шеф иронически назвал «великое переселение народов». Из лагерей и тюрем возвращались тысячи, а их место занимали сотни, сотни тех, которых ещё недавно награждали орденами, высокими должностями, тех, кто до недавнего времени находился в привилегированном положении, жил в специально построенных престижных домах, был прикреплён к специальным магазинам, ездил за границу для «обмена опытом», охотился в заповедниках…
«Они были уверены, что это будет продолжаться вечно, но… ничто не вечно под луной… Приходит время платить по счетам… Итак, меня интересует этот Эл. Никто не видел его мёртвым. Это первое. А что же второе? На второе я имею только свою интуицию. И все. С интуицией не пойдёшь на ковёр к шефу… Однако… Адда! Не подведи, старушка! Надо найти этого, как его? Брюла».
Он снял трубку телефона.
– Тей! – узнал он голос секретарши шефа, – прошу тебя, закажи мне на завтра билет до Гатра самолётом, и вот ещё. Шеф не ушёл? Я ему должен вернуть папки. Хорошо, иду…
Месяца через два Рок снова пришёл в кабинет шефа. За время отсутствия он сильно осунулся и загорел ещё больше.
– Ну как? Есть что сказать? – привстал со своего места полковник. – Однако ты сильно похудел, вижу, что поработал…
– Как с теми делами? – нарушил субординацию Рок, но полковник не обиделся.
– Дела продвигаются.
– Я почему спрашиваю. Если этих деятелей уже арестовали, то у меня к ним ряд вопросов.
– Ещё нет, но скоро. Ты однако мне не ответил…
– Сообщить есть что. Во-первых, Эл жив. А во-вторых, это его работа!
– Ты уверен?
– На все сто!
– Ну, рассказывай. У меня для тебя чрезвычайно интересная новость, но сначала я хочу выслушать тебя.
– Первым делом я нашёл Брюла. Это тот начальник лагеря, – напомнил Рок, – в котором сидел Эл. – Он сейчас на пенсии по инвалидности и занимается выращиванием цветов на продажу. Я ему показал фотографию Эла.
– И что?
– Притворился, что не узнает.
– Почему «притворился»? Может быть, действительно не узнал.
– Нет, узнал. Когда я ему протянул её, лицо его исказилось злобой. Ну, знаете, как бывает у человека, когда он видит злейшего врага.
– И однако сказал, что не узнает?
– Вот то-то и оно! Отсюда я заключил, что Эл жив.
– Не рановато ли?
– Вряд ли Эл мог вызвать в нем ненависть тогда, когда он сидел в лагере и всецело зависел от воли и настроения Брюла. По-видимому, между ними что-то произошло уже потом.
– Дальше!
– Дальше я сделал вид, что больше не интересуюсь Элом. Показал ему ещё ряд других фотографий людей, которых он, естественно, не мог знать. Потом поинтересовался цветами. Мы с полчаса поговорили с ним о том, как выращивать цветы. Затем я, как бы невзначай, поинтересовался его здоровьем. Он сказал, что ему вырезали чуть ли не полкишечника. Мы стали с ним наперебой ругать «коновалов», то есть, врачей. И нашли на этой почве общий язык. Он тут-то мне и сказал, когда и где ему вырезали кишечник. Из-за этого, – сообщил он, – у него постоянные поносы. Я вернулся в столицу и побывал в больнице, куда его, как оказывается, доставила в бессознательном состоянии «Скорая помощь», подобрав на улице. Разыскал хирурга. Им оказался симпатичный молодой парень. Я назвал ему Брюла, он сразу же его вспомнил. – Вы знаете, – сказал он, – редчайший случай бумагофагии. В литературе почти неописан.
– Что это такое? – говорю.
– Есть, – отвечает, – такие психические заболевания, когда человек ест, а вернее, пожирает, несъедобные вещи. Чаще всего бывает копрофагия, это когда едят свои же экскременты, называемые в просторечье, простите, говном.
– Что, есть даже такие? – удивился полковник.
– Представьте себе, есть. Ну так вот, он и говорит, что такого случая ещё не было в мировой практике. Брюл, оказывается, съел ни много ни мало, а килограмм десять бумаги. В результате развилась острая непроходимость кишечника. Он пытался избавиться от неё, но не удалось. Его случайно обнаружили в городском туалете. Спасти Брюла могла только радикальная операция.
– Он что, псих?
– В том-то и дело, что нет. Как только он стал приходить в себя, вызвали, естественно, психиатра. Тот не обнаружил патологических отклонений в психике. Вот и возникла загадка, зачем Брюлу понадобилось есть столько бумаги.
– Интересно! Никогда бы не подумал… Ну, дальше что?
– А дальше… я еду в тот самый лагерь, которым командовал раньше Брюл. Там, естественно, новое начальство, но остались старожилы среди охранников и рецидивистов. Выяснилось, что Брюл имел хобби – писать стихи. Он-то и невзлюбил Эла за то, что тот заснул во время чтения. За два дня до своей операции Брюл внезапно собрался в столицу. В журнале «Факел» были опубликованы его стихи. Один майор из старого состава рассказал мне, что Брюлу написал зав. отделом поэзии журнала, чтобы тот приехал и привёз все свои произведения для издания отдельной книгой. Как потом выяснилось, редактор этого отдела и не думал писать Брюлу.
– А как попали стихи в журнал?
– Вот тут самое интересное. Журнал испытывал острую нужду в средствах и стал практиковать издательство стихов и рассказов за счёт самих авторов. Это тогда как раз разрешили. И вот однажды к нему приходит человек и предлагает крупную сумму за печатание своих стихов, называя себя Брюлом. Редактор не сообразил проверить документы, но надо сказать, что оснований к этому он не имел.
– И ты показал ему фотографию Эла?
– Да! Он не узнал его…
– Ну вот, видишь!
– Подождите. Я тогда показал ему лагерную фотографию Дона, и он сразу же его узнает.
– Дон? Постой…
– Ну, конечно! Это один из тех, кто бежал с Элом!
– Ты думаешь, что Эл поручил ему провести такую шутку с Брюлом?
– Здесь могут быть два варианта. Эл жив и послал Дона. Но может быть, он погиб и завещал месть своему другу.
– Сомнительно.
– Я тоже так подумал и продолжил поиски.
– Подожди, вернёмся к этому случаю. Ты думаешь, что Эл и Дон…
– Накормили Брюла его же произведениями? Уверен, что все было именно так.
– Однако они жестокие садисты!
– Как сказать. Если учесть, что оба были несправедливо осуждены, и те издевательства, которые они пережили в лагере, то это ещё мягкая кара. Кроме того, у них, по-видимому, не притупилось чувство юмора.
– Ничего себе юмор!
– Каждый шутит в силу своих возможностей. Но откровенно, после того как я узнал, что пришлось пережить Элу в лагере, скажу, что на его месте поступил бы так же!
– Учти, я никогда не буду писать стихов, – с серьёзным видом пообещал полковник.
Рок рассмеялся.
– Но я продолжу?
Полковник кивнул и закурил сигарету.
– В одной из тюрем я разыскал Пада. И вот тут – удача! Пад узнал Эла на фотографии.
– Это ничего не доказывает. Он мог его знать раньше.
– Мог, конечно, но он знал Эла только по имени и никогда раньше до ареста его не видел. Дело в том, что Пад узнал на фотографии человека, который приходил к нему за месяц до его ареста.
– Вот как? Значит, он все-таки жив!
– Жив был, во всяком случае до ареста Пада.
– О чем же они говорили?
– Здесь начинается полная бессмыслица. По словам Пада, этот человек приходил к нему с предложением принять участие в розыске спрятанных сокровищ. Дальше вообще какая-то чертовщина. Эл, это был, конечно, он, предложил Паду пригласить своих друзей к участию в поисках сокровищ и их дележу. Потом начал называть Паду общих знакомых. Причём, что интересно, эти знакомые оказались именно теми людьми, которые входили в преступную шайку Пада.
– Чертовщина какая-то!
– Вот о чем я и говорю!
– Странно, – протянул полковник.
– Очень, – согласился Рок. – Это совсем не соответствует тому мнению, которое у меня сложилось об Эле.
– Авантюрист, искатель сокровищ?
– Если судить по его разговору с Падом, то… Но между прочим, вспомнил очень кстати, у Брюла при себе было десять тысяч.
– И что, пропали?
– В том-то и дело, что нет!
– Тогда совсем непонятно. Отказаться от реальных десяти тысяч и заниматься поисками эфемерных сокровищ? Это все?
– Нет! Самое главное впереди. Я подумал, что если Эл причастен к аресту Пада, то ему было бы интересно убедиться, насколько эффективным оказалось его письмо.
– А, понимаю. Ты поехал?
– Да. И вот тут-то меня снова посетила удача, да ещё какая! Как я предполагал, Эла опознали жители той улицы, на которой жил Пад. Но это ещё не все. Его и Дона опознали в милиции, вернее, в автоинспекции. По выезду из города их остановил автоинспектор и так случилось, что они помогали ему преследовать пьяного водителя. Инспектор получил тяжёлую травму. Его они доставили в медпункт, а поскольку в медпункте не было нужной группы крови, её дал, кто бы вы думали?.. Дон! У него выкачали более семисот кубиков, и только это спасло жизнь автоинспектору. Автоинспекция взяла адрес у Эла и Дона.
