повел такой разговор, который показал мне, что он не хочет всего сказать сейчас и только подготовляет меня. Я высказала ему свое предположение и добавила, что его умалчивание начинает меня страшить. Он уверял, что мне совершенно не нужно беспокоиться, и распространился на тему, как несчастны женщины, которые строят все свое счастье на любви к одному человеку.
– Мало ли что может случиться с этим кумиром, – сказал Куинслей. Хорошо, если он будет разбит руками самой поклонницы, – тогда возможно воздвигнуть новый кумир, – но беда, если он исчезнет по своей воле или по воле других. Тогда поклонница считает нужным навек остаться ему верной, носиться со своим несчастьем и искать у всех сочувствия. Это все отзывается каким-то романтизмом, истерией, искусственностью. У молодой здоровой женщины должно быть много интересов в жизни; ее стремления не могут уложиться в привязанности к одному человеку. Силы ее здоровья не позволят ей зачахнуть оттого, что ей изменит ее любимый или просто уйдет из ее жизни. Жизнь человеческая настолько непрочна, что на ней нельзя строить свое счастье. Десять лет, потраченных в мечтах ради будущего счастья, не могут быть ничем оправданы. Действительная жизнь убивается ради призрачной будущности, которая, может быть, никогда не осуществится. Я спрашиваю вас, – закончил Куинслей, – стали бы вы ждать вашего мужа, если бы вы знали заранее, что он возвратится к вам через двадцать лет?
Я отвечала ему, что я не понимаю его софизмов, я привыкла мыслить просто. В данном случае вообще не требуется никаких размышлений, говорит исключительно сердце.
– Сердце… знаете ли вы, что такое сердце? Сердце заведует кровообращением и ничего не говорит.
Я прервала этот разговор, потому что слова его меня раздражали. Я откровенно высказала свою догадку, что он подготавливает меня к сообщению об исчезновении моего дорогого Леона.
Куинслей не сказал чего-либо определенного, но, я думаю, что я не ошиблась.
Разговор наш кончился тем, что я выгнала его отсюда. Он позволил себе опять перейти границы. Я выгнала его и тем самым, может, погубила несчастного Леона…
Она рыдала. Давно накопившаяся горечь излилась потоком слез. Я слегка обнял ее за талию и старался утешить.
Наконец рыдания начали утихать.
Я вышел из этой комнаты опечаленный, потрясенный, но в то же время чувствовал, что с этого момента отношения наши с мадам Гаро изменились. Мы стали ближе друг к другу, и у нее пробудилась ко мне нежность.
Наступил праздник весеннего спорта. Это было около двадцатого февраля. Погода резко изменилась, южный ветер нес с собой духоту тропиков. Снег быстро таял в горах; солнечные лучи воскрешали уснувшую за зиму природу, луга покрывались свежей травой, и первые цветы развертывали свои лепестки. Птицы возились на ветвях кустов и деревьев, а насекомые роились в воздухе.
Я более чем когда-либо чувствовал неразрывную связь свою с природой. Сердце билось сильнее, кровь приливала к голове, мысли путались и далеко уносились от разложенных передо мною книг и чертежей.
Этот праздничный день я решил провести в Новом городе.
Прекрасное его расположение и чудные окрестности все более привлекали меня к нему.
Я сидел на бульваре, на скамейке, поставленной у набережной. Передо мной расстилалась водная гладь с набегающей от свежего ветра рябью. Дул горный ветер. Солнце приятно жгло спину. Было раннее утро. По улице вдоль набережной проходило шествие за шествием. Будничные серые костюмы были заменены разноцветными спортивными нарядами. Соответственно роду спорта и его характеру костюмы имели те или другие особенности.
Состязающиеся в беге шли полуобнаженные, в коротких легких трусиках; футболисты, а также играющие в теннис, в гольф имели на своих костюмах отличия разных команд, к которым они принадлежали.
Они несли с собой все принадлежности, необходимые для игр. Красивые значки и знамена развевались над группами проходивших. Все это устремлялось на громадный стадион, выстроенный за городом и немного похожий на римский Колизей.
От разнообразия цветов, одежд и знамен рябило в глазах. Мерный топот ног и сдержанный гул голосов раздавались в воздухе. Отсутствие музыки и пения отличало этот праздник, от любого европейского.
Я долго присматривался к лицам проходящих мимо меня. Я видел, что весна и праздничное настроение захватило их: от обычной пасмурности и суровости не осталось и следа. Может быть, в данном случае имел значение и гипноз. Впоследствии я не раз мог удостовериться, что местное население почти всегда находилось под сильным влиянием внушения, исходящего из центрального управления страной.
Одним словом, в этот день все должны были быть веселыми, и все на самом деле веселились.
Огромные плакаты возвещали программу игр и состязаний. Сейчас проходили бесконечной вереницей ряды детей всякого возраста: старшие из них несли ружья. Один из номеров сегодняшней программы заключался в стрельбе в цель, на приз.
Глаза мои устали от этого калейдоскопа красок и линий, и я отвернулся в сторону спокойной глади вод.
Там, над озером, поблескивая на солнце крыльями, как громадные стрекозы, носились летающие люди.
В мыслях моих возник образ мадам Гаро, и желание видеть ее, быть рядом с ней, слышать ее голос превратилось в острое чувство тоски и душевной боли. Я обернулся. Рядом со мной на скамейке уселся кто-то из проходивших. Я с досадой посмотрел на него и вдруг узнал Ура. Он был одет в яркое красное узкое платье, обтягивающее его неуклюжую, непропорционально скроенную фигуру. На голове у него красовалась небольшая, такого же цвета, как платье, кепка, а ноги были обуты в громадные, тяжелые рыжие ботинки. Он повернулся ко мне и осклабил свои белые зубы. Кожа на лице сложилась в глубокие складки, глаза улыбались. Он притронулся рукой к козырьку и сказал:
– Хорошо, тепло… Весело.
Я понял, что это существо считает меня своим знакомым и желает разговаривать. Я спросил:
– А вы разве не принимаете участия в играх или состязаниях?
– Конечно, принимаю.
– В чем же выражается ваше участие?
– Мы выжимаем стрелу. Кто сильнее, тот отклоняет ее дальше.
– О, это интересно!
Я подумал про себя, что этим людям-зверям предоставляется узкое поле самых грубых развлечений.
– Что вы еще делаете? – обратился я опять к Уру.
– Мы лазим на мачты. Очень трудно. Они скользкие.
Он вытащил из кармана трубку и начал набивать ее табаком.
– Наши сильнее всех. Никто не лазит так, как наши, – с гордостью сказал он.
У меня явилась мысль поглубже проникнуть в голову этого странного существа.
– Отчего ваши не принимают участия в управлении работами? Почему их нет на высших должностях?
Ур не сразу ответил. Он оглянулся вокруг себя, потом тихим голосом прорычал:
– Нас не любят. Наш отряд единственный. Нам завидуют. Мы сильнее и ловчее всех.
«Ага, и здесь, в Долине Новой Жизни, есть угнетенные; они чувствуют неудовлетворение и злобу к своим угнетателям и объясняют по-своему свое приниженное положение», – думал я, рассматривая новыми глазами своего соседа по скамейке.
Лицо Ура потеряло выражение веселья и доброты, и на нем легла тень злобы и негодования. Он прибавил:
– Моя голова, может быть, слабее, зато все тело здоровое и сильное. Я могу все.
В это время ко мне подошел Гри-Гри, с которым я виделся очень часто после нашей поездки по шлюзам.
Он был одет во фланелевый светлый костюм и держал в руках ракетку для тенниса.
– Я отстал от своей команды, – сказал он, садясь рядом со мной. – Я охотно посижу с вами несколько минут. Чудесное утро.
Ур сейчас же поднялся со скамьи и исчез среди проходивших мимо.
– Скажите, – обратился я к Гри-Гри, – каковы отношения у вас между товарищами? Я разумею всех здешних жителей.
– Какие отношения? Я не совсем понимаю вас. Какие же могут быть отношения, кроме самых лучших?
– Но у вас нет полного равенства. Некоторые, подобно вам, находятся в привилегированном положении, занимают видные места, другие остаются всю жизнь в роли простых рабочих. Уже это одно должно вызывать зависть.
– Вы знаете, что с раннего детства все мы подвергаемся постоянным исследованиям; чисто объективным методом определяется уровень нашего духовного и физического развития. Каждый ставится на работу в зависимости от его сил, талантов и склонностей. Какая же может быть зависть или недовольство, если мы понимаем, что все делается по справедливости? Кроме того, мы работаем для одной общей цели. Мы все представляем из себя отдельные части одного громадного механизма.
– Все же у вас происходят между собой столкновения, споры, несогласия?
Гри-Гри ответил, подумав:
– Я вспоминаю такие случаи, но все они касались не личных интересов, а общего дела, и они всегда кончались разъяснениями авторитетов, стоящих выше спорящих.
– Бывали ли случаи, – спросил я, – каких-либо преступлений, обмана и лжи?
– Такие печальные случаи наблюдались, но очень редко. Мы не имеем дурных зачатков в себе, и наше воспитание и жизнь не располагают к этому. Стремление всех нас заключается в постоянном совершенствовании как самих себя, так и всех, с кем мы сталкиваемся. В будущем это стремление распространится на весь мир.
Он задумался и спросил:
– Но почему вы задаете мне такие вопросы?
Я не хотел сообщить ему свой разговор с Уром и поэтому сказал:
– Среди вас могут быть неудачные единицы, а может быть, и целые разряды.
– Да, конечно, – согласился Гри-Гри. – Такими неудачными оказались, например, разряды, полученные от смешения элементов человека и обезьяны. Дальнейшее получение их прекращено, точно так же, как прекращено получение женского пола. Женщины не выдерживали конкуренции с нами на всех поприщах. Они являются просто ненужными. Все, что нужно для развития человека, мы получаем из органов, взятых из человеческого эмбриона.
Я перебил Гри-Гри, сказав ему, что Петровский показал мне инкубаторий и ознакомил меня со всем, происходящим там.
Гри-Гри, видимо, торопился. Он посмотрел на часы.
– Мне надо идти, сейчас начнутся состязания. В них я не принимаю участия, но я не хочу пропустить ни одного номера.
Я пошел вместе с ним. Улицы пустели. Через несколько минут на них не будет ни одного человека. Все население, от мала до велика, наполняло стадион. В этот день по всей стране происходило одно и то же. Каждый знал, что он может принять участие в торжествах или в качестве участника, или зрителя.
Я не буду описывать, что я видел там. Кто бывал на больших стадионах мира, тот легко может себе представить, что происходило перед моими глазами. Бег, гимнастические упражнения, борьба, фехтование, метание дисков, плавание на скорость, ныряние, перепрыгивание через искусственные препятствия, стрельба и вообще все, что может изобрести человек для того, чтобы показать свою ловкость, силу, находчивость и тренировку, было показано на этом празднике. Я думаю, ни одно государство не могло бы выставить и сотой доли тех сил, которые были представлены здесь. В заключение появились летающие люди; состязание их в умении управляться в воздухе составляло гвоздь программы и действительно оставляло сильное впечатление.
После обеда, который раздавался всем желающим и состоял по обыкновению из таблеток и напитков, из сладостей и пряностей, начались игры.
Как во время состязаний, так и теперь я замечал, что на декоративную часть было обращено большое внимание. Костюмы отдельных лиц и целых групп рисовались красивыми, яркими пятнами на зеленом лугу арены. Движения играющих отличались грацией и пластичностью. Видно было, что забота о теле представляла здесь своего рода культ. Громкими кликами восторга публика приветствовала победителей и замирала в немом ожидании при каждом рискованном положении.
Когда я оставил стадион, моя голова болела от тысячи зрительных впечатлений этого дня. Я был рад, что сумерки спустились на землю и покрыли мраком надоевшую мне пестроту красок.
Вечером я зашел к Чартнею, который только что вернулся из Главного города. Когда я вошел, он сидел, согнувшись, в глубоком кожаном кресле, перед ним стояла бутылка вина и недопитый стакан. Вид его не понравился мне. Лицо его казалось усталым, глаза опухли, постоянная элегантность его померкла. Он знаком пригласил меня сесть и, не спрашивая моего желания, налил мне полный стакан вина.
– Что с вами, мистер Чартней? – осведомился я. – Вы, кажется, не в духе?
Он закурил папиросу и после долгого молчания, во время которого он продолжал смотреть куда-то в угол, внезапно произнес:
– Черт знает, что такое! Иногда я теряю равновесие. Сегодня я его потерял, и боюсь – окончательно. Читайте.
Он протянул мне газету, которая лежала перед ним на столе.
– Я привез ее с собой. Только что вышла, – пояснил он. – Переверните страницу, там внизу.
Я увидел заголовок: «Леон Гаро» и рядом крест. Я быстро пробежал глазами статью. Это был некролог. Сначала шло восхваление заслуг Гаро, потом была пущена скорбь по поводу его легкомысленного поступка, повлекшего за собой суд и приговор. Затем следовало подробное описание его жизни в тюрьме. Говорилось, что он пользовался относительной свободой и мог работать не только в библиотеке, но и в небольшой лаборатории, устроенной специально для него.
Далее стояло: «Последнее время в поведении Гаро замечались явные признаки психического расстройства. Характер его отличался вспыльчивостью и неуравновешенностью. Иногда в действиях и словах нельзя было уловить логической связи. У него развивалась мания преследования; ему казалось, что страшная опасность подстерегает его на каждом шагу. Слуховые и зрительные галлюцинации мучили его, но все же его светлый ум был не вполне затемнен, и врач, посещавший его, не находил возможным лишить его той свободы, которая ему была предоставлена. Когда оставалось несколько дней до истечения срока тюремного заключения, Гаро, пользуясь отсутствием стражи, спустился с верхнего этажа на нижний и там спрятался в небольшую каморку рядом с выходом. Когда один из стражей входил в дверь, он был опрокинут кем-то, стремительно бросившимся навстречу. Произошел переполох. Выяснилось, что Гаро исчез из тюрьмы; была снаряжена погоня, но ввиду темноты – дело было вечером, – все усилия оказались напрасны, местопребывание беглеца оставалось неизвестным в течение многих дней. Вследствие стоявших в то время холодов было невозможно предположить, чтобы он мог без крови и пищи оставаться на плато, где расположена тюрьма. Можно допустить, что Гаро успел в первую же ночь проскользнуть вниз по ложбине и спрятаться где-нибудь в разбросанных внизу строениях. Его долго искали. Однажды рано утром сторож тюрьмы увидел неизвестно откуда появившегося человека, который направлялся к высокой скале, замыкающей выход в ложбину. Сторож узнал в этом человеке Гаро; он осторожно последовал за ним. Несчастный беглец был на краю пропасти, и сторож увидел, что он намеревается соскочить вниз. Он попытался схватить его, но было поздно. Падение с такой высоты вызвало моментальную смерть. Итак, Гаро не стало. Погиб замечательный человек, высокий ум. Заслуги его перед страной никогда не будут забыты. Утрату его оплакивают прежде всего Вильям и Макс Куинслей, а также все жители». И так далее, и так далее.
Я не стал читать эти лживые строки, бросил скомканную газету на пол и с проклятиями забегал по комнате из угла в угол.
Чартней заплетающимся языком сказал:
– Выпейте – успокаивает.
Когда я осушил залпом один за другим два стакана крепкого вина, Чартней грузно поднялся с кресла и, держа меня за руку и слегка пошатываясь, проговорил:
– Официальное сообщение. Вы понимаете, что это значит. Во всех официальных сообщениях, всегда и везде, нет ни строчки правды.
– Одно правда, – перебил я его: – Гаро нет больше в живых.
В это время я подумал, что мы поступаем неосторожно, ведя такой разговор в комнате, где, конечно, имеются глаза и уши. Я приложил палец к губам, делая знак Чартнею, что нам следует молчать.
Он допил стакан до дна и опять тяжело опустился в кресло.
– Черт бы побрал этих собак! Пусть перегрызут и мою глотку.
Я представил себе бедную мадам Гаро, когда она прочтет это лживое сообщение. Все ее надежды на спасение мужа рухнули. Как переживет она эту потерю? Я боялся, что она не вынесет ее.
Мне не хотелось больше оставаться с Чартнеем. Да он в настоящее время ни на что и не годен: он опьянел.