Он и Аманда уже на склоне лет наконец-то стали жить так, как в силу жизненных обстоятельств и обязанностей не могли себе позволить раньше - то есть вместе, в любви и согласии. Все это происходило тогда прямо на моих глазах, но я была слишком молода, чтобы понять это. В силу своей молодости и романтичности, единственное, что я смогла осознать, так это великое самоотречение, на которое пошла молодая Аманда, отказавшись от своей любви к Яну, ради исполнения своих обязанностей перед жителями Дорсая.
Она помолчала.
- Скажи хоть что-нибудь, - потребовала она. - Ты успеваешь следить за ходом моей мысли, а?
- Успеваю, - ответил он.
- Хорошо, - продолжила она. - И лишь только после того, как я взглянула на Яна и Аманду как на обычных людей, каковыми они и были на самом деле, я наконец смогла увидеть определенную закономерность в развитии линии Аманды. Аманда Первая отвечала только за свою семью и людей, проживающих в ближайшей округе. Аманда Вторая имела уже обязательства перед всеми жителями Дорсая. Что касается моих обязательств, то они такие же, как и твои - обязательства перед всей человеческой расой. В конце концов я поняла, - продолжала она, - вопреки тому что наши обязательства заставляют нас идти каждого своим путем, возможно, в результате получится все как раз наоборот. Быть может, именно они, хотим мы этого или нет, заставят нас идти одним путем; и, если это так, тогда все в порядке, по крайней мере для меня.
Аманда замолчала, посмотрела на него и лукаво улыбнулась, чего он никак не ожидал от нее.
- Ты следишь за моей мыслью? - требовательно спросила она.
- Нет, - ответил он. - Если честно, не успеваю. Я совсем сбился с толку.
- Вот тебе на! Неожиданная ограниченность гения. Я говорю о том, что пришла к выводу: если уж наша встреча действительно неизбежна и предопределена, то ты непременно вернешься сюда, просто это вопрос времени. Если же ты вообще не приедешь, то мне надо просто выбросить все это из головы.
Они внимательно смотрели друг на друга; затем она убрала локоть, на который опиралась, и легла, примостив голову у него на груди. Хэл обнял ее свободной рукой и крепко прижал к себе. Какое-то время они лежали молча.
- Меньше всего на свете я мог ожидать этого, - наконец заговорил он, глядя в потолок. - Мне понадобилось две жизни, чтобы понять, что мне надо научиться любить. А вот теперь, когда я действительно полюбил, оказалось, это совершенно некстати и не сулит мне ничего хорошего.
Он замолчал и нежно провел ладонью вдоль ее спины.
- Мне бы не надо было этого делать, - вдруг произнесла Аманда совершенно иным тоном. - Я не знаю, что заставляет меня дразнить тебя. Это примерно как если бы тебе удалось прокатиться на дикой лошади, к которой все и подходить-то боятся. Но я хоть немного, но все же могу себе представить, каково тебе пришлось все эти годы и все эти жизни. Странно, что это не наложило на тебя какого-то особого отпечатка теперь, когда ты узнал, кем ты был и что делал раньше.
- Каждая жизнь начиналась как бы заново, - просто объяснил он. - Так и должно быть. Каждый раз доска вытирается начисто, чтобы старые знания не мешали постижению новых. Я заново создавал себя в каждой новой жизни. Только так я мог быть уверен, что вспомню о том, что знал в предыдущей жизни, лишь после того как освоил это в новой. Я учился, учился все время.
- Понятно, но все же странно, не так ли? - сказала она. - Все идут по своей жизни снизу вверх. Ты же фактически наоборот - сверху вниз. От Донала, главы миров, ты пробивал себе дорогу вниз, стараясь стать как можно ближе к обычному человеку.
- Это потому, что решение должно быть найдено на уровне обыкновенного человека - либо его не существует вообще. Донал начал исправлять расу силой и понял, что у него ничего не вышло. Силой внутреннюю сущность человека изменить нельзя. Говорят, что при жизни Чингисхана дева с сумой, полной золота, могла проскакать на коне от одной границы его империи до другой и никто бы ни ее, ни золота не тронул. Но после его смерти и девы, и золото стали передвигаться только под вооруженной охраной, впрочем, так было всегда до его правления. Все, что один человек может сделать для другого, - это проложить тропу и надеяться, что кто-нибудь последует за ним. Но как бы я смог проложить людям дорогу, если бы не думал, как они, не чувствовал, как они, - не осознавал себя одним из них?
Его голос звучал необычно в ночной тиши этой комнаты и даже для его собственных ушей.
- Конечно, не смог бы, - мягко произнесла Аманда. - Но в чем Донал допустил ошибку?
- Не совсем ошибку. Он двигался в правильном направлении, хотя не совсем ясно себе его представлял; возможно, даже я не до конца еще все понимаю. Но направление, повторяю, с самого начала было выбрано им правильно, и то, что он завещал мне, будучи еще совсем ребенком, до сих пор является целью моей жизни, моей работой.
- Завещал тебе? - удивилась Аманда. - Ты хочешь сказать, что, так же как Донал, с детства ты посвятил себя делу, которое выполняешь и сейчас? Неужели со столь раннего возраста?
Память болью отозвалась в нем. Над ним вновь сомкнулись тюремные стены камеры на Гармонии.
- Ты помнишь Джеймса Грима? - спросил он ее.
- Которого Джеймса? - уточнила она. - Среди Гримов, начиная с Клетуса, были трое с таким именем.
- Джеймса, который был самым младшим из дядьев Донала, - ответил он. - Того Джеймса, которого убили при Доннесуорте, когда я… когда Донал был еще совсем ребенком.
Он помолчал, глядя в спокойное лицо Аманды, которая лежала, прижавшись одной щекой к его груди, и смотрела на него из темноты, освещенная бледнеющим светом луны.
- Разве я не рассказывал тебе, когда был здесь в прошлый раз, о видениях, которые посещали меня в тюремной камере на Гармонии, о кладбище и похоронах? - спросил он.
- Нет, - сказала она. - Ты мне многое рассказывал о тюремной камере и о раздумьях в ней о своем дальнейшем пути. Но ты не упоминал ни о каких видениях, связанных с похоронами.
- Это случилось, когда я уже готов был от всего отказаться. Тогда я не осознавал этого, но наконец был на грани понимания той истины, на поиски которой и был мною послан Хэл Мэйн. То, что я должен был понять, начало пробиваться сквозь поставленный мною же для Хэла барьер, ограждавший его от того, что он знал в прошлой жизни, и этим воспоминанием - церемонией похорон Джеймса в Форали, когда я был еще мальчиком…
Его голос задрожал от боли, которую он ощутил при этом воспоминании, затем он взял себя в руки.
- Именно тогда Донал принял решение, взял на себя обязательство, - продолжал Хэл. - Джеймс был для него ближе, чем даже родной брат, так иногда бывает. По возрасту Мор был где-то между нами, но Мор…
Голос его сорвался. Это имя как будто вызвало спазм в его горле.
- Что Мор? - не дождавшись продолжения, спросила Аманда. Протянув руку, она нежно коснулась пальцами его руки, лежащей на кровати.
- Донал убил Мора, - отрешенно произнес он. Ему показалось, что ее пальцы коснулись оголенных нервов его руки и побежали по ним вверх, словно пытаясь добраться до самой сокровенной сути его естества.
- Это неправда, - услышал он словно издалека ее голос. - Ты придаешь этому больше значения, чем надо. Это так и не так. Что же было на самом деле?
- Донал виноват в смерти Мора, - словно повинуясь ее приказу, ответил он.
- Хорошо, - сказала она. - Давай сейчас не будем говорить об этом. Ты рассказывал мне о смерти Джеймса и о том, как она связана с решением Донала, которое руководило тобой во всех твоих жизнях и на протяжении всех этих лет. Что же такое там произошло?
- Что произошло? - Он с трудом отогнал образ изувеченного тела Мора и вновь вызвал в своей памяти картину похорон Джеймса. - Они все просто смирились с его смертью. Все, даже Ичан, даже мой отец, он просто смирился с убийством Джеймса, этим абсолютно бессмысленным убийством. А я… не смог. Я… он, Донал, впал в состояние холодного неистовства. Точно такого, из которого ты недавно вывела меня.
- Неужели? - в голосе Аманды сквозило явное сомнение - Это невозможно, Донал был слишком молод. Сколько ему было?
- Одиннадцать.
- В этом возрасте такого не могло быть. Это просто невозможно.
Хэл рассмеялся, его смех резко прозвучал в тишине спальной.
- Но так это и было. Кейси тоже, как и ты, не поверил когда отыскал его на конюшне, куда тот забился после похорон, в то время как все остальные пошли в дом. Но он смог это сделать. Ведь он был Донал.
При этом последнем слове, словно само имя было магическим ключом, внутри него как будто что-то щелкнуло и прошлое вновь вернулось к нему; и вместе с холодной яростью им неожиданно завладела огромная сила, захлестнувшая его, словно неистовая волна прилива, грозящая поглотить все на своем пути.
- Я - Донал, - сказал он; могучая сила подхватила его, взметнула вверх. Неистовая, огромная…
- Не Блейз.
Тихий голос Аманды, донесшийся до него, словно издалека, разбил и усмирил эту силу. Он с облегчением вздохнул, почувствовав, что приходит в себя. Несколько минут он лежал, не говоря ни слова, затем повернулся и, стараясь разглядеть ее лицо в полумраке, спросил:
- Что я рассказывал тебе о Блейзе?
- Это было в первый твой приезд в Фал Морган, - мягко ответила она. - В ту ночь ты очень много говорил.
- Понятно, - вздохнул он. - Грех воина все еще сидит во мне. От него мне тоже еще предстоит избавиться, как ты понимаешь… если вспомнишь, что я тебе рассказывал об освобождении Рух. Нет, слава Богу, я не Блейз. Но и в одиннадцать лет я тоже им не был. Единственное, что я понимал, так это то, что не могу вот так просто смириться с бессмысленной смертью Джеймса, со всем этим злом, творящимся во Вселенной: с тем, что творят люди друг против друга, чего никогда не должно было быть.
- И ты тогда поставил перед собой задачу положить этому конец?
- Ее поставил Донал. И всю свою жизнь он старался осуществить ее. В каком-то смысле не его вина, что он пошел не той дорогой. Он был все еще слишком молод…
- И что он сделал? - ее голос вернул его к действительности и к тому, о чем он собирался ей рассказать.
- Он стал искать средство, средство, которое не позволило бы больше людям совершать поступки, подобные тем, что привели к смерти Джеймса, - сказал Хэл. - И он нашел его. Я называю его - он называл его - интуитивной логикой. Это логика, срабатывающая на интуитивном уровне, или интуиция, дающая ответы на основе жестких законов логики. Называй это как хочешь. В действительности он был далеко не первый, кто открыл ее. Люди творчества - художники, писатели, композиторы и музыканты пользовались ею уже давно. Пользовались ею и ученые. Он только привел ее в стройную систему и применял сознательно по своей воле и своему желанию.
- Но что это такое? - подгонял его голос Аманды.
- Это нельзя объяснить, так же как нельзя объяснить словами математику, - сказал он. - Чтобы объяснить ее, надо говорить на том языке, которым пользуется она сама, но еще раньше твое мышление должно сделать качественный скачок к истокам понимания этого языка; только тогда ты действительно начнешь постигать, что же это такое. Я приведу тебе аналогичный пример. Разве у тебя не бывало так, чтобы какое-нибудь великое художественное полотно вдруг стало тебе очень близким, полностью захватило тебя, разве тебе не приходилось слышать гениально исполненного музыкального произведения, читать книгу, которую, вне всякого сомнения, можно было бы поставить в ряд бесспорно выдающихся литературных произведений?
- Да, бывало, - ответила она.
- Тогда ты знаешь, что у всех их есть одна общая черта - это то, что ты снова и снова возвращаешься к ним. Ты готова без устали смотреть на картину. Готова бесконечно слушать одну и ту же музыку, каждый раз находя в ней что-то новое. Читать и перечитывать книгу, даже не задумываясь над тем, что единственное, что тебя в них привлекает, - это радость открытия и наслаждения.
- Я это знаю, - сказала она.
- Понимаешь, - продолжал он, - то, что неудержимо влечет тебя к ним, заключается в их способности постоянно открывать для тебя что-то новое; и все эти бесчисленные открытия, которые тебе предстоит совершить, были в них изначально заложены их творцом. Ни один человеческий разум никогда не мог бы сознательно породить такое бесконечное многообразие и выразить его в одном художественном полотне, в одной музыкальной фразе, в одной книжной строке. Ты это знаешь. Но оно все же существует. Только что его не было, и вот оно уже есть. Лишь человеческое существо, создавшее каждое из этих произведений, могло заложить его туда. И существует единственный способ, позволяющий ему или ей сделать это: творец должен пользоваться не только сознательным разумом, который хоть и точен, но в то же время не способен одновременно вынашивать множество замыслов, но и подсознанием, не знающим границ и способным отразить все наблюдения жизни, весь жизненный опыт в единственном штрихе, звуке или слове, помещенных среди других таких же штрихов, звуков или слов.
Он замолчал. Она задумалась, подбирая слова.
- И это, - наконец проговорила она, - то, что ты называешь интуитивной логикой?
- Не совсем, - сказал Хэл. - То, о чем я только что говорил, это созидательная логика, которая обычно управляется подсознанием. Если подсознанию не нравится задание, оно отказывается его выполнять и никакой силой воли его не заставишь это делать. Единственное, что удалось Доналу, это переместить управление логикой полностью в область сознания. Он заставил ее работать, манипулируя рычагами причин и следствий. Тогда он был слишком молод и не понимал, как многое из того, что он создал, было заимствовано им из трудов по стратегии и тактике, написанных его прадедом.
- Ты имеешь в виду Клетуса?
Хэл кивнул головой:
- Да. Ты ведь помнишь, не так ли, что в самом начале Клетус собирался стать художником? Только много позже его захватила наука о военных действиях и противодействиях. При разработке своей доктрины он использовал принципы созидательной логики, но в действительности, как явствует из его работы, время от времени ему самому, возможно, удавалось пересекать грань между сознанием и подсознанием, уходя в область сознательного управления творческим процессом.
- Понимаю. - Аманда, казалось, на мгновение задумалась. - Но ты все же не знаешь, было ли это так на самом деле. Хотя, похоже, ты знаешь, что Донал это делал.
- Я никогда не был Клетусом. - Он улыбнулся, но его улыбка была адресована скорее самому себе, чем ей. - Но я был Доналом.
- И ты считаешь, что именно благодаря созидательной логике Клетусу удалось одержать победу над Доу де Кастрисом и Землей, настолько богатой всевозможными ресурсами, что у Молодых Миров практически не оставалось никаких шансов противостоять ей? И что благодаря именно символической логике Донал достиг того, что получил титул Протектора четырнадцати миров, включая Землю, когда ему не было еще и сорока?
- Да, - без тени улыбки сказал Хэл. - И уже после того, как Донал достиг всего этого, он понял смысл притчи о деве и золоте, о том, что с ними произошло после смерти Чингисхана. Он взглянул на мир и порядок, установленные им на всех цивилизованных планетах, и понял, что ему так ничего и не удалось сделать. Он не изменил склада ума и поведения, лежащих в самой структуре человеческого существа.
Аманда нежно погладила его руку.
- Все в порядке, - снова улыбнулся он, но улыбка его была печальной. - Он пережил это. Я пережил это. Будучи тем, кто я есть, я не имею права сдаваться. Это как раз то, что в действительности произошло в тюремной камере. Мой сознательный разум и тело были готовы сдаться, просто-напросто от всего отказаться, но им это не позволено было сделать. Что-то сидело во мне, заставляло меня действовать несмотря ни на что. Как оно заставляло в свое время действовать Донала. Как и Донал, я понял, что ошибся. Следующим шагом было откорректировать эту ошибку - исправить, но не заблудший род людской, а всю историческую схему, приведшую человечество к заблуждению.
- И как он думал, ему удалось бы это сделать? - голос Аманды словно подталкивал его к продолжению разговора и желанию освободиться от этого невыносимого груза, который он так долго носил в себе, что уже забыл, жил ли он когда-нибудь без него.
- Он применил свой метод интуитивной логики, но не к настоящему, а к тому, что его породило, к причинам, приведшим к тем результатам, которые он видел повсюду вокруг себя, и к причинам, породившим эти причины, и так далее, пока он не добрался до точки, в которой можно было хоть что-то изменить.
- И он нашел ее.
- Да, нашел, - кивнул Хэл. - Но одновременно он понял: то, что ему предстояло, нельзя сделать так, как он делал это до сих пор. Для того чтобы осуществить задуманное, он должен был измениться сам, набраться знаний. Дорасти.
- Итак, - произнесла Аманда, - твоя вторая жизнь начинается с этого места. Ты можешь мне об этом рассказать сейчас?
Он почувствовал, что благодаря вот этим сегодняшним разговорам с ней, он впервые в жизни полностью освободился от своей тяжелой ноши.
- Да, - ответил он, - теперь могу. Проблема была неоднозначной. Как ему тогда казалось, человечество нельзя было изменить на том временном этапе, на котором он жил, точно так же как нельзя изменить уже взрослое дерево. Но если вернуться ко времени его посадки и внести в него изменения, которые, с учетом условий, в каких ему предстояло расти, смогли бы оказаться столь эффективными, что позволили бы ему стать таким, каким оно должно было быть в настоящем…
Он замолчал.
- Продолжай, - попросила Аманда.
- Я стараюсь как можно короче и понятнее изложить тебе все это, - ответил он. - А для этого мне надо подумать. С помощью интуитивной логики и исходя из имевшихся на тот момент результатов и следуя к уже известным либо предположительно обнаруженным им на тот момент причинам, он понял, что мог бы проследить эту цепочку до ближайшей к нему исторической точки, где в едином для них временном отрезке присутствовали бы все элементы, которые, как он предполагал, следовало бы изменить. Он нашел эту точку в двадцать первом веке, а именно накануне практического использования фазового сдвига, как раз перед расселением по Молодым Мирам, в том временном отрезке, когда все основные расы, впоследствии образовавшие Осколочные Культуры, существовали в единой для них среде, то есть на Земле.
Аманда снова приподнялась на локте и заглянула ему в лицо:
- Не хочешь ли ты сказать, что он действительно совершил путешествие во времени для того, чтобы изменить прошлое?
- И да и нет, - сказал Хэл. - Конечно же, физически он не мог совершить путешествия во времени. Но он мог бы заставить свое сознание пройти по цепочке причин и следствий до нужного ему временного отрезка и уже там попытаться сделать нужные изменения не в том, что уже фактически произошло тогда, а в возможных последствиях произошедшего. Он мог открыть умам людей, живущих в том периоде, возможности, которых они в противном случае могли и не заметить.
- И как же он собирался сообщить людям об этих возможностях - проникая в их мечты или обращаясь к ним ментально напрямую?
- Нет, - ответил он, - косвенно, но через человека, которого на самом деле в то время не существовало. Не вдаваясь в подробности всей этой истории, он оживил мертвое тело утонувшего в двадцать первом веке горного инженера по имени Пол Формейн. Будучи Полом Формейном, он оказал влияние на людей, которые были предшественниками дорсайцев, квакеров и остальных, но больше всего его влияние сказалось на людях, которые образовали то, что впоследствии получило название Гильдии.
- Я помню это из истории, - сказала Аманда. - Из Гильдии вышли экзоты.
- Да, - подтвердил Хэл. - В Гильдию и в изначальные организации Осколочных Культур он привнес возможности, которые должны были оказать свое воздействие, но не на время Донала, а на то, в котором мы живем. На наше время.
- Но когда же Доналу удалось это сделать? - спросила Аманда. - Ведь он был у всех на глазах, вплоть до самой своей смерти, когда он один сел на корабль и не вышел на нем из фазового сдвига. Вероятность такого случая равна - один из миллиона.
- Он не погиб, - сказал Хэл. - Просто когда он не прибыл в предполагаемое место назначения и нигде не удалось найти его корабля, все решили, что он погиб. Он скрывался в космосе более восьмидесяти лет, пока не пришло время позволить людям найти корабль, который продрейфовал к орбите Земли.
Долгое время она лежала молча, не проронив ни слова.
- С ребенком на борту, - наконец произнесла Аманда. - Очень маленьким ребенком - это был ты?
- Да, - кивнул Хэл. - Это то, что разум может сделать с телом, если в этом есть необходимость. Даже Клетус вылечил свою искалеченную ногу с помощью разума.
- Я знаю эту историю, - откликнулась Аманда. - Но ему помогли экзоты.
- Нет, - возразил ей Хэл. - Они просто заставили его поверить в свои собственные возможности это сделать.
Она ничего не сказала и лишь продолжала молча смотреть на него.
- Нам рассказывали о чудесных исцелениях, которые случались во все времена, - продолжал он. - Задолго до экзотов. Как я понимаю, у них у самих собралась целая библиотека с записью таких случаев. Такая же библиотека, как мне говорили, есть и на Абсолютной Энциклопедии. Там, в тюремной камере, я умирал от воспаления легких или чего-то в этом роде, пока не понял, что просто не могу себе позволить умереть. И как только я это понял, лихорадка прошла. Конечно, это могло быть и совпадением. Но во время эпидемий матери, пока они ухаживают за своими больными детьми, как правило, не заболевают.
- Да, - медленно произнесла она. - Я понимаю, что ты имеешь в виду.
- Это и овладение мертвым телом после того, как жизнь покинула его, - два аспекта одного и того же явления. Но мне бы не хотелось сейчас знакомить тебя с этой проблемой. Главное в том, что Донал вернулся в прошлое и стал Полом Формейном для того, чтобы изменить грядущее и измениться самому.
- Может, ты сядешь? - сказала вдруг Аманда. - Тогда и я смогу сесть. А то мне очень неудобно лежать, опершись все время на один локоть.
Они приподнялись и, заложив между спиной и металлическими прутьями изголовья кровати подушки, устроились поудобнее.
- Итак, - сказала Аманда. - Ты сказал «чтобы измениться самому». Измениться самому как?
- Донал увидел, почему он в свое время сбился с пути, - сказал Хэл. - Он понял, что это случилось потому, что он не сумел, как это должно было быть, сочувствовать тем, кто окружал его; и он был прав, если посмотреть на то, к чему он пришел. В любом случае, он отправился в путь, чтобы научиться чувствовать то, что чувствуют другие, с тем чтобы он больше никогда не мог оказаться в ловушке, считая, что ему удалось изменить людей, в то время как в действительности он лишь только изменил законы, руководившие их поступками.
- Сопереживание? Он этого хотел?
- Да, - сказал Хэл.
- И он нашел его?
- Он научился ему. Но этого оказалось мало.
Аманда посмотрела на него.
- Что так тревожит тебя о том периоде, когда Донал - нет, не Донал - когда ты был этим оживленным умершим человеком… как его звали?
- Пол Формейн, - сказал Хэл. - Это нелегко объяснить. Видишь ли, будучи Формейном, он - я - снова повторил ту же ошибку. Донал играл в Бога. Он не делал этого просто потому, что ему вздумалось поиграть в Бога, но результат его деятельности для народов четырнадцати миров был именно таковым. И потом, когда он оглянулся и понял, что это так, он почувствовал огромную вину за содеянное и решил, что впредь, что бы он ни делал, этого не должно было повториться. Затем, уже будучи Полом Формейном, он опять повторил ту же ошибку.
- Повторил ошибку? - Аманда недоуменно глядела на него. - Я не понимаю, почему ты так говоришь, разве можно назвать, как ты говоришь, игрой в Бога его желание посеять возможности нашего настоящего времени… Нет! - вдруг решительно произнесла она. - Стоит последовать такой логике, и ты придешь к выводу, что любая попытка сделать что-нибудь для людей, даже из лучших побуждений, безнравственна.
- Нет, - покачал головой Хэл. - Я не это имел в виду. Я хочу сказать: он понял, что и на этот раз снова действовал, не сознавая до конца всей глубины проблемы. Будучи Доналом, он совсем не учитывал человеческий фактор, он смотрел на людей скорее как на шахматные фигуры на доске. Будучи Полом Формейном, он считался с людьми, но только с теми, которым сопереживал. Он все еще пытался работать с человеческим родом как бы со стороны - это в нем осталось неизменным.
Он помолчал, затем продолжал:
- Он понял это, когда сделал то, ради чего отправился назад в двадцать первый век. Он привел в действие все те силы, которые сегодня вылились в открытую борьбу внутри всего расового организма и вынуждают всех нас ради всеобщего спасения принять ту или иную сторону, с Иными или против них. Но он сделал это, пораженный в некотором смысле слепотой, и именно из-за этой своей слепоты он не смог предвидеть появления человека, подобного Блейзу, с его всевозрастающей мощью. После того как он вернул тело Пола Формейна в пучину океана, откуда он его взял, он осознал, насколько он был не прав, - хотя он не мог себе даже представить тех последствий, в тисках которых мы сейчас оказались. Но он понял достаточно, чтобы наконец-то увидеть, в чем заключалась та огромная ошибка, которую он совершил.
- Огромная ошибка? - почти сурово переспросила Аманда. - И в чем же заключалась эта огромная ошибка?
- В том, что он никогда не имел в себе мужества перестать смотреть на все отстраненно, перестать стоять в стороне от всех других. - Хэл повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. - Он был «странным мальчиком», как говорили его учителя. Он был маленьким гадким утенком среди Гримов, совсем непохожим на них. Он родился с тем же складом ума, который привел Блейза Аренса к тому, что между ним и остальной человеческой расой пролегла глубокая пропасть. Донал тоже родился сиротливой одинокой душой, страдающей от своего одиночества, и он пришел к его осознанию точно так же, как пришел к нему Блейз. То сопереживание человеческим чувствам, которое удалось развить в себе Полу Формейну, было сравнимо с тем, как если бы человек мог почувствовать голод лягушки при виде пролетающей мимо мухи. Его душа была все еще одинока и в стороне от всех тех, которые, как он думал раньше, отвергли его.
Он снова замолк.
- Тогда я боялся стать человеком, - сказал он, не глядя на нее. Он почувствовал, как она обняла его одной рукой за талию и положила голову ему на плечо.
- А теперь не боишься, - сказала она.
- Не боюсь. - Он глубоко вздохнул. - Но это было непомерно трудно, труднее всего, что я когда-либо делал. Только у меня не было выбора. Это был мой долг. Я обязан был идти вперед - и я пошел.
- Вернувшись назад ребенком, - сказала она.
- Да, вернувшись ребенком, - подтвердил он. - Начав все заново, ничего не помня, не имея сил и опыта двух прошлых жизней, которые могли бы оказать мне помощь в том, что мне предстояло совершить и о чем я не знал, что мне нужно это совершить. Так и только так я наконец-то мог научиться быть таким, как все. Со стороны можно лишь вести или направлять, но указать путь можно только изнутри. Знать, что они чувствуют, недостаточно - ты сам должен чувствовать то же, что и они. Когда я был Формейном, я думал, что умения сопереживать будет достаточно, чтобы выполнить задуманное мной, - вот здесь-то я и ошибался. И я был прав - все годы, которые я прожил как Хэл Мэйн, подтвердили, насколько я был в этот раз прав. Я родился Доналом, и что бы я ни делал, я никогда не забываю об этом, но я способен стать больше, чем просто Донал. Я способен чувствовать так же, как если бы я принадлежал к сообществу всех людей - и я это делаю.
Он замолчал и повернул голову, чтобы увидеть ее лицо.
- И конечно же, - сказал он, - это подарило мне тебя.
- Как знать? - Аманда пожала плечами. - Быть может, ты пришел бы к этому другим путем, но непременно пришел бы. У меня все же такое чувство, что исторические силы, как ты их называешь, на своем длинном пути, так или иначе, все равно свели бы нас вместе.
- Мне казалось, ты думала, что наша встреча могла случиться по любой из этих причин, а ты отдала ее на произвол судьбы, - возразил он.
- Да, - ответила она. - Но, обдумав все еще раз, я пришла к убеждению, что ты вернешься. Я научилась доверять себе в ситуациях, подобных этой. Я знаю, когда я права. Так же, как я знаю…
Она не закончила свою мысль.
- Знаешь что? - спросил он.
- Ничего. Ничего, о чем бы стоило говорить, по крайней мере, сейчас. Ничего особенного. - Он почувствовал, как она коротко тряхнула головой. - В старые времена подобное чувство назвали бы вторым зрением. Но это никоим образом не касается тебя. Расскажи мне лучше о другом. Когда ты говорил о расовом организме, ты что, действительно имел в виду нечто живое, существующее на самом деле, отличное от всех нас?
- Не отличное, - покачал головой Хэл. - Хотя, думаю, ты могла бы назвать его отличным в том смысле, что он мог бы захотеть чего-то, чего ты или я, будучи его составной частью, вовсе не хотим. Это всего лишь комплекс обычных, свойственных любой расе рефлексов, подобных рефлексу самосохранения, только поднятых почти до уровня самостоятельной личности, и поэтому теперь это уже комплекс рефлексов разумной, думающей расы, в отличие от аналогичной совокупности рефлексов других видов, родов, классов существ, к примеру львов или леммингов, или кого там еще.
- И всего-то? - удивилась она. - Тогда как ты объяснишь мне то, что ты говоришь об этом расовом организме так, как будто он обладает самостоятельной волей, с которой нам предстоит иметь дело?
- Ну, здесь опять мы сталкиваемся с тем же самым противоречием, поскольку вместе все мы, из кого он состоит, представляя собой расу разумных личностей, в то же время являемся обычным конгломератом самостоятельных индивидуумов. Он думает потому, что думаем мы, следуя нашей же манере мышления. Попробуй в качестве примера исходить из этого. Это своего рода коллективное мышление, как если бы все наше индивидуальное подсознание было объединено в единое целое чем-то, похожим на телепатию. И опять же в прошлом можно найти примеры такого рода общего мышления.
- Да, - произнесла Аманда задумчиво. - Сопереживание между близнецами. Или между родителем и ребенком, или между двумя влюбленными, сопереживание, которое позволяет им иногда чувствовать на расстоянии то, что происходит с другим. Я могу согласиться с этим. Ты знаешь, между нами - тобой и мной - я думаю, это тоже существует.
- Верно, - продолжал он. - Но если взять наш случай, здесь имеется один существенный момент, отличающий нас от организмов более низкого порядка, что особенно хорошо видно на примере пчелиного улья или муравейника. Оно состоит в том, что мы не только можем иметь желание, отличное от желания расового организма, мы фактически можем попытаться изменить мотивы и само желание расового организма путем воздействия на подсознание наших индивидуумов-соплеменников. И, если нам удастся набрать себе достаточное количество сторонников, желающих того же самого, расовый организм будет вынужден свернуть с первоначально избранного им пути.
- И как же ты собираешься воздействовать на подсознание других? Ведь его ничем нельзя сдержать. Можно говорить лишь о воздействии на чей-либо сознательный разум. Ну хорошо, хорошо, я знаю, что экзоты достигли потрясающих результатов в лечении душевнобольных, обращаясь к их сознанию и внося исправления, профильтрованные через подсознание. И именно так воздействует харизма Блейза и Иных - то есть непосредственно на подсознание других людей. То же касается и гипноза. Но ничто из того, что я перечислила, не может дать постоянного результата, пока то, что закладывается в субъекта, не будет согласовано в первую очередь с подсознанием. Не существует прямого способа обращения к подсознанию.
- Нет, существует, - возразил Хэл, - и он применялся еще первобытными людьми, жившими в пещерах Дордони в стародавние времена на Земле - ты можешь обратиться к подсознанию других людей посредством искусства.
- Искусства… - протянула она задумчиво.
- Именно так, - сказал он. - И ты знаешь почему? Потому что искусство, подлинное искусство, никогда никому ничего не навязывает. Оно только предлагает мысли художника тем, кто готов принять их.
- Может, и так. Но оно, несомненно, старается представить их в наиболее привлекательном виде тем, кто готов последовать за ними. Ты должен согласиться с этим.
- Да, это так. Если они стоящие. В противном случае они ничего не скажут подсознанию зрителя, читателя или слушателя. Но разница между таким и сознательным воздействием на умы равносильна разнице между приказом и показом. Создатель произведения искусства ничего не внушает человеку, соприкоснувшемуся с его творением, этот человек, он или она сами приходят к этому, если решают, что то, что заложено в нем, стоит их внимания. Именно поэтому я решил опуститься вниз, как ты говоришь, от уровня Донала. Никакие усилия Донала не могли даже на миллиметр сдвинуть расу с избранного ею пути. Но если я проложу свой след на снегу, быть может, кто-нибудь за мной и последует, а за ним и другие.
- Почему? - спросила она. - Я не то чтобы не согласна с тобой, любовь моя, но я хочу понять причины. Почему кто-то должен последовать за тобой?
- Из-за моей мечты, - сказал он. - У могилы Джеймса Донал мечтал о времени, когда больше не будет глупых и бессмысленных жертв, подобных смерти Джеймса. Моя мечта глубже - я понял, что сегодня вековая мечта всей расы вполне осуществима.
- И в чем же состоит эта мечта всей расы? - едва слышно прошептала она, и не будь в спальне так тихо, он вряд ли бы услышал ее вопрос.
- Это мечта о том, чтобы стать расой богов. Еще в самом начале человек, отдельное слагаемое этой расы, дрожащий и мокнущий под дождем дикарь из каменного века, сказал: «Я хотел бы быть богом, чтобы прекратить этот дождь», и наконец, спустя тысячелетия и многие поколения, он стал таким богом - его божественная сила получила название управления погодой. Но еще задолго до того, как сбылось его страстное желание управлять дождем, он сделал шляпы, построил крыши и придумал зонтики - но в основе всего, что двигало человека вперед, всегда было это древнее первородное желание остановить дождь лишь простым приказанием: «Дождь, прекратись!»
Он посмотрел на слегка различимый в полумраке комнаты ее силуэт.
- И так было со всем, о чем бы ни мечтал человек и, следовательно, расовое существо: о тепле - когда было холодно, о прохладе - если было слишком жарко, о возможности летать, как птица, пересекать огромные водные пространства, не замочив ног, слышать или говорить на большом, а то и на огромном расстоянии, избавляться от боли, побеждать болезни и смерть. В конце концов все это вылилось в одно огромное желание. Стать всемогущим. Стать богом.
Он замолчал, услышав, как громко зазвучал его голос в тишине комнаты, и продолжал более спокойно:
- И всегда на пути к тому, чтобы осуществлять свои желания, по одному мановению богоподобной руки, люди находили десятки простых, но действенных способов, дававших желаемый результат. Но мечта всегда бежала впереди. Мечта, как всегда, прежде всего находила свое отражение в искусстве и никогда не забывалась до тех пор, пока не становилась явью. Медленно и постепенно человеческое существо менялось: от существа, жившего и умиравшего ради материальных ценностей, к человеку, живущему и умирающему, сражающемуся и погибающему за ценности нематериальные; за веру и долг, любовь и власть, сначала за власть над ценностями материальными, затем за власть над себе подобными и, наконец, за самую могущественную и всеобъемлющую - власть над самим собой. И мечта всегда залетала вперед, представляя желаемое так, как если бы оно уже было достигнуто; пока расовый организм не привыкал, что бы он ни задумывал, он всегда это получал.
Он замолчал, наконец-то выговорившись.
- И ты говоришь, что эти мечты выражались языком искусства? - спросила Аманда.
- Да, - ответил он, - и продолжают выражаться. Следы, которые я хочу оставить на снегу, ведут к реализации того, о чем до сих пор только мечтали. К миру, в котором понять что-то - значит его иметь. Ты хочешь замок? Тебе надо его лишь пожелать - но ты должен иметь материал, из которого он будет построен, знать законы архитектуры, которые будут гарантировать, что он не развалится после того, как будет построен, знать природу и размер участка, на котором он будет стоять. Если ты все это знаешь, ты можешь построить свой замок хоть сейчас, с помощью всем известных средств. Но тебе требуется нечто большее, нежели просто материальный объект. Ты хочешь, чтобы твой замок обладал всеми теми нематериальными качествами, которые и делают его собственно замком и из-за которых ты прежде всего и захотела построить его. Этого ты нигде не найдешь в материальном мире, но найдешь его в другом, о котором мы все знаем и к которому подсознательно стремимся. Так что этот мир предлагает тебе гораздо больше, чем простое воплощение материальной мечты, он дает тебе осуществление той первородной мечты стать богом - шанс исцелить все болезни, познать все тайны и, наконец, построить то, о чем до этого никогда не мечтал ни один из нас.
- Ты хочешь, чтобы все мечтали о том, о чем мечтаешь ты, - сказала Аманда.
- Да, - подтвердил он. - Но моя мечта - это уже и их мечта, если они не откажутся от нее, как это сделал Блейз и ему подобные. Я только облекаю ее в форму слов.
- Но может так случиться, что она так никогда и не приобретет словесного выражения нигде, кроме как в твоем собственном сознании, - продолжила она его мысль. - А когда исчезнешь ты, исчезнет и она.
- Нет, - произнес он твердо. - Она существует в сознании и других людей тоже, и она слишком сильна, чтобы ее можно было забыть. Она присутствует в самом расовом организме, наряду со страхом перед попыткой ее осуществления. Разве ты не чувствуешь ее в себе - разве не чувствовала ее всегда? Уже слишком поздно, чтобы пытаться спрятать или убить ее. Четыреста лет назад расовый организм был вынужден столкнуться с фактом, что тот безопасный теплый мир, в котором он родился, всего лишь пылинка в материальном мироздании, таком огромном, что оно вбирает в себя все, что только можно вообразить. Он мог попытаться закрыть глаза на то, что со всей очевидностью предстало перед ним, или он мог рискнуть и ступить в эту чуждую территорию за пределами привычной для него атмосферы.
- У него не было выбора, - пожала плечами Аманда. - Прежде всего его толкала на этот шаг перенаселенность Земли.
- Перенаселенность - это дьявол, которого он знал. А вот о безграничности Вселенной ему ничего не было известно. Но он рискнул - дрожа от страха и повторяя, что «человеку этого не дано было знать», он все же пошел на это, и он выбрал, как считал, лучший вариант, дав свободу развития различным, созданным его обществом на тот момент, культурам, чтобы выявить, какие из них выживут, если выживут вообще. Для любой выжившей культуры это был период поиска и адаптации. Сейчас это время пришло и для нас; вопрос только в том, на какой из двух моделей остановить свой выбор? Той, которая предпочитает остановиться и сохранить уже достигнутое, или той, которая предлагает рискнуть и пойти на эксперимент? Если победившей окажется модель, предлагаемая Блейзом с его философией застоя, тогда мы, поднявшиеся впервые над тяготами своей повседневной жизни, останемся там, где мы находимся сейчас. Если выбор будет сделан в мою и твою пользу и в пользу тех, кто разделяет нашу точку зрения, - мы пойдем путем, который либо преобразит, либо уничтожит нас. Расовый организм ждет, кто же из нас победит.
- Но если вопрос стоит «или-или», - сказала она, - тогда, быть может, расовое существо - знаешь, я все время спотыкаюсь об это придуманное тобой неуклюжее определение из двух слов, тебе действительно стоит подыскать что-нибудь более удобоваримое - так вот, быть может, оно сделает правильный выбор, пойдя с Блейзом и Иными в случае их победы.
- Нет, - мрачно произнес Хэл, - не сделает. Потому что это существо состоит из частей, а эти его части все же не боги. Они, как и оно само, все еще могут ошибаться. И они ошибутся, приняв сторону Иных, потому что ни они, ни оно, похоже, не поняли, что единственным концом этого застоя непременно будет смерть. Любой конец эволюции - это смерть. Никогда не останавливаясь в своем развитии с самого начала своего зарождения, расовое существо подобно ребенку, который не может себе представить, что когда-нибудь его не будет. Но я знаю, что это может случиться.
- И все же ты можешь оказаться не правой стороной.
- Нет! - снова возразил он и внимательно посмотрел на нее. - Позволь мне рассказать тебе, что произошло за этот последний год. Ты знаешь, что я вернулся на Абсолютную Энциклопедию; и все, что мне было известно как Полу Формейну и Хэлу Мэйну, в этот раз я использовал именно так, как об этом мечтал Марк Торре. А в качестве ключа я использовал поэзию. Мечта о богоравенстве, о котором я тебе говорил, личном богоравенстве каждого отдельного человека, впервые совершенно ясно проявилась во времена Ренессанса. И не только в произведениях искусства, но также во всем, что с тех пор было создано рукой человека.
Он замолчал.
- Ты мне веришь? - спросил он, глядя на нее в упор.
- Продолжай, - тихо сказала Аманда, - я тебя слушаю.
- Даже сегодня, - сказал он, - когда речь заходит о Ренессансе, о нем говорят лишь с точки зрения его выдающихся произведений искусства. Но это было время не только расцвета искусства. Это было время многочисленных свершений в форме технических новшеств и социальных и концептуальных экспериментов. Я ведь тебе рассказывал о «Театре памяти», являющемся прообразом самой Абсолютной Энциклопедии. И совсем не случайно Леонардо да Винчи был инженером. В действительности то, что мы называем технологической эрой, началось с прагматических новшеств еще в позднем средневековье - сейчас она вышла на стадию нового осознания того, что могло бы быть полезным для людей. Оттуда до выхода в космос… и всего того, что за тем последовало, оставалось всего лишь шесть столетий. В каждом поколении всегда оказывался некто, кто жаждал остановить человечество на пути его развития и закрепиться на достигнутом, кто-нибудь, вроде Блейза. Но разве мы остановились? На протяжении всего этого долгого пути сомнений и страхов, разве мы остановились?
Он замолчал.
- Нет, - покачала головой Аманда. - Конечно нет.
Она повернулась и быстро слегка подтянулась вверх - он резко дернул головой, отстраняясь от нее. И в недоумении уставился на нее.
- Ты укусила меня за ухо! - воскликнул он.
- Верно. - Она лукаво посмотрела на него. - Потому что уже хватит этих разговоров. У нас еще будет время, чтобы обсудить, как справиться с бедой до того, как она постучится в наши ворота. А сейчас я хочу есть. Уже пора завтракать.
- Завтракать?
Он непроизвольно бросил взгляд на окно и увидел, что она права. Они, скорее он, с грустью подумал Хэл, проговорили почти до утра; луна закатилась и за окном уже были предрассветные сумерки. Сероватый склон холма позади дома стал виден более отчетливо, маяча, словно материализовавшийся призрак будущего.
- Да именно так. - Аманда уже встала с кровати и, ухватив его за запястье, старалась вытащить его из постели. - У нас была насыщенная ночь, а впереди предстоит трудный день, до которого осталось не так уж много времени. Мы должны поесть, привести себя в порядок, и затем, если тебе удастся, можешь вздремнуть. Твоя встреча с Серыми Капитанами назначена на поддень.
- Встреча? - эхом откликнулся Хэл. Глядя на то, как она одевается, он машинально протянул руку за своими шортами, чтобы последовать ее примеру. - Я ведь даже еще не успел тебя об этом попросить.
- Всем капитанам было разослано соответствующее уведомление, как только командир корабля, доставившего тебя сюда, доложил нам, что ты уже на борту, - пояснила Аманда. - Вот почему вчера я задержалась на Омалу, в последний момент пришлось готовить документы для этой встречи. Я привезла с собой мяса, Хэл Мэйн. На этот раз будет не рыба, а мясо! Как насчет хорошего куска баранины, это будет тебе и завтрак, и ужин, поскольку вчера вечером тебе, по всей видимости, так и не удалось поужинать?

Глава 57

Управляемый Амандой небольшой корабль, приспособленный для полетов как в воздухе, так и в космическом пространстве, на борту которого были лишь она и Хэл, поднялся над Форали, и, наблюдая, как быстро исчезает внизу из виду усадьба, Хэл вдруг почувствовал внутри сосущую пустоту. И он не сразу понял, что есть что-то общее между этой пустотой и тем чувством, которое не оставляло его в первые дни пребывания на Коби, а также тем чувством, которое он как Донал испытывал, покидая этот дом и направляясь к звездам.
- Я думал, что задержусь здесь по меньшей мере на неделю, - сказал он. - Но если мне удастся сегодня решить все дела с Серыми Капитанами, то мне лучше, не теряя времени, двигаться дальше. Мы можем по пути заскочить в космопорт Омалу - я только узнаю, когда летит ближайший корабль в сторону Солнца и Абсолютной Энциклопедии.
- В этом нет необходимости, - отозвалась Аманда. На ней был темно-синий полотняный пиджак, такая же юбка, светло-голубая блузка и на шее тонкая нитка бус из серо-голубых кораллов; этот наряд придавал ей деловой и немного официальный вид. - Мы предоставим тебе посыльный корабль с пилотом.
Хэла это приятно удивило. Но не величиной суммы, в которую обойдется наем частного корабля для перелета до Земли - при необходимости он мог бы получить межзвездный кредит для этой цели от Энциклопедии или, возможно, даже от экзотов. Он был поражен тем, что его наконец стали воспринимать как человека, занимающегося делом настолько важным, что совершенно недопустимо сковывать его активность расписанием межпланетных коммерческих рейсов. Пока он размышлял над этим новым обстоятельством, Аманда протянула руку к отсеку для ручной клади, не глядя, вытащила оттуда пачку бумаг и положила ее Хэлу на колени.
- Что это такое? - спросил он, беря ее в руки. Пачка была толщиной не меньше трех сантиметров.
- Копия контракта, который ты должен прочитать, пока мы летим до Омалу, - ответила она, не отрывая глаз от скопления облаков впереди по курсу.
«Контракт… - печально улыбнулся он про себя. Положив бумаги на колени, он начал читать. - Эти контракты, как и межзвездные кредиты, скоро сделаются бессмысленными и никому не нужными». Но в то же время он испытывал что-то вроде признательности и благоговения, держа в руках обязательства народа целой планеты, выраженные в столь компактной форме в виде пачки отпечатанных листов.
Когда они прилетели в Омалу, Аманда посадила корабль рядом с другими такими же на парковочной стоянке возле здания Центральной Администрации. Здесь опять шел дождь и небо над головой было сплошь затянуто беспросветной уныло-серой пеленой. Они прошли в широкие двойные двери главного входа, и Хэл, подняв глаза, увидел вырезанные на каменной стене прямо над входом две строфы из стихотворения А. Э. Хаусмана «Эпитафия наемной армии». Пока они проходили мимо, четыре суровые строки первой строфы, врезались в память Хэла.

Когда задрожал весь до основанья
И замотался наш шар на оси,
Они получали солдатские жалованья
И знали, что взявшись за ношу - неси…

Встреча состоялась в одном из главных конференц-залов, в которых обычно обсуждались вопросы, касающиеся населения значительных территорий Дорсая, если не всей планеты в целом. Это помещение могло вместить по меньшей мере несколько сот человек, и именно такое количество народу ожидалось сегодня.
- И что, все они Серые капитаны? - тихо спросил Хэл Аманду, пока они шли к возвышению в центре торцевой стены полукруглой комнаты; отсюда были хорошо видны полукольца рядов амфитеатра, отделенных друг от друга длинными сплошными столами.
- Ныне действующие, бывшие, а также все те, кто хотя формально и не входит в их число, но причастен к тому, что нам всем сейчас предстоит сделать, - так же тихо ответила Аманда. - Здесь нет ни одного человека, кто так или иначе не был бы связан с происходящим.
Они стояли на возвышении возле трибуны, дожидаясь, пока в зале стихнет шум разговоров; наконец все лица повернулись в их сторону.
- Я думаю, вы все узнали Хэла Мэйна, - сказала она; благодаря великолепной акустике ее голос отчетливо слышался в любой точке зала. - Председательствует на этом собрании Рурк ди Фачино. Передаю бразды правления ему.
Аманда сошла с возвышения и села в единственное остававшееся свободным кресло в первом ряду. Хэл узнал розовощекое немолодое лицо Рурка ди Фачино, сидящего в центре второго ряда прямо напротив трибуны. Он также отметил, что кресла второго ряда находятся как раз на уровне возвышения, на котором он стоял, и только первый ряд, где сидела Аманда, был расположен несколько ниже, а все остальные места в зале, начиная с третьего ряда, располагались заметно выше его.
На какой-то момент Хэла охватило нетерпение. Сейчас он ясно видел, что именно нужно сделать и что выбора у них нет, и это собрание казалось ему совершенно ненужной тратой времени. Но потом он понял: собрание - не менее важная часть ритуала, чем церемония, сопровождаемая музыкой волынщиков на могиле Джеймса. Сейчас Хэл являлся свидетелем «лебединой песни» целого народа, и ему стало стыдно собственного нетерпения.
Он все еще стоял возле трибуны. Слева от нее находился пустой стол с гостеприимно отодвинутым стулом. Но он по-прежнему продолжал стоять, только положил на наклонную поверхность трибуны копию контракта и терпеливо ждал. К его удивлению, Рурк ди Фачино, не покидая своего места во втором ряду, заговорил прямо оттуда.
- Объявляю собрание открытым. - Его высокий голос буквально зазвенел в тишине зала. - О начале прений я объявлю, когда придет время. А пока будем придерживаться повестки дня, выработанной организационным комитетом.
Он повернулся к Хэлу.
- Мы рады снова видеть тебя, Хэл Мэйн, - сказал он.
- Благодарю вас, - ответил Хэл.
- Может быть, ты хочешь что-нибудь сказать, прежде чем мы приступим к основному вопросу?
Хэл посмотрел на него, затем оглядел присутствующих.
- Разве что… Как я вижу, вы меня ждали.
Глядя с трибуны в зал, он заметил, скорее даже почувствовал, что сидящие сейчас перед ним люди чем-то неуловимо отличаются от той сравнительно небольшой группы Серых Капитанов, с которыми он встречался в Форали.
Он даже не ожидал, что воспримет это столь остро и с такой жгучей горечью. Ему даже захотелось понять причину этих перемен и почему все это так сильно подействовало на него; и в короткий миг между его ответом и последующей репликой Рурка ему удалось разглядеть представшую его взору картину, всю до мельчайших подробностей.
Ему показалось, что на какой-то момент время остановило свой бег, словно схваченное чьей-то рукой. На самом же деле остановилось не время, а многократно ускорился его собственный мыслительный процесс. Это умел делать Донал; и сейчас, когда Донал снова начал просыпаться в нем, вместе с ним вернулась и эта поразительная способность.
В этот неимоверно растянувшийся миг Хэл обратил внимание на то, как одеты сидящие перед ним люди; их одежда, хотя и была по большей части самой обычной, носящей приметы индивидуального вкуса, как костюм Аманды, тем не менее выглядела все же более официально, чем при его последней встрече с Капитанами.
И хотя все были одеты каждый по-своему, преобладание в цветовой гамме мягких коричневых, синих и серых оттенков и явное предпочтение в верхней одежде рубашек с открытым воротом и откинутыми на плечи концами воротников, а также безупречная чистота и свежесть всех предметов туалета производили впечатление, что все присутствующие одеты в какое-то подобие единой формы.
Но затем он понял, что дело не только в одежде. Было что-то общее в том, как они сидели, как они держались. Все, включая стариков, производили впечатление людей отменного здоровья, находящихся в прекрасной физической форме. Ни у кого, даже у самых крупных и широкоплечих, не было заметно ни грамма лишнего жира. Все сидели прямо, расправив плечи, но в то же время спокойно и без малейшего напряжения, как обычно сидят люди, полностью уверенные в себе.
Но помимо одежды и манеры держаться, еще одна черта объединяла их, несмотря на то что их лица отличались одно от другого гораздо больше, чем лица присутствующих на любой подобной встрече на любом из Молодых Миров или на Земле. Здесь не было видно ни одного лица, даже отдаленно напоминающего чье-либо еще, начиная с розовощекого лица Рурка и кончая суровым черным ликом Мириам Сонгаи или чуть тронутым загаром бледным лицом Аманды.
Хэл впервые заметил то, что раньше как-то ускользало от его внимания. Суровость - спрятанную так глубоко, что ее невозможно увидеть, но накладывающую свой отпечаток на манеру поведения, внешний облик и даже речь обитателей этого мира.
Это была суровость, за которой скрывалась, молчаливая скорбь без слез. Скорбь настолько сильная и личная, что они даже не говорили о ней друг с другом. Скорбь, так тщательно скрываемая за традициями и ответственностью, что ее скорее можно было увидеть в нераспаханном поле или в голой клумбе, чем в словах или поступках этих людей. Он чувствовал ее также и в своей душе благодаря необыкновенной способности к сопереживанию, ради которой он, будучи Доналом, оставил свое тело и вселился в тело мертвого человека двадцать первого века.
Хэл вдруг понял, почему уходил от разговора, даже с Амандой, о своем втором воплощении в облике Пола Формейна. Каждый раз, когда ему надо было начинать жизнь заново, будь то в облике Пола или Хэла, процесс расставания с прошлой жизнью и вхождения в новую был для него крайне болезненным.
В первый раз, когда он воплотился в Пола Формейна, было труднее всего - требовалось освободить свой разум от прошлых знаний и воспоминаний и бросить тело в незнакомую обстановку, рассчитывая на то, что оно выживет без привычных ориентиров. Тогда Донал пошел на это только потому, что у него уже не оставалось выбора.
Воспоминание о той своей боли сделало для него совершенно понятной и боль людей, сидевших перед ним. Их боль была вызвана не возможными личными потерями и не мыслью о гибели своего мира. Она была связана с чем-то гораздо более мучительным, с осознанием того, что все, чем они жили, все, что казалось им незыблемым на все грядущие времена, сейчас рушилось, чтобы никогда больше не возродиться вновь.
Вся гордость и мечты Дорсая должны были кануть в Лету, как когда-то мечты рыцарей «Круглого стола», и присутствующим в зале предстояло стать свидетелями этого краха.
- В таком случае продолжим, - донесся до Хэла сухой и бесстрастный голос Рурка. Он перелистал бумаги, лежащие перед ним на столе. - На протяжении трехсот лет жизнь на Дорсае определялась исключительно контрактами, - отрывисто произнес он. - Мы даже готовы отдать свою жизнь, если это предусмотрено правильно составленным контрактом. Я полагаю, ты уже прочитал копию контракта, который подготовила для тебя Аманда Морган?
- Да, - кивнул Хэл. - Для начала я хотел бы…
Рурк жестом остановил его.
- Мы приступим к обсуждению самого контракта через минуту, - сказал Рурк. - Необходимо заметить, что в нем используются некоторые не совсем привычные для нас понятия, впрочем, и сам документ во многих отношениях не похож на то, с чем до сих пор нам приходилось иметь дело. Поэтому, с твоего позволения, мы сначала зададим тебе несколько вопросов, и, если ответы покажутся нам удовлетворительными, мы перейдем непосредственно к обсуждению самого контракта.
- Ради Бога, - отозвался Хэл.
- В контракте содержатся положения, - начал Рурк, - предусматривающие определенные выплаты лицам, непосредственно занятым в работах по контракту, на содержание их самих и их иждивенцев в случае их гибели или увечья, а также выплаты всем жителям этой планеты, связанным с выполнением контракта. Но по большому счету разве можно оплатить услуги, о которых здесь идет речь. Я полагаю, в этом ты согласен со мной?
- Да, - кивнул Хэл. - Это правда.
- Тогда, - Рурк пристально посмотрел на него, - позволь от имени всех нас задать тебе по-солдатски прямой вопрос. При данных обстоятельствах почему мы должны рисковать всем, что у нас есть, сражаться и умирать за тех, кто неспособен или не хочет сражаться сам за себя?
- Я не думаю, что вы найдете какие-либо свидетельства того, что они не хотят сражаться, - медленно произнес Хэл. - Они неизбежно присоединятся к вам, некоторые с самого начала, большинство же с течением времени. Честно говоря, я бы очень удивился, если 6 вы не учли этого в своих раскладках.
- Естественно, мы это учли, - сказал Рурк. - И все же я хотел бы получить ответ на свой вопрос.
- Я попробую ответить на него… - Хэл мысленно отступил назад, как бы уступая свое место Доналу, которому было гораздо проще ответить на этот вопрос точно так же, как совершенно непроизвольно это произошло во время предыдущей встречи с Серыми Капитанами, и чувствуя, как вперед выходит его более раннее «я».
- Ведь этот вопрос уже не нов, не так ли? - услышал он собственный голос. - И ясного, окончательного ответа на него так никогда и не было получено. Древние греки, принимавшие яд, римляне, бросавшиеся на меч, имели на то свои причины. Еще более подходящий пример: когда слепой король Богемии Иоанн девятьсот лет назад в возрасте пятидесяти четырех лет отправился на помощь французскому королю Филиппу, сражавшемуся с англичанами при Креси, у него тоже были для этого свои причины; даже несмотря на то что в тот памятный день двадцать шестого августа 1346 года он позволил своим оруженосцам увлечь себя в самую гущу сражения, где, как он знал, наверняка найдет свою смерть.
Он сделал паузу, вглядываясь в лица своих слушателей, но не заметил на них ни тени озадаченности или неуверенности, только внимательное ожидание.
- Что касается меня лично, - продолжал он, - то я прекрасно знаю, почему я готов отдать все, что у меня есть - не только жизнь, но и все надежды на будущее, - ради той цели, во имя которой мы все здесь собрались. Я мог бы рассказать вам о причинах, почему я так поступаю. Я мог бы также объяснить поступки древних греков, о которых я говорил, или римлян, или слепого короля Богемии. Но в конечном итоге, какими бы ни были эти причины, все они сводятся к тому, что человек, совершивший тот или иной поступок, сделал это потому, что именно таков он есть. Я поступаю сейчас так, а не иначе, потому что таков я есть. И вы, все вы, сделаете то, что сами выберете для себя, потому что как личности и как общество вы именно такие и всегда были такими с тех самых пор, как возник ваш мир.
Он замолчал.
- Это мой ответ на ваш вопрос, - добавил он.
- Хорошо, - спокойным тоном произнес Рурк. - Еще один вопрос - где ты хочешь, чтобы мы сражались?
Хэл посмотрел ему прямо в глаза:
- Вы должны понимать, что на этот вопрос я не могу ответить. Во-первых, выбор места будет зависеть от того, что произойдет между сегодняшним днем и моментом, когда мы все решим перейти к активным действиям. Во-вторых, хотя я и доверяю вашей системе безопасности, в данном случае, когда дело касается будущего народов различных миров, эту информацию, пока не придет время, я не доверю никому. Когда потребуется ваше участие, я вам сообщу; и только тогда, если у вас возникнет такое желание, вы будете решать, соглашаться вам или нет, поскольку в любом случае я не смогу вас заставить принять мой план, если вы этого не захотите.
В конференц-зале стояла тишина. Рурк держал в руке электронный карандаш и делал пометки на экране, вмонтированном в стол перед ним. Хэла охватило странное чувство, что он уже видел все это раньше, но оно тут же было вытеснено еще более странным ощущением. Внезапно ему показалось, что он чувствует движение этой маленькой планеты вокруг своего далекого солнца, движение самого Фомальгаута среди соседних звезд, а также движение всех остальных обитаемых миров вместе со своими светилами; более того, ему показалось, что он ощущает даже гигантское движение всей звездной галактики, неумолимо несущее всех к тому, что ждет их во времени и в пространстве.
- Я включил это условие в контракт. - Рурк вновь поднял глаза на Хэла. - И на этом пока заканчиваются наши вопросы к тебе. У тебя есть к нам вопросы?
- Нет, - сказал Хэл. - Хотя, простите, есть. Вы составили этот контракт между всеми вами и лично мной, за спиной которого стоит лишь одна Абсолютная Энциклопедия. Вы должны понимать, что я никоим образом не могу гарантировать выполнение в полном объеме всех своих обязательств перед вами, возложенных на меня этим контрактом. Даже Энциклопедия не располагает достаточными ресурсами для того, чтобы гарантировать вам в определенных ситуациях получение всего того, что может вам причитаться по контракту. Например, восстановление жизненного потенциала вашей планеты в случае причинения ущерба или уничтожения какой-либо ее части вследствие вражеских действий в порядке компенсации за вашу деятельность, связанную с выполнением контракта. Это за пределами возможностей и средств даже нескольких миров, не говоря уже об Энциклопедии. Я уже не говорю о личных ресурсах частных лиц вроде меня.
- Мы это понимаем, - кивнул Рурк. - Этот контракт составлен главным образом для истории, но тем не менее он носит характер правового документа. В данном случае мы оказываем услугу всему человечеству, но не существует правового механизма, который мог бы связать обязательствами всю человеческую расу. И поскольку в договорах, подобных этому, обязательно должна присутствовать противная сторона, мы решили для обеспечения выполнения условий данного контракта связать моральными обязательствами тебя и Абсолютную Энциклопедию в объеме тех ресурсов, которыми вы располагаете.
- Понятно, - кивнул головой Хэл. - В таком случае возражений нет. Мы оба, Там Олин от Энциклопедии и я сам, охотно примем ваши условия.
- Тогда, - сказал Рурк, - нашему собранию остается только пройтись по всему контракту, пункт за пунктом, для того чтобы удостовериться, что мы одинаково понимаем то, что в нем записано.
Так они и поступили. Это заняло у них более трех часов по местному времени, и, когда Хэл наконец сошел с трибуны, он почувствовал, что ноги и голова у него немного гудят. Аманда вытащила его из толпы Серых Капитанов, обступивших его, чтобы пожать руку:
- Я хочу кое-кого представить тебе.
Обходя поднимающихся с кресел и направляющихся к выходу людей, многие из которых тем не менее старались подойти и пожать Хэлу руку, они взобрались на самый верх амфитеатра. По мере того как они поднимались, толпа все больше и больше редела, и наконец он увидел человека. Тот стоял возле одного из выходов. На вид ему было немногим больше тридцати; его глаза смотрели со сдержанным любопытством. На какое-то мгновение Хэлу показалось, что он видит перед собой одного из оживших близнецов Гримов, какими они запечатлелись в памяти Донала.
Но когда они подошли ближе, он увидел разницу. Ожидающий их человек безусловно принадлежал к Гримам - у него были прямые жесткие черные волосы, такой же мощный торс и темные глаза, но он был ниже ростом, чем Ян и Кейси, и выглядел чуть более грузным, менее подвижным, чем они. Он производил впечатление скорее мощи и непоколебимости, нежели легкости и живости, присущих близнецам, но при всем том этот представитель последнего поколения Гримов держался с той уверенностью и раскованностью, которые свидетельствовали о многолетней тренировке.
- Хэл, - сказала Аманда, - я хочу представить тебе человека, который будет пилотом твоего корабля. Это нынешний глава семейства Гримов, о котором я уже тебе говорила - Саймон Хан Грим. Он только что вернулся с Новой Земли.
Саймон и Хэл обменялись рукопожатиями.
- Я у вас в долгу за ваше любезное разрешение остановиться у вас в Форали, - произнес Хэл.
Саймон улыбнулся. У него была скупая, но удивительно теплая улыбка.
- Ты оказал честь старому дому.
- Нет, - возразил Хэл, - Форали сам по себе слишком значителен, чтобы ему мог оказать честь своим посещением кто бы то ни было.
Саймон чуть крепче сжал руку Хэла, прежде чем выпустить ее.
- Я благодарю тебя за эти слова, - сказал он. - И к моим словам с удовольствием присоединились бы остальные члены семьи.
- Может быть, придет время, когда я смогу встретиться с ними всеми, - улыбнулся Хэл. - А вы, должно быть, правнук Яна?
Это был неосторожный вопрос, поскольку исходил от человека, чья внешность бесспорно указывала на фамильное сходство с Гримами. Хэл заметил, как в глазах Саймона мелькнула догадка, тут же переросшая в уверенность.
- Да, - ответил Саймон, но его невысказанный вопрос: «А кем ты приходишься Яну?» - так и остался висеть в воздухе между ними.
- Если хочешь, я готов лететь немедленно, - сообщил Саймон. - Дома меня практически ничего больше не задерживает.
- Теперь, когда все вопросы здесь решены, мне нужно как можно скорее вылететь на Мару, - сказал Хэл. - Что касается расходов, связанных с вашими услугами и наймом корабля…
- Нет, Хэл, - прервала его Аманда, - эти расходы являются частью обязательств Дорсая, вытекающих из условий контракта. Саймон доставит тебя, куда тебе потребуется и останется с тобой и дальше. Все затраты, связанные с ним или кораблем, должны пересылаться назад в нашу Центральную бухгалтерию.
- В таком случае почему бы нам втроем вместе не пообедать? - предложил Хэл. - А после этого, пока ты, Саймон, будешь заниматься предполетной проверкой корабля, мы немного поговорим с Амандой.
- Но ты сам сказал, что нам нужно вылететь как можно скорее, - напомнил Саймон.
- Боюсь, что так и есть.
- Тогда, я думаю, мне лучше сразу же заняться кораблем, - сказал Саймон. - Я все равно сегодня завтракал поздно, а поговорить с тобой, Хэл Мэйн, у нас еще будет время в пути. Вы, я полагаю, не будете против того, чтобы перекусить вдвоем?
Хэл улыбнулся:
- Конечно нет. Спасибо.
- Не за что, - ответил Саймон. - Тогда встретимся на корабле. Извиняйте.
Повернувшись, он быстро исчез. Хэл взял Аманду за руку:
- Он очень внимателен и догадался, что мы хотим еще побыть немного наедине друг с другом.
- Я тоже так думаю, - кивнула Аманда. - А теперь пошли. Я знаю, где мы сможем поесть.
Место, куда она его привела, как оказалось, находилось в самом здании космовокзала; но если не принимать во внимание эпизодический приглушенный шум, производимый взлетающими и садящимися кораблями, да открывающийся из занимающего всю стену окна вид на взлетно-посадочную площадку, этот небольшой зал наводил на мысль о космических полетах не больше, чем любой другой ресторан в Омалу. В нем было всего четыре столика, но то ли благодаря усилиям Аманды, то ли чисто случайно все они оказались незанятыми.
Аманда указала на небольшой серебристый корабль в самом центре площадки: именно его предоставили в распоряжение Хэла.
- Меня нашли примерно на таком же корабле, - тихо, как бы про себя, произнес Хэл, - конечно, на гораздо более старом.
Он оторвал взгляд от поля космодрома и посмотрел на Аманду; она сидела, съежившись, будто озябла.
- Как ты думаешь, тебе придется пройти через это еще раз? - спросила она.
Ее голос был больше похож на шепот. Она смотрела куда-то в пространство мимо него; казалось, ее взгляд обращен в бесконечность.
- Нет, - ответил он. - Не думаю. На этот раз я останусь Хэлом Мэйном до смерти.
Глаза ее по-прежнему были устремлены в какую-то отдаленную невидимую точку. Он потянулся через стол и взял в свою руку ее ладонь, неподвижно лежащую на столе.
Ее пальцы сжали его ладонь и Аманда снова посмотрела на него; ее взгляд был полон такой невыразимой тоски, какую можно видеть в глазах человека, наблюдающего за отплытием корабля, увозящего на борту возлюбленного или возлюбленную.
- Со мной будет все в порядке, - сказал Хэл. - Но даже если и не так, то для нас это не будет иметь никакого значения.
Ее пальцы стиснули его ладонь еще сильнее. Они держались за руки, как накануне ночью, ничего не видя и не слыша вокруг, словно время снова замедлило свой бег.

Глава 58

За бортом курьерского корабля освещенная лучами Проциона проплывала Мара, похожая на голубой шар в обрамлении клубящихся белых облаков. Она удивительно напоминала Землю, и мысль о Земле всколыхнула в Хэле чувство одиночества и грусти с тайным горьким привкусом вины. Если бы не отсутствие луны, Мару вполне можно было бы принять за Землю; обе планеты удивительно походили друг на друга, только Мара была чуть больше по размеру. Даже зная, что перед ним не Земля, Хэлу все равно казалось, будто он смотрит на мир, в котором вырос, и впервые в жизни он понял, насколько прочны духовные узы, связывающие его с материнской планетой.
Они уже минут двадцать висели на стационарной орбите. Наконец громкоговоритель бортовой связи ожил, и они услышали голос диспетчера поста управления наземным движением:
- Дорсайский корабль, класс Джей-Эн, бортовой номер 549371, вам разрешен самостоятельный спуск в отведенный сектор на площадку для частных кораблей. Пожалуйста, сообщите ваши координаты.
Саймон Хан Грим нажал белую кнопку доступа к бортовому навигационному оборудованию, чтобы ввести координаты корабля в сеть поста управления, и послушный его умелым рукам корабль начал снижение.
Поверхность Мары становилась все ближе. В следующий момент они увидели прямо под собой голубую гладь океана и плавно заскользили в направлении линии побережья. Оказавшись над сушей, корабль резко, почти отвесно пошел вниз, и вдруг совершенно неожиданно для себя они заметили замелькавшие в воздухе снежинки. Теперь внизу, насколько мог видеть глаз, простирались бесконечные леса, укутанные снежным покровом, и только прямо под ними находилась небольшая площадка. Спустя некоторое время корабль опустился на бетонное покрытие, рядом со скованной льдом речушкой неподалеку от живописной группы строений, выкрашенных в пастельные тона и соединенных друг с другом крытыми переходами. Хэл и вслед за ним Саймон вышли из корабля и увидели встречающего их Амида.
- Амид, познакомься, это Саймон Хан Грим. - Хэл отступил в сторону, чтобы пропустить вперед Саймона. - Он - пилот корабля, любезно предоставленного в мое распоряжение Дорсаем.
- Рад познакомиться с вами, Саймон Хан Грим, - кивнул Амид.
- Взаимно, - ответил Саймон. Амид по экзотскому обыкновению не стал протягивать для пожатия руку, но Саймон, похоже, и не ждал этого. Хэл совсем забыл, какого маленького роста этот старый экзот, и, увидев его сейчас рядом с Саймоном, он испытал нечто вроде эмоционального шока, пораженный тем, насколько контрастно они выглядят вместе. Казалось, что с момента их последней встречи Амид