– Ложный, конечно?
– Нет! Настоящий! Но когда они, как было условлено, заявились четыре дня спустя по этому адресу, то никого там не обнаружили. А спустя ещё месяц в озере километрах в ста от города нашли их утопленную машину. Вот и все. Дальше след потерян.
– И ни одной зацепки?
– Нет! Кроме разве этой. – Рок полез в карман и вытащил свёрнутые в трубку помятые листы.
– Здесь какие-то математические расчёты и формулы. Я изъял их архива, где хранилось дело Эла. Побывал я и на заводе, где он работал. Мне сказали, что это был чрезвычайно талантливый инженер и к моменту ареста кончал аспирантуру. Был я и в Политехе. Там тоже много говорили о его таланте. Правда, профессор кафедры вскользь намекнул, что Эл занимался какой-то фантастической проблемой. Может быть, эти бумаги прольют ясность. Правда, много из них пропало. Мне творили, что была вначале толстая пачка…
– Хорошо! Я передам их в академию. Попрошу, чтобы разобрались, – пообещал полковник, беря бумаги.
– Итак, больше ничего? – с тайной надеждой спросил он.
– Пока ничего.
– Ладно, иди, отдыхай. Можешь взять себе неделю… нет, три дня отпуска. Потом снова придёшь ко мне.
– Мне нужно четыре дня только для того, чтобы отоспаться, – пожаловался Рок.
– Ладно, отдыхай, но будь дома. Если понадобишься, вызову.

СОЛОНЧАК

– Я устал, Эл, честное слово, устал, – в голосе Дона слышалась отрешённость. – Третий год мы с тобой мотаемся из одного конца страны в другой, не имеем даже постоянного угла, где бы можно было пожить некоторое время без постоянного страха ареста. Ты знаешь, мне все время по ночам снится лагерь и псы… много серых псов… они окружили меня и сейчас бросятся, чтобы разорвать на части. Может быть, вернёмся в свою избушку… А? Поставим рядом другую, для тебя и Молли.
– А мои сыновья? Ты о них подумал? Согласятся ли они заживо похоронить себя в лесных дебрях?
– Но они сами хотят!
– Хотят, потому что не понимают. Ты подумай. Старшему только двадцать. Он сам скоро захочет иметь семью.
– Похитим для него нанку!
– Ты же не веришь в то, что говоришь.
– Ну давай хотя бы на время. Года на два. Я как вспомню нашу избушку у горячего источника, так сердце займётся от тоски. Только там я себя чувствовал свободным и в безопасности. Ну что мы потеряли в этом грязном мире? Мне он представляется как огромная яма, наполненная дерьмом.
– А тебе не кажется, что мы с тобой как-то помогаем очистить этот мир от дерьма?
– Ты наивен. Эл. Его никто никогда не очистит. Я не верю. И потом… Ну посадишь ты ещё десяток, сотню… что от этого изменится? Как будто в них, в этих ворах, подонках – дело.
– А в чем же?
– Во всем. Этот мир, Эл, безнадёжно болен. Ему уже ничего на свете не поможет. Он прогнил от корней до вершины.
– Ты читаешь газеты?
– Читаю. Но что толку? Очередная кампания. Немного сильнее, чем прошлые. Просто борьба старой и новой мафии. Вот подожди, когда новое утвердится, то все начнётся по-старому. Я уже ни во что не верю. И ты меня не убедишь! Мы своей деятельностью только незначительно ускоряем процесс смены мафий.
– Ты неправ. Мне все-таки кажется, что на этот раз все серьёзно.
– Блажен верующий! Я же другого мнения. Чем дальше все зайдёт, тем скорее эта гниль уничтожит сама себя. Чем хуже – тем лучше. Мы только помогаем «выпустить лишние пары». А надо, чтобы котёл совсем взорвался.
– Ты понимаешь, что ты говоришь, Дон? Это же наш народ, наша земля! Как ты можешь желать такого?
– Земля? Земля, Эл, давно уже не наша. А что до народа, то каждый народ достоин своего правителя. И коль он терпит это, то лучшей участи не заслуживает… Я хочу домой! – Дон встал со стула и пересел на диван рядом с Лоо, которая молча слушала спор друзей.
– И со стороны наблюдать? Ждать, что из всего этого выйдет? Тебе не кажется, что это трусливо и подло?
– Кажется, Эл! Кажется! Но моя трусость и подлость, как ты изволил выразиться, только ма-а-ленькая капля в общем море трусости и подлости.
– Это тебе кажется, что она «ма-а-ленькая». Мы с тобой теперь уже не только вдвоём, но и Лоо, и Молли, и мои дети, обладаем мощным оружием в борьбе с подлостью и спрятаться с этим оружием в дебри – большая, Дон, подлость!
– Ну пойди куда надо и предложи своё оружие. В лучшем случае тебя опять посадят в лагерь, но уже надолго, а скорее, прикончат, как особо опасного. В системе, которая построена на лжи и пропитана ложью, правда – инородное тело. Тебе скорее простят украденные миллионы, чем способность заразить население правдой. Именно заразить. Эл! Потому что правда в нашем обществе – самая опасная зараза. Нет, Эл, больше я этим мартышкиным трудом заниматься не хочу!
– Вот и ты меня бросаешь… – горько произнёс Эл. – Сначала Коротышка…
– Ну, Коротышка – другое дело. Ему с нами не по пути. Как это он сказал после истории с Падом? «В ваши интеллигентные игры больше не играю. Подите в…» За всю жизнь не прочитал и пару книг, а раньше меня понял всю бессмысленность нашей затеи.
– Ну почему бессмысленность? – повысил голос Эл.
– Да потому, что на солончаке, кроме чахлой травы и лишайника, ничего не вырастет, а ты хочешь рассадить на нем дубравы.
– Да какой же это солончак, Дон? Вспомни нашу историю. Нашествие мигов. Века они насиловали и грабили народ. И что же, где теперь эти миги?
– Потому солончак. Эл, что тогда было все не так, как сейчас. Тогда народ не проливал слезы умиления от любви к насильникам и грабителям. Вот в чем вся трагедия. Эл. Наш народ напоминает проститутку, которая от частой порки заболела мазохизмом и теперь получает удовольствие от этого…
– Не смей, Дон!
– Пожалуйста, если тебя это раздражает, – он пожал плечами и обнял Лоо.
– Ты пойдёшь со мной в мою хижину?
– Пойду, куда ты пойдёшь, Дон.
– Но там зимой холодно…
– А здесь и летом…
Эл почувствовал почти физическую боль. Он терял друга, единственного близкого человека, кроме Молли и детей, конечно. Но Молли и дети – это не то… Это совсем не то… Он начал колебаться. Дон, естественно, почувствовал это.
– Отдохни, Эл, а там будет видно.
– Ну хорошо, – сдался Эл. – Только одно последнее дело…
– Ты даёшь слово?
– Даю, Дон!
– Что за дело?
– Там, на юге, есть один магнат. Некоронованный король.
– И ты хочешь снять с него корону?
– На этот раз – голову. Мне известно о нем такое, что если бы его сварить живьём в кипящем масле, то это было бы ещё гуманно.
– Таких у нас не варят, таким дают Героя Труда, предоставляют квартиру в столице, персональную пенсию и машину. Не говоря уже о том, что прикрепляют к спецпункту распределения товаров и продуктов питания. Ты все ещё не избавился от своей наивности. Эл. Но пусть будет по-твоему. Но только в последний раз!
Полковник в этот день пришёл на работу на полчаса позже. Из закрытого на ключ кабинета слышен был разрывающийся звонками телефон.
– Вот уже полчаса звонит, не переставая, – поднялась со своего места при входе полковника Тей. – Что-то, видно, очень важное, – нарушая субординацию, добавила она.
Полковник вынул связку ключей, но никак не мог попасть в спешке в замочную скважину. Когда он, наконец, открыл дверь и вошёл, телефон, как назло, замолк.
– Какой из них? – подумал полковник, глядя на выстроившийся ряд чёрных, красных и белых аппаратов.
На всякий случай снял трубку прямой правительственной связи. Услышав голос секретаря члена правительства, курирующего органы, спросил: – Мне не звонили? – и, получив отрицательный ответ, повесил трубку. «Кто же мог ещё?» – он снова снял трубку, но уже другого телефона. В это время чёрный аппарат общегородской связи, скромно стоящий поодаль от своих собратьев, подал голос.
– Слушаю!
– Это я! – услышал он голос президента Академии наук – известного во всем мире математика и физика, с которым две недели назад он имел свидание по поводу рукописи, найденной в деле Эла. – Я вам звоню уже час, – пожаловался академик. – Вы можете приехать ко мне? Срочно!
– Что-нибудь серьёзное?
– Не то слово! Срочно приезжайте! Я уже звонил главе правительства и нас примут после пяти вечера. В трубке раздались короткие гудки.
Полковник нажал кнопку вызова секретарши.
– Мою машину! – коротко бросил он, когда секретарша открыла дверь кабинета.
Президент Академии наук Лог нервно ходил по громадному кабинету из угла в угол, время от времени теребя длинную чёрную с проседью бороду. Сотрудники знали, что этот жест означает крайнее возбуждение «длинного Лога», как его за глаза звали сотрудники возглавляемого им института «Синергетических систем».
– Где? – не отвечая на приветствие вошедшего полковника, обратился к нему Лог, энергично дёргая себя за бороду.
– Что «где»? – немного обиделся начальник уголовного розыска невежливости академика.
– Автор! Автор где?
– Здравствуйте! – напомнил ему правила хорошего тона полковник.
– Ах, да! Здравствуйте! – протянул ему руку академик. – Впрочем, мы уже с вами здоровались по телефону. Так где автор? Куда вы его дели?
Полковник развёл руками.
– Что-о? Да понимаете ли вы, что вы наделали? Немедленно разыщите автора. Немедленно! – Лог почти кричал. – Это черт знает что!!!
– Подождите, профессор, не кричите, я хочу вам все объяснить…
– Нет! Это я вам хочу объяснить. – Лог подошёл к столу для совещаний, стоящему торцом к его письменному, и взял в руки мраморную пепельницу.
– Вот это видите?
– Вижу, пепельница.
Лог фыркнул.
– Пепельница, – иронически проговорил он. – Это не пепельница, а вся деятельность Академии за последние сто лет. Запомните это!
– Вот оно как, – полковник не удержался, чтобы не поддеть Лога и отместку за его невежливость. А я – то думал, за что вам, учёным, ежегодно присуждают премии? Теперь буду знать.
Лог ошарашено посмотрел на полковника, ещё раз фыркнул и дёрнул себя за бороду.
– Ценю ваш юмор! Впрочем… может быть, вы и правы. Но я выразился иносказательно…
– Учитывая, конечно, разность интеллекта?
– Перестаньте ершиться. Да, иносказательно! Но вы своими репликами не даёте мне закончить мысль.
– Простите, профессор.
– Так вот, – наклонив голову, академик дал понять, что принимает извинения. – Если представить значимость и объём работы всей, слышите, я подчёркиваю, всей Академии наук за сто лет за эту пепельницу, так то, что кроется за записками, которые вы мне предоставили, можно представить, как весь этот кабинет. Теперь вам понятно, почему я хочу знать, куда вы задевали автора?
– Даже так? – невольно вырвалось у полковника.
– Да! Да! Да! Именно так, молодой человек, – академик внезапно остановился и, глядя прямо в глаза полковнику, тревожно спросил:
– Он жив?
– Наверное, да. Но где он, я не знаю.
– Не понимаю!
Полковник вкратце рассказал академику все, что было известно об Эле. Лог слушал внимательно, все сильнее и сильнее теребя бороду.
– Вы понимаете, что вы наделали? – тихо спросил он, когда полковник закончил. – Такие люди рождаются раз в тысячу лет. Что я говорю, в тысячу? Один раз за всю историю человечества. Понимаете? Один раз! Один-единственный раз даёт нам судьба случай, и вы не то что упустили, а погубили.
– Почему я? Это произошло восемь лет назад. Я не могу нести моральной ответственности за моих предшественников. – Лог с досадой махнул рукой.
– У вас вечные ссылки на ошибки предшественников…
– Но вы то можете восстановить отсутствующее. Ведь у вас в руках часть записей, а это ключ.
– Вы думаете, мы не пробовали? Ещё как! Но здесь совершенно новая область математики, физики, синергетики. Грешным делом я подумал, что автор записок – космический пришелец из цивилизации, на многие тысячи лет опередившей нашу…
– Постойте! Может быть, он обращался в Академию?
– Исключено! Если бы он обратился, то мы бы сейчас знаете где были?
– Но вполне возможно, что письмо затерялось. Поверьте моему опыту, клерки везде одни и те же, безразлично, где они сидят: в Академии или в правительстве. У вас регистрируются поступающие письма?
– А что? – оживился Лог, – это идея. Возможно, предварительная экспертиза направила материал на рецензию какому-то тупице, и тот до сих пор держит или… во всяком случае можно найти концы…
Лог связался по селектору с отделом предварительной экспертизы и отдал соответствующие распоряжения. Ждать пришлось долго. В Академии информационная служба была явно менее оперативной, чем в уголовном розыске. Наконец, через час томительного ожидания заработал телетайп и выбросил на стол лист бумаги.
– Вот! – торжествующе воскликнул Лог. – Совершенно точно! Эл! Ну, вы молодец… так… так… «Теория синтеза апериодических кристаллов и области их применения». Сто двадцать три страницы. Что? – в замешательстве закричал он. – Отправлена назад? Какой осел распорядился? Заведующего предварительной экспертизы! – почти заорал он в телетайп.
– Я вас слушаю, президент, – раздался голос в динамике.
– Я только что давал запрос по поводу работы некоего Эла.
– Знаю. Я сам провёл розыск.
– Почему отправили назад?
– Согласно инструкции. В работе не было визы руководителя и, кроме того, она была неправильно оформлена.
– Виза! Оформлена! Что за идиотизм? Кто дал такую инструкцию? Какой осел?
В динамике послышалось покашливание.
– Вы извините меня, президент, но инструкция утверждена вами…
– Мною? – Лог закрыл правый глаз и как-то сморщился, из-за чего лицо его перекосилось, а борода сместилась вправо. – Этого не может быть, я никогда такой маразм не подписал бы. Пришлите мне её.
– Вам проще позвонить вашей секретарше. У неё в папках подшиты все инструкции, но если хотите, я пришлю. Это займёт полчаса…
– Не надо. – Лог выключил селектор и вызвал секретаршу.
Та минут через пять принесла отпечатанный буквами голубого цвета листок бумаги. Полковник заметил, что в правом углу после «УТВЕРЖДАЮ» стояла размашистая подпись Лога.
– Подсунули на подпись клерки… – лицо Лога покраснело от стыда и смущения.
– Не расстраивайтесь, – пожалел его полковник. – Не все ещё потеряно. Мы ищем Эла и, надеюсь, найдём его, если он жив.
– Найдите! Ради Бога, найдите! Вы можете себе представить!
– Теперь представляю. Мы его уже давно разыскиваем. Правда, с другой целью, но теперь вижу, что ваше дело значительно важнее.
– Вот как получается… иногда мелочь приводит к ужасным последствиям.
– За любой мелочью, профессор, стоит что-то крупное…
Через три дня после встречи полковника и президента Академии с главою правительства все телестанции страны дважды передали в эфир фотографию Эла и просьбу Академии наук к нему немедленно связаться с её президентом. Если бы Эл смотрел телепередачи, то сейчас он был бы уже в столице и, возможно, беседовал с президентом. Но Эл не смотрел их, да и не мог. Вместе с Доном они мчались в скоростной малолитражке по дороге на юго-восток. Навстречу им двигались колонны тяжёлых машин, гружённых хлопком, автоморозильники с ободранными тушами баранов и открытые грузовики с кузовами, наполненными доверху арбузами.
Дон остановил машину и просигналил идущему навстречу грузовику. Шофёр кивнул и, не выходя из кабины, подождал, пока Дон выбрал себе десяток арбузов. Сложив их в задний салон, Дон расплатился с шофёром, и они поехали дальше.

СЛОНЫ И ЛЮДИ

Жара была непереносимой. Не помогали открытые окна и ветровые стекла. Врывающийся в салон машины горячий, смешанный с испарениями плавящегося асфальта ветер не приносил облегчения. Эл время от времени смачивал водой из фляги носовой платок, отжимая избыток влаги себе на рубашку, и клал его на голову. Это приносило некоторое облегчение, но через минуту рубашка и платок высыхали.
Дорога шла степью. Вернее, здесь когда-то простиралась степь. Лет тридцать назад здесь ещё рос ковыль и летом степь казалась бескрайним серебристым морем, над которым порывы ветра вздымали волны диких высоких трав. Эл помнил эту степь с детства, когда они с матерью жили на окраине небольшого посёлка неподалёку от рудника, где работал отец. По степи круглый год бродили бесчисленные стада овец, табуны лошадей, поедая торчавшие над неглубоким снежным настом стебли ковыля. Весной же степь, едва только сходил снег, превращалась в сказочный ковёр весенних степных цветов, ярко-красные, голубые и жёлтые головки которых резко выделялись среди только зарождавшейся зелени трав.
Отец был репрессирован за какое-то неосторожное высказывание в кругу друзей, собравшихся отметить присуждение их заводскому цеху переходящего вымпела. Отца забрали той же ночью, через два часа после того, как последний из гостей покинул дом. Это время. Эл помнил смутно. Мать не захотела оставаться в городе, где все бывшие знакомые и друзья при встрече пугливо отводили от неё глаза. Отцу повезло, он отделался сравнительно лёгким наказанием. Ему дали всего восемь лет и четыре года поражения в правах. Как только стало известно место отбывания наказания отца, мать продала все вещи, которые можно было продать, и они уехали сюда, в степь. Мать устроилась по специальности в маленькую больницу на окраине, сменив давно рвавшегося в город врача.
Рудник был окружён деревянным, выкрашенным извёсткой забором, поверх которого шли три ряда колючей проволоки. Отец отсидел в лагере всего три года. Объявили амнистию, и всех заключённых выпустили, а лагерь ликвидировали. Эл помнил, как бульдозеры сносили забор. Жители посёлка, вооружившись кто ломом, кто киркой, а кто просто длинной толстой жердью, с каким-то радостным остервенением крушили деревянную ограду, стаскивали крюками колючую проволоку. Несмотря на то, что доски в этой степной местности высоко ценились, их сваливали в большие кучи и сжигали. Эл видел, как один приземистый, в пушистой лисьей шапке, прихватил пару длинных досок и поволок их было домой. Его тут же настигли, надавали по шее, а доски бросили в костёр.
После освобождения отец прожил ещё полгода. Он надрывно кашлял и сплёвывал жёлтую, с прожилками крови мокроту. Мать отпаивала его кобыльим молоком, но отец так и не оправился. Последний месяц он не вставал с постели. Эл подходил к нему и садился на пол у изголовья, замирая от счастья, когда худая, обтянутая жёлтой кожей рука отца погружалась в его волосы и ласково гладила по голове.
Отца схоронили летом. Старый завхоз больницы с желтоватыми от курения седыми на испещрённом морщинами лице усами под крючковатым носом привёз некрашеный гроб, в который положили отца. До сих пор моментами в ушах Эла звучал резкий стук молотка, вбивающего гвозди в крышку гроба.
Осенью они уехали.
Теперь степь была распахана и засеяна пшеницей. Чахлые стебли её едва достигали в высоту локтя человека. Сквозь редкие ряды её успевших уже пожелтеть стеблей просвечивалась каменистая почва с нерастворенными глыбами химикалий. Время от времени однообразные дороги скрашивали огромные щиты с плакатами. Плакаты призывали идти вперёд, до полной победы…
Двигатель стал глохнуть и сбавлять обороты. Дон включил нейтралку, и машина, прокатив ещё метров пятьдесят по инерции, остановилась неподалёку от развесистой липы, бросавшей широкую густую тень на асфальт и придорожную канаву.
– Давай подтолкнём, – Дон вышел из кабины и, держа правую руку на руле, левой нажал на стойку. Эл упёрся руками в багажник. Машина сдвинулась с места и покатила.
– Что случилось? Бензин кончился? – выпрямился Эл, когда малолитражка вошла в тень липы. Он снял через голову рубашку и вытер потное тело.
Дон открыл капот.
– Бензонасос перегрелся. – Он пошарил под сиденьем, нашёл чистую тряпку, смочил её водой из фляги и засунул между коллектором и крышкой бензонасоса.
– Пусть охладится. Пока перекусим.
Он открыл багажник, вытащил сложенный вчетверо коврик и постелил в тени у самого ствола липы. Эл тем временем достал из походной сумки хлеб, банку консервов и выбрал на полу заднего салона арбуз.
– Консервы можешь убрать, – Дон поморщился. – После такой жары они в горло не полезут. Режь пока арбуз, а я вымою руки.
В дороге пришлось менять спустившийся скат, и руки Дона были грязные по локоть.
– Удивительные свойства у арбуза, – потянулся Дон за вторым куском, – в любую жару он сохраняет прохладу. – Уф! – облегчённо вздохнул он, съев пятый кусок. – Легче стало. Я, знаешь, ужасно люблю арбузы. В нашем городе их почти никогда не было. Завозили крайне редко, да и то незрелые. – Он потянулся за шестым куском, быстро его прикончил и взял следующий.
– Не лопнешь? – Эл съел два куска и теперь лежал на спине, подложив руки под голову.
– Лишнее выйдет. Однако пока отдохну, – Дон с сожалением положил взятый было кусок, весивший не меньше полукилограмма, отливающий блеском выступившего сахара.
– Когда мы закончим твои дела…
– Наши, Дон, наши, – поправил его Эл, отмахиваясь от налетевших на запах арбуза мух.
– Пусть будет наши, – согласился Дон. – Хотя я не вижу в них смысла. Так вот… фу ты, черт, откуда их столько налетело, – он схватил снятую перед умыванием рубашку и, размахивая ею, стал отгонять мух, облепивших арбуз.
– Прикрой его рубашкой, – посоветовал Эл.
– Так вот, когда мы их закончим, – продолжил Дон, – и вернёмся домой, в нашу хижину, то там мне уже не придётся пробовать этой штуки.
– Ты, я вижу, сластёна.
– Грешен! Люблю сладкое, особенно арбузы, дыни, апельсины. А однажды, – оживился он, – дед мой привёз ананас. Ты его когда-нибудь ел?
– Не приходилось.
– Мм… тогда ты ничего не видел в жизни. Это такая… такая штука… Ну, я даже затрудняюсь тебе сказать, до чего же она вкусная… а запах! Непередаваемый! Вот если, как бы тебе объяснить, смешать дыню с апельсином… нет, не то. В общем, я не могу тебе передать всей гаммы запаха и вкуса. Хотя, не нужны мне никакие ананасы. Не понимаю, как местные жители выдерживают такую жару. Я бы живьём сжарился.
– Адаптировался бы. Человек – самое адаптивное существо. Он может жить везде, где другие организмы не могли бы существовать.
– Интересно, а почему это?
– Я вообще-то не специалист, но объясню тебе, как я понимаю. По-видимому, существует два типа адаптации: жёсткая и пластичная. Жёсткая – это когда организм уже рождается приспособленным к данным условиям среды существования. Ему не надо обучаться, приспосабливаться, так как он уже оптимально приспособлен. Но у него нет резервов для переадаптации, если условия существования меняются. Некоторые из них могут жить только во влажном и жарком климате, другие – в пустыне, третьи – в условиях тундры, и так далее. Человек же рождается ещё ни к чему не приспособленный. У него пластический вид адаптации, позволяющий приспосабливаться к любым условиям. Он способен, как ни один другой организм, обучаться. У него даже инстинкты не так развиты, как у животных. Животные уже обучены и не могут переучиваться. Поэтому человек и выдерживает такие условия, какие не выдержит ни одно животное.
– Я думаю, – согласился Дон, – если бы в лагере Брюла вместо людей работали слоны, они дохли бы как мухи.
– Особенно, если бы их заставляли слушать стихи, – рассмеялся Эл.
– Ну что? Поедим, может быть? – Дон открыл консервным ножом банку с тушёнкой и намазал ею два куска хлеба. Протянул один Элу.
– Ты говорил об адаптации… – напомнил он.
– Собственно, я все сказал… А в тушёнке один жир… смотри! В банке только два маленьких кусочка мяса, грамм по двадцать каждый.
– Жулики! Заливают банки дешёвым смальцем. Так все-таки про адаптацию…
– Что тебе ещё сказать? Ты бывал на спортивных состязаниях или в цирке?
– Смотрел их только по телевизору. А цирк я вообще недолюбливаю. Особенно, когда показывают дрессированных животных. Что-то в этом тягостное, вымученное. И зоопарк терпеть не могу. Сам знаешь, сидел «в клетке», так что понимаю несчастных животных… Послушай! Мне пришла сейчас колоссальная идея!
– Интересно, какая?
– Как совершенно бескровно свергнуть любой насильственный режим в государстве!
– Ну! Очень любопытно, что ты внесёшь в теорию революции? – рассмеялся Эл.
– А ты не смейся… Я удивляюсь, как до этого не додумались раньше… Надо сделать то же самое, что делают животные, которых запирают в клетки.
– Что же они делают?
– Перестают размножаться. Если бы женщины в такой стране перестали рожать детей, провели бы забастовку, то любой режим года через три–четыре сдался. Ты представляешь?
– Представляю, – посерьёзнел Эл.
– К чему рожать новых рабов и пушечное мясо? Лучше совсем не иметь детей. Хотя бы года три-четыре. Если изменят режим и сделают его более человеческим, то бабоньки наверстают упущенное, а нет, так нет. В чем главная сила земли нашей? В детишках, в этой молодой поросли, и в бабах, которые эту поросль выращивают. Вот где корень всего сущего. А ты посмотри, что с ними делают?! Бабы наши надрываются на работе наравне с мужиками. Где ей время взять воспитывать и растить детей? Утром, чуть свет, тащит их в детсад, потом давится в трамвае или автобусе по дороге на работу, вечером, к концу рабочего дня, нагруженная авоськами, сумками, ползёт домой. Да у коровы и то жизнь легче! Её телёнок при ней пасётся.
Ты скажешь, телёнка у коровы на бойню заберут. А у бабы? Что, нет? Подрастёт, дадут пару сапог, берет, автомат, и шагай, парень, за моря-океаны, выполняй свой долг. А кому он что должен, что там за морем потерял? Хорошо ещё, если живой вернётся, а то и в запаянном гробу, а матери, которая его вырастила, единовременное пособие… за сына… Это не издевательство ли? Да это ещё что! Я на первом этапе, когда меня за того мусора осудили, видел такое, что даже сейчас, как вспомню, страшно становится.
Нас уже в вагоны грузили, а тут ещё одну колонну пригнали. Смотрю, мать честная, пацаны лет по четырнадцать, низкорослые, худые, с тюремной стрижкой, лопоухие. Ватники на них, как на чучелах огородных, ниже колен… а сами – по пояс конвоирам будут… Думаю, за что же их-то? Какую такую опасность представляют они для державы нашей? Смотрю на них, а к горлу ком подкатывает. Дети ведь! Что же вы, люди, делаете? Вконец совесть свою пропили или уже родились без неё? Воришки, скажешь? Хулиганы? А кто их сделал ими? Кто лишил их материнской ласки, кто бросил на улицу? Кто спаивал отца? Бывало, зайдёшь в магазин, а там хоть шаром покати, зато этой самой плодово-ягодной бормотухи – хоть залейся. – Дон зло сплюнул. – Иногда мне кажется, – продолжал он, глядя перед собой отсутствующим неподвижным взглядом, – что это все специально делали, чтобы подорвать силы народа, чтобы, значит, вот так все время было и ничего не менялось. Ты только подумай, сколько за последние десять лет спецдомов для идиотов и неполноценных детей понастроили, для тех, кто, значит, родился от алкоголиков и наркоманов…
Нет! Что ни говори, одна теперь надежда – на баб! Мы, мужики, уже ни на что не способны. А бабы, те, пожалуй, да. Пусть они своим женским оружием воюют за детей своих, за их будущее. Что им сделают? Насильно рожать не заставят. Посмотрим тогда, откуда солдат набирать будут.
– Но тогда страна станет беззащитной.
– Ну и хрен с ней, если такая страна. Кому она нужна?
– У тебя, я вижу, нет совсем патриотизма.
– У меня патриотизм исчез в лагере. Достаточно побывать в нем, чтобы избавиться от патриотизма и от всех иллюзий. Если ты даже до этого был патриотом и попал в лагерь по ошибке, то выйдешь полностью перевоспитанным, если не законченным бандитом, то озлобленным на всю жизнь. Потом, ты говоришь «патриотизм»? Если патриотизм заключается в том, чтобы восхвалять всю эту мерзость, то я не патриот. Вон, ты видел по дороге плакаты?! «Вперёд! Вперёд!» Куда, спрашивается, мать вашу, «вперёд»?! И так всю землю испохабили. Ты посмотри, что здесь со степью сделали? Лет через пять тут ничего расти не будет. Миллионы лет понадобились природе, чтобы создать тонкий слой плодородной почвы, и лет двадцать «патриотам», чтобы превратить все это в пустыню. Ведь это же бандитизм настоящий! А что с лесом сделали? Ты помнишь тайгу, которую мы валили? Три дерева срубим, а только одно из них вывезем. Зачем, спрашиваю, такой погром? У нас с землёй обращаются, как когда-то миги с завоёванным городом. С каких это пор патриотизм отождествляется с любовью к режиму? Нет! Патриотизм – это любовь к земле, к народу, к своему языку, культуре, но не к Брюлу и Паду!
– За них сейчас, кажется, взялись.
– Не верю! И давай больше не говорить на эту тему. Расскажи лучше про адаптацию.
Дон поднялся и подошёл к машине.
– Ну что? – спросил Эл, когда тот вернулся.
– Пусть ещё немного остынет. Давай посидим, пока спадёт жара, а то опять где-нибудь станем. – Он снова принялся за арбуз.
– У тебя слишком много злобы. Дон, – тихо проговорил Эл после длительного молчания.
Дон размахнулся и швырнул арбузной коркой в стаю полевых воробьёв, которые сгрудились возле выброшенных им остатков пищи на дне канавы и уже затеяли между собой драку. Воробьи с шумом поднялись, но далеко не отлетели, уселись на телеграфные провода и стали между собой переговариваться. Затем стая снялась и куда-то улетела. Один воробушек остался на прежнем месте, время от времени чирикая и поглядывая то одним, то другим глазом на сидящих под липой людей.
– Ничего ты не понял. Эл, – с сожалением отозвался Дон. – Никакая это не злоба, а жалость… Жалость и к себе, и ко всему окружающему… ведь все могло быть иначе… лучше, чище.
– А я все-таки верю, что будет очищение. Рано или поздно, но это неизбежно… а возможно, оно уже началось. Я чувствую. Дон, признаки его.
– А!.. Ты просто не видел столько мерзости, сколько мне пришлось насмотреться… Хочешь, я тебе расскажу?..
– Ради Бога, Дон, не надо! Лучше давай поговорим про адаптацию. Ты меня сбил… О чем я говорил?
– Ты спросил насчёт цирка, – напомнил Дон.
– Вспомнил! Так вот… у нас говорят: «ловкий, как обезьяна», но знаешь, что ни одна обезьяна не может сравниться с ловкостью тренированного человека, ни одна из них не может выполнить сложные гимнастические упражнения, как человек. Человек, используя свои резервы адаптации, может достичь тех вершин, которые даются каждому виду животных с рождением, и пойти дальше. Но за это приходится платить. Ты слышал о болезнях большого спорта?
Дон кивнул.
– Так вот, я думаю, что это результат перехода от пластического вида адаптации к жёсткому. А почему тебя это так интересует?
– Я решил прожить остаток жизни в нашей долине. Не хочу больше видеть ни людей, ни… В общем, – в голосе его слышалось сильное волнение, – ухожу я из этой, будь она трижды проклята, цивилизации. Но это я сейчас решил… а что потом?.. Не свихнусь ли там в одиночестве?
– Но с тобой будет Лоо.
– Да, она тоже так решила. А сможет ли она? – Дон задумался, потом несмело спросил:
– Твоя Молли врач. Способна ли она принять роды, вырвать больной зуб?
– Ах, вот что тебя беспокоит?
– Это тоже.
– Ну, хорошо. Допустим, мы с Молли согласимся поселиться с вами в долине. Что мы будем есть? Только мясо, добытое на охоте?
Дон оживился и заулыбался.
– Не только. Ты, конечно, заметил, какая в той долине трава.
– Довольно высокая. Ну и что?
– В том-то и дело, «что»! А заметил, что дальше по дороге на юг к железнодорожному пути трава ещё не выросла?
– Так была же ранняя весна.
– Ну, а о чем я говорю! – торжествующе вскричал Дон.
– Постой, постой… Так ведь это…
– Ну да! – перебил его Дон. – Следствие подземных тёплых источников. На тёплой почве там могут расти картофель и другие овощи, а возможно, и злаки. В крайнем случае, можно время от времени спускаться к югу и покупать соль, охотничьи припасы, недостающую провизию.
– Рискованно. Рано или поздно власти засекут наши самородки и начнут интересоваться, откуда они появились.
– Не засекут. Будем продавать мелкими партиями. Кстати, ты хорошо тогда замаскировал шурф и выход жилы?
– Вроде бы, – пожал плечами Эл. – Но это, думаю, лишнее. Путь в долину скрыт, и если бы тогда Коротышка не сорвался с карниза, мы и не обнаружили бы входа в неё. Она скрыта со всех сторон и лежит далеко в стороне от всех воздушных путей, чтобы её обнаружили с воздуха.
Дон мечтательно вздохнул.
– Ты помнишь, какие там кедровники? А грибы? Я даже не предполагал, что может быть такое изобилие их. Потом, каких размеров они достигают! Великаны! Тот гриб, который приволок на второй день Коротышка? Мы его три дня ели и не могли съесть. Райское место! Послушай, Эл, как ты думаешь, нельзя ли туда спустить лошадей?
– В принципе, можно. Надо опускать на лямках. Но удержим ли мы их при спуске?
– Что-нибудь придумаем…
От беседы их отвлёк резкий скрип тормозов. Возле остановилась машина автоинспекции, из неё вышли четверо.
– Кто такие? – строго спросил старший лейтенант. – Документы.
Кряхтя, Дон поднялся, вытащил из бардачка водительские права и подал их автоинспектору. Эл встал и подошёл к машине.
– Паспорта! – потребовал лейтенант, не отдавая водительских прав.
– По какому праву вы требуете паспорта? – возмутился Дон, но Эл остановил его и протянул автоинспектору паспорта.
– Откуда следуете и куда едете?
Эл объяснил:
– Едем в отпуск. Посмотреть исторические памятники древней культуры.
– Журналисты? – насторожился инспектор.
– Никак нет, – Эл уже понимал причину его беспокойства. – К прессе и словоблудию не имеем никакого отношения.
Последнее слово понравилось инспектору, и он немного расслабился. Эл «прощупал» его мозги и вскоре имел полное представление о своём собеседнике.
Он отозвал его в сторону, достал из кармана две крупные купюры и протянул инспектору.
– Поехали, здесь все в порядке! – крикнул остальным лейтенант, незаметно пряча деньги в карман.
– Сколько дал? – поинтересовался Дон, когда машина с милиционерами отъехала.
Эл назвал цифру.
– Ого!
– Здесь другой масштаб цен, – пояснил Эл свою расточительность.
– Сколько у нас осталось? – с беспокойством спросил Дон.
– При себе тысяч десять и у Молли осталось пятьдесят, столько же у Лоо.
– Это последние?
Эл кивнул.
– Все-таки нас здорово надул скупщик.
– А что ты хотел? Не могли же мы тогда нести самородки в государственную скупку.
– Мы все-таки много потратили, – посетовал Дон, садясь за руль и включая двигатель.
– Прилично, – согласился Эл. – Документы сначала семь, а потом ещё десять тысяч, Брюл нам обошёлся в общей сложности в пятнадцать, столько же за поступление моего старшего сына в институт и ещё пять за освобождение его от армии, десять – за техникум для младшего, теперь – сорок за дом и ещё восемь за оформление документов на старшего в качестве наследства от мифического дедушки, остальное – мелочи.
– Почему ты, зная тайники Пада и других, не воспользовался этим?
– Побрезговал!
– В общей сложности мы по всем четырём делам могли бы без всякого риска иметь несколько миллионов.
– Эти деньги украдены у людей. Дон.
– И ты думаешь, они возвратятся людям? – саркастически спросил тот.
– Это уже нас не касается. Мы своё дело сделали. Остальное – на совести властей.
– Полагаешь, у них есть совесть? Ты до сих пор на что-то надеешься?
Дон крутанул руль так, что Эл, не ожидавший резкого манёвра, стукнулся головой о стойку.
– Совсем одурела от жары, – кивнул Дон на спокойно пересекавшую магистраль собачонку.
Он выехал с обочины и переключил передачу на прямую.
– Пока человек жив, ему свойственно надеяться, – ответил Эл, потирая ушибленный лоб.
– А у меня Брюл вытравил всякую надежду. Знаешь, сколько раз он сажал меня в карцер? Я уже со счёту сбился. Ты помнишь карцер? Кажется, ты тоже в нем сидел?
– А как же, три раза. Первый раз меня оттуда вынесли на руках. Сесть нельзя – вода под ногами, прислониться к стене – тоже. Брюл специально велел вбить в стены острые гвозди. Помню, что простоял сутки, а потом потерял сознание. Второй раз я его перехитрил. Засунул в штаны две короткие дощечки. Одну торчком поставил на пол, а вторую – на неё. На таком стульчике и просидел. Когда слышал, что карцер открывают, прятал их в штаны. С тех пор и держал их под нарами на всякий случай.
– Ты летом только там был?
– Летом.
– А я и зимой…
– Давай лучше не вспоминать, ладно?
– Ладно! – Дон внезапно рассмеялся.
– Чего ты?
– Ты помнишь дочку Брюла?
– Помню. Ну и что?
– А обратил внимание, что волос у неё тёмный?
– Разве? Не помню. Ну и что?
– А то, что Брюл белесый, ну, почти альбинос, а жена – рыжая. Это ему дочку повар сварганил. Как ты этого не знал? Весь лагерь знал и потешался.
– Не интересовался.
– Из-за этого повар и сидит до сих пор, если, конечно, Брюл жив. Это жена Брюла: «Ах! Ах! Как мы можем лишиться такого повара, милый! Тебе нужно особое питание, а я готовить так не умею!» – пропищал Дон голосом жены начальника лагеря. Вот Брюл и прибавлял ему каждый раз новый срок, а тот ему жену ублажал. Что он с ней только не вытворял! Мы как-то…
– Прошу тебя, не надо, – поморщился Эл.
– Можно и не рассказывать. Я сам не любитель смаковать такие вещи. – Дон замолчал и они долго ехали молча.
Стало смеркаться. Вдали на небе обозначился светлый круг – отражение огней большого города. Решили остановиться в первом же пригородном мотеле.
– Мест нет! – отрезала дежурный администратор и внушительно добавила: – Только для иностранцев.
– А мы иностранцы, – заверил её Эл, протягивая паспорта. Администратор открыла их. Обнаружив вложенные купюры, ни слова не говоря, оформила двойной люкс.
– Приятного отдыха – пожелала она им, протягивая ключ от номера. – Но только до завтра. Завтра приезжает иностранная делегация, – строго предупредила она.
– Мы геологи, – Эл наклонился над окошком и протянул ещё пару банкнот. – Ищем полезные ископаемые.
– О, тогда другое дело! – администратор смахнула купюры в ящик стола. – Можете жить здесь сколько угодно! Ресторан открывается в восемь утра, а вечером, – она расплылась в улыбке, – выступление мюзик-холла. Советую посетить.
– Непременно, – заверил Эл, в свою очередь одаривая её улыбкой.
– На второй этаж, направо, – швейцар возвратил пропуск на поселение и, глядя в сторону, тихо спросил:
– Девочек, анашу?
– Девочек в другой раз, сейчас принеси анаши.
– Сколько?
– Пока на четыре раза…
Они поднялись на второй этаж и вошли в номер.
– Зачем тебе анаша? – недоуменно спросил Дон.
– Здесь все приезжие под тщательным наблюдением. Пусть думают о нас, что мы… в общем, тёмные, но вполне лояльные к местному режиму люди. Так будет безопаснее. Я уверен, что автоинспекторы уже сообщили куда надо о нашем приезде.
В номер тихо постучали.
– Вот, – протянул швейцар небольшой пакетик. – Высший сорт, из пыльцы!
– Сколько?
Швейцар назвал явно несуразную сумму.
– Вот что, аксакал, не считай нас за фраеров! – Эл протянул ему мелкую купюру.
– Как насчёт девочек?
– Молодые?
– Четырнадцать лет. Гурии!
– Ну, если гурии, то приведёшь завтра. И смотри!
– Что вы, уважаемый, что вы. Больных не держим!
– Ну смотри. Я плачу щедро, но чтобы товар был – экстра!
– Будете довольны, уважаемый! – швейцар поклонился и, пятясь, покинул номер.
– Завтра к вечеру нас уже здесь не будет, – поймав недоуменный взгляд Дона, шепнул Эл.
Он распаковал чемодан и достал пижаму. Из ванной донеслось чертыхание Дона.
– Нет горячей воды! – крикнул тот.
– Ничего, помоемся холодной. После дневной жары это даже приятнее.

СОМНЕНИЯ

Возможно, метод, применяемый Элом, был не совсем честным. Возможно! Но каждый пользуется тем оружием, которое имеет. С одной стороны действовала мощная организация преступного мира, располагающая людьми, властью, связями, средствами, а с другой – он один, человек, от которого нельзя скрыть правду.
Со временем он восстановил все события, происшедшие с ним «во сне», и постепенно укрепилось убеждение, что это был не сон, а действие неведомых ему сил, могущественных и добрых. Вместе со своим другом и бывшим начальником он получил чрезвычайно важную для людей информацию от старших братьев по разуму и вместе с этой информацией – замечательное свойство видеть суть вещей. Увлечённый проектом создания асимметричных кристаллов для сверхсложной интеллектуальной системы, Эл поначалу забыл о втором даре, полученном на дальней планете. После побега из лагеря этот дар снова вернулся к нему и развился до очень высокой степени. Он находил неведомые ему раньше лекарственные растения, видел сквозь землю и камни. Это он обнаружил богатейшую золотую жилу, ему стали послушны дикие лесные звери, в лесу он безошибочно находил поляны, полные грибов. Он видел их внутренним зрением, не доходя ещё до самой поляны, скрытой от него чащей леса.
Эл слышал мысли людей и научил этому сначала Дона, потом Молли и Лоо, затем – своих детей. Он мог бы быть сказочно богатым, мог стать великим лекарем, так как знал, что и чем лечить. Но он не стал им. Он стал врачевателем, как он говорил сам себе, врачевателем язв, поразивших общество. Так ему, во всяком случае, казалось. Прав он был или неправ, не нам об этом судить.
Изгой, скрывающийся от закона, он считал, что самое главное – разорвать опутавшую страну паутину преступной мафии, и он рвал её сам, где представлялось возможным, рассчитывая, что разрывы, производимые им, приведут к тому, что порвётся вся паутина. «Тогда, – думал Эл, – может быть, настанет час передать человечеству великий дар старших космических братьев». Он много для этого сделал. Нити рвались, и раскрытая им цепочка вела к тем, кто стоял во главе преступного мира. «Если столичный уголовный розыск воспользуется той информацией, которую передаю ему я, то дальше дело пойдёт быстрее». Он не считал, как Дон, что общество прогнило насквозь и ему ничего не поможет. Он верил… И не только верил, но и видел и ощущал, что в обществе пробуждаются новые молодые силы, несущие в себе добро и справедливость. Хотя временами ему казалось, что Дон прав, и тогда страшная тоска охватывала его всего без остатка. В эти минуты он начинал думать, что все, что он делает, – все это лишнее, бесполезное, наивное, а может быть, как утверждал его друг, вредное. Может быть, действительно Дон прав, и все это не что иное, как борьба за власть между старой и новой, зарождающейся мафией? Может быть, следует ждать, когда вся эта система сама развалится…
Сюда, в этот южный знойный город, он отправился скорее по инерции, осуществляя давно задуманный план, нежели с уверенностью в необходимости проводимой акции. Эл вдруг засомневался. К сомнению примешивалось необъяснимое чувство беспокойства. Собственно, он все или почти все знал о Рашкуне, так звали фактического правителя этого региона, кроме одного – где хранит тот наворованные и награбленные сокровища. Знать это необходимо, так как простое описание «подвигов» потомка могущественного хана мигов, как Рашкун сам себя называл, не подтверждённое материальными доказательствами, могло оказаться холостым выстрелом. В папке с делом Рашкуна, которая осталась на хранении у Лоо, были описаны убийства, поборы и взятки, подземная тюрьма с камерами пыток, перегон за рубеж многотысячных стад скота, похищение прямо на улице среди белого дня девушек, и так далее, и тому подобное. Все жители региона знали об этом, но молчали, подавленные страхом. Те же, кто позволял себе лишнее, бесследно исчезали. Вздутые тела без документов вылавливали недели спустя в реке или в коллекторах канализации. Милиция составляла протокол с версией убийства с целью ограбления. Но даже кончика ниточки, ведущей к убийцам, никогда не удавалось схватить.
Все приезжающие в регион подвергались тщательной проверке: кто, куда, зачем? Официальных журналистов и проверяющие комиссии встречали торжественно. Везли на стройки, на поля, затем в охотничьи домики на обильное угощение, и не только…
За другими же устанавливалась тщательная слежка. Их повсюду сопровождали соглядатаи. Вещи их в гостиницах обыскивались. И если что, то ай-ай-ай! Какое несчастье! Пропал в горах или погиб в автокатастрофе… зачем так быстро ездил!
В арсенале было и другое. Человека хватали на улице, заводили в милицейское отделение, били, сильно били… затем составляли протокол о пьянстве и хулиганстве в общественных местах. Тут же находились свидетели. В лучшем случае все кончалось представлением на работу несчастного и соответствующими административными санкциями. Часто же местный суд давал «преступнику» два или три года за злостное хулиганство и сопротивление милиции при исполнении ею служебных обязанностей. Мало кто возвращался домой. Родственники получали акт медицинского освидетельствования о смерти в результате острого кишечного расстройства.
Эл решил ничего не менять в своей методике: он – археолог, разыскивает клады древних мигов. Естественно, он работает за свой страх и риск и не собирается отдавать находки государству. Двадцать пять процентов – это слишком мало. Пятьдесят – другое дело. Тем более, что древние высокохудожественные произведения государство забирало себе по цене лома. Следовательно, он получит не двадцать пять, а только три – пять процентов их истинной стоимости. Конечно, ему нужна помощь. Без неё он ничего не сможет сделать. Итак, пятьдесят на пятьдесят?
Обычно, при упоминании о кладах у высокопоставленных ворюг возникали мысленные ассоциации о собственных, запрятанных в тайниках ценностях. Этого было достаточно для Эла. В тех случаях, когда он приказывал себе запомнить, его память была подобна компьютеру.
Эл вначале спрашивал себя: «Зачем этим высокопоставленным людям столько богатства в стране, где частнопредпринимательская деятельность запрещена законом?» И вскоре понял, что ни один из них не верит в прочность установленного строя. Более того, они все ненавидели его, как только можно ненавидеть. Ненавидели потому, что вынуждены прятать свои богатства, притворяться идейными борцами за социальную справедливость, саму идею которой они презирали. Каждый из них сознавал непрочность своего положения, жил в постоянном страхе, и этот страх ещё больше усиливал их ненависть к существующим порядкам, хотя именно эти порядки, пусть извращённые, но именно они выбросили их наверх, позволили накопить богатства. И вот когда эти богатства были накоплены, каждый из них желал скорейшей замены существующего строя другим, при котором можно было бы, не боясь, в открытую пользоваться всем тем, что дала им судьба.
И не только желали, но исподтишка старались так или иначе побольше навредить хозяйству страны. Они брали невыполнимые обязательства, зная, что срыв плана в одной отрасли неизбежно приведёт к срыву в другой, к хозяйственной неразберихе. Планировали вырубку лесов в размерах, превышающих способности транспорта вывезти срубленный лес; предприятию, которому как воздух необходимо техническое перевооружение, они спускали сверху завышенные планы, обрекая его на техническую отсталость. Создавали дефицит того, что было нужно людям и хозяйству, и путём планирования заставляли выпускать те товары, которые не пользовались спросом и вообще не нужны были хозяйству страны. Вершиной их изобретательности стало введение центрального распределения сырья и строительных материалов. В результате деньги, отпускаемые предприятиям, потеряли цену и своё главное свойство мерила человеческого труда.
И тем не менее страна продолжала жить. Она, правда, жила за счёт истощения своих недр, за счёт гибели лесов, то есть жила за счёт обкрадывания будущих поколений.
«Когда же наступит великое прозрение? – думал Эл. – Стрелка секундомера Истории отсчитывает секунды. Сколько их осталось? Только бы не пересечь красную черту, а то начнётся агония… Если это произойдёт, человечество будет надолго отброшено назад, ибо люди не возвращаются к идее, которая скомпрометирована. И в то же время, – спрашивал он себя, – почему та высокоразвитая цивилизация решила все-таки вступить с нами в контакт и своей подсказкой дать возможность перейти на новый виток развития? Ведь не может быть, чтобы, располагая средствами мгновенно перенести мою психоиндивидуальность за многие сотни световых лет и возвратить её на место, они не знали всего того, что творится на нашей планете. И тем не менее они остановили свой выбор на нас. Что из этого следует? Следует то, что они нас посчитали здоровой цивилизацией, способной принять дар и употребить его в целях добра, а не зла. Следовательно, не все потеряно, и за это непотерянное надо бороться. Значит, это не крах, а кризис. Кризис, который может закончиться выздоровлением, но может и крахом. Крахом, если мы, люди, будем сидеть сложа руки… Следовательно, каждый, у кого сохранились хоть крохи общечеловеческой морали, должен действовать сообразно своим возможностям и способностям. Иначе конец».
Эл договорился с Доном, что тот подстрахует его, то есть понаблюдает за выходом из Управления региона и будет действовать сообразно обстоятельствам. Дон кивнул головой и зашёл в ресторан, расположенный напротив.
Эл подождал немного, и увидев, что Дон занял место за столиком у окна, поднялся по ступенькам здания.
Минут через тридцать после того, как Эл пошёл на приём к Рашкуну, и кабинете Рока раздался телефонный звонок прямой связи.
– Рок, поднимись быстро ко мне! – услышал он голос шефа. – Кажется, нам сильно повезло, – встретил его начальник столичного УГРО.
– Нашёлся Эл?
– Почти! Его жена пришла в Академию. Сейчас она у Лога. Поезжай туда и расспроси её, где Эл. А у меня неотложные дела. Тут, брат, такая каша заварилась! Эл подбросил нам хороший материал. Мы его распутали, и скоро в наши сети попадёт крупная рыба. – Он широко развёл руками, показывая, какая рыба должна попасть в сети.
– Тот? – Рой поднял глаза к потолку.
– Пока нет, но прелюдия. Сейчас готовится группа захвата, и через три часа я вылетаю на юг. Жаль, что не смогу взять тебя. Ты мне найди Эла. Можешь брать в помощь кого хочешь. Если задержишься, езжай прямо в аэропорт. Я там буду часа через два.
Из-за заторов на дороге Рок, несмотря на включённую сирену, чуть было не опоздал на встречу с шефом. Уже поднимаясь по трапу самолёта, тот заметил бегущего через лётное поле Рока. Полковник сделал знак пилоту, чтобы немного задержался, и, спустившись с трапа, пошёл навстречу.
– Ну? – нетерпеливо спросил он, оглядываясь на самолёт. – Где?
– Отправился несколько дней назад к Рашкуну! – с трудом переводя дыхание, доложил Рок.
Вместо ответа полковник схватил его за руку и потащил к трапу.
– Быстро в самолёт! – приказал он.
– Мы надолго? Я не предупредил жену.
– Пошлём радиограмму.
– А как же Эл?
– А мы как раз и летим, чтобы взять Рашкуна. – Полковник не сказал арестовать, а именно взять. Рок только сейчас заметил, что большой реактивный авиалайнер заполнен воздушными десантниками.
– Что, так серьёзно?
– Уж куда более!
– Садитесь, майор, – один из десантников поднялся со своего места и уступил кресло Року. Сам же примостился на зеленом деревянном ящике, стоящем в проходе между креслами.
– Надо дать радиограмму местным органам, – высказал предложение Рок.
– Знаешь, где у Рашкуна местные органы? Вот где! – полковник показал Року крепко сжатый кулак.
– Тогда пограничникам.
– Пограничников предупредили. Они блокируют перевалы, так как Рашкун может попытаться уйти за кордон. Пограничники получили приказ открывать огонь на поражение в случае малейшего сопротивления. Черт возьми! – с досадой вздохнул полковник. – Чего Эл туда полез?
– Наверное, за тем же, что и раньше.
– Раньше! Раньше! – передразнил своего подчинённого полковник. – Так то, что он дал нам раньше, и вывело нас на Рашкуна. Усёк?
Рок кивнул.
– Понимаешь, что будет, если Эл погибнет? Лог такого о нем наговорил…
– Я знаю! Он меня тоже просвещал… А может быть, он все-таки слушал телепередачу и сейчас преспокойно едет в столицу?
– Дай то Бог! Хотя маловероятно. Он бы уже два дня назад вернулся.
Самолёт тем временем набрал высоту и лёг в горизонтальный полет. Внизу бескрайней снежной пустыней белели ярко освещённые солнцем облака.


ЧАСТЬ III
КИБЕЛА

ОКСАНА

– Таким образом дела обстоят так, – закончил доклад Вальтер, – что ни одно земное растение не может существовать на этой планете.
Зал зашумел.
– Следовательно, колонизация её невозможна? – попробовал уточнить Николай.
Вальтер пожал плечами.
– Судите сами, если наша пшеница погибла в результате действия на неё белковых тел, которые ничем не отличаются от известных нам антител. Кто их выработал? Не знаю! И не только пшеница, но и растения, привезённые нами с Земли, погибли, как погибает все чужеродное, попадая в организм. Наши растения чужеродны.
– Может быть, все-таки вирус поразил их?
– Вирус имеет нуклеиновую природу. Обычно это РНК. Здесь же белок, только белок гамма-глобулиновой природы, той же природы, что и антитела живых организмов. Я понимаю, что ты имеешь в виду, – обратился он к спросившему его Роберту Холлу.
– Если бы вирус, все было бы проще. Но это антитела. Положение безвыходное. Против антител мы не сможем бороться.
– Что же или кто же вырабатывает их против земных растений?
Вальтер опять пожал плечами.
– Ничего не могу сказать. Мы с таким явлением ещё ни разу не встречались. Антитела вырабатывает организм против попавших внутрь его носителей чужеродной белково-полимерной информации. Но только в том случае, если информация эта проникает внутрь самого организма. А здесь… Нет! Ничего не могу сказать!
Несколько человек одновременно, перебивая друг друга, пытались что-то спросить или сказать…
– Друзья мои! – Сергей встал и поднял руку, прося тишины. Постепенно разговоры прекратились. – Друзья мои, – повторил он, – мы столкнулись со странным явлением в природе этой планеты. Это не только гибель наших посевов в результате атаки антителами, как сообщил Вальтер. Это непонятное поведение грунтовых вод, из-за чего мы не могли пока создать на планете свою СС. Последнее меня беспокоит не меньше гибели растений, а даже больше. Пока мы не создадим СС, мы не только не сможем связаться с Землёй, но, возможно, не сможем разобраться в сложившейся сейчас ситуации на планете. То, что сообщил Вальтер, очень странно, но не менее странно и то, что там, где геологи не обнаруживают грунтовые воды, вдруг начинают бить фонтаны. Создаётся впечатление, что планета не терпит никаких изменений в своей почве. Почему? Вот о чем следует задуматься.
И третье. Внезапное появление Оксаны. Наш доктор предполагает, что у неё был глубокий шок. Выходит, мы приняли его за смерть и похоронили живую. Но как объяснить, что она смогла выбраться из могилы? Могила была неглубокой, но она же лежала в гробу, крышка которого была прибита, а сверху навалена земля. Известны, правда, случаи, когда человек в особых экстремальных условиях может проявить невероятную силу и совершить огромную работу. За неимением лучшего мы можем пока принять такое объяснение, но мне оно кажется неубедительным. Здесь что-то другое, неясное.
Оксана, когда её геологи привели в лагерь, никого не узнавала. Говорить она тоже не могла. Одежда на ней была та, в которой её похоронили, но вся оборванная. Однако на теле не было ни ссадин, ни ушибов, которые, естественно, должны быть у человека, выбравшегося из закрытого гроба и могилы. Глаза её были прикрыты ресницами, но создавалось впечатление, что она с интересом и каким-то особым вниманием присматривается к окружающему. Может быть, это и показалось. На вопросы, обращённые к ней, она не реагировала. Доктор экспедиции Логинов, осмотрев её, не нашёл никаких внешних и внутренних телесных повреждений. Рефлексы тоже были нормальными. Ночью при ней оставили двух женщин, которые были раньше её близкими подругами и теперь вызвались дежурить возле неё до утра.
Утром её посетил Сергей. Не добившись ни слова в ответ, он попытался «прощупать» её мозг, чтобы иметь хоть какую-то информацию, но к удивлению своему потерпел полную неудачу. Мозг Оксаны молчал, так же, как и её язык. В то же время Сергею почудилось, что кто-то сам настойчиво лезет к нему в мозг. Такое ощущение он уже раз имел, более сильное, чем сейчас, но близкое по характеру. Это было тогда, когда он вышел из катера и очутился на поверхности Перуна, или, как теперь он знал. Урана. Едва он понял это, как сразу же почувствовал, что попытки проникнуть к нему в мозг сразу же прекратились. Он ничего не сказал никому, но весь внутренне насторожился. Жизнь научила его спокойно относиться к непонятному и не принимать поспешных, необдуманных решении.
Сказав несколько ласковых, ободряющих слов Оксане, или той, которая выдавала себя за Оксану, он вышел из её домика и, увидев идущего через площадь Николая, распорядился собрать командиров отрядов на Совет.
Сейчас из всего надо было выделить главное. Этим главным он считал монтаж системы СС. Малая СС, находящаяся на «Гее», слишком маломощна, чтобы её использовать для связи с Землёй и решения задач с большим дефицитом информации. Необходимо подключить к ней кристаллы, взятые на Уране. Можно, конечно, смонтировать большую СС на самой «Гее», но первоначально-то намечалось создать большую СС на поверхности Счастливой, которая должна играть роль своего рода маяка и значительно сократить время перелёта от Земли до Счастливой и обратно.
– Так что будем делать? – спросил он Совет, изложив положение дел с монтажом СС.
– Может быть, поискать в горах естественную пещеру, достаточно большую, чтобы смонтировать системы охлаждения? – высказал предположение Николай.
– Это весьма проблематично, – тут же отозвался начальник геологической партии.
– Почему не поискать? – поддержал Николая Сергей. – Поискать можно, но одновременно надо думать о других вариантах.
– Я уже не доверяю этой планете! – резко поднялся с места Владимир. – Мы не можем рисковать СС. Неизвестно, что она ещё придумает, какой сюрприз преподнесёт. – Он говорил о планете, как о живом существе. – Может быть, обрушит своды пещеры и похоронит под ними и СС, и тех, кто будет там работать?
– Владимир прав! – согласился Сергей. – Планета ведёт себя совершенно для нас непонятно. Рисковать нельзя. Надо строить космическую станцию на орбите и монтировать СС там. Мы сможем обеспечить её необходимой энергией за счёт солнечных батарей, а система охлаждения не понадобится вообще.
– Но у нас нет материалов для строительства станции.
– Используем два катера из трех.
– Рискованно! – зашумели присутствующие. – В случае поломки оставшегося мы не сможем вернуться на «Гею».
– Если мы не создадим СС, то вообще можем не вернуться! Со временем мы высвободим один катер, если сможем создать добавочные ёмкости вокруг оставшегося.
– Однако риск большой, – Николай с сомнением покачал головой.
– Так или иначе, но выхода у нас нет. Наша первоочередная задача создать мощную СС! – решительно заключил Сергей, подводя итог совещанию. – Владимир прав, – повторил он. – Мы не можем доверить СС поверхности планеты. Слишком много пока странностей, и если мы не поймём их, то наша дальнейшая судьба весьма и весьма неопределенна. Понять же их мы сможем, только имея в своём распоряжении мощную интеллектуальную систему. Поэтому к монтажу СС на орбите приступаем немедленно.
Закончив совещание, Сергей направился к домику Оксаны. Интуиция подсказывала ему, что именно здесь он сможет получить ответ на мучившие его вопросы. Он уже не сомневался в том, что планета, которую они назвали Счастливой, не вписывается в рамки обычного представления. Это был какой-то особый мир, отличавшийся от Земли и Элии. Враждебен ли он или доброжелателен? Мир этот явно показывал, что не позволит вмешательства. Их попытки начать хозяйственную деятельность потерпели неудачу, как и попытки потревожить поверхность планеты. Планета реагировала, как живое существо, и не только залечивала раны в своей поверхности, но не допускала в неё ничего чужого.
Теперь Оксана. Оксана ли она? Сергей явно тогда ощутил, что его мозг подвергся воздействию каких-то импульсов, словно кто-то опрашивал его память, и как только он понял это, «опрос» сразу же прекратился.
Он застал её сидящей в кресле на веранде дома. Она была в красивом платье и выглядела значительно лучше, чем утром. Завидев Сергея, она встала, показывая, что ждёт его. Глаза её уже не были плотно закрыты ресницами и смотрели на приближающегося Сергея внимательно и выжидающе.
– Здравствуй, Оксана, – поздоровался Сергей, поднимаясь по ступенькам на веранду дома. Она в ответ наклонила голову.
Сергей всмотрелся в её лицо и заметил, что в нем произошли некоторые перемены. Сергей хорошо знал лицо этой красивой, но не блещущей особым умом девушки. Красота Оксаны невольно привлекала многих, но все, кто её более-менее знал, говорили о ней и сходились в общем мнении: «красивая дура». И глаза её были именно такой «красивой дуры», легкомысленной, не задумывающейся в своих поступках и действиях больше, чем на час вперёд. По-видимому, Огарков был не единственным среди населения лагеря, кто пользовался её расположением, а скорее той каплей, которая переполнила чашу терпения Синченко.
Теперь на Сергея смотрели глаза, в которых светился глубокий ум. Это можно сразу заметить. И этот свет в глазах совершенно изменил её лицо, которое из красивого превратилось в прекрасное. Сергей почему-то вспомнил Рубенса. Известный живописец был предельно загружен заказами коронованных ценителей его искусства. Не в состоянии все их выполнить, он перепоручал заказы своим ученикам. Те писали картины. Когда заказанная картина была уже готова, Рубенс приходил в мастерскую и за несколько минут своей кистью превращал заурядность в произведение искусства.
Так и свет разума в глазах Оксаны, подобно мазку кисти великого мастера, совершил подобное невероятное превращение.
– Как вы себя чувствуете? – невольно переходя на «вы», вежливо осведомился Сергей.
Оксана улыбнулась, но ничего не ответила. Она сошла со ступенек крыльца и, обернувшись на оставшегося на веранде Сергея, взглядом пригласила его следовать за собой.
Они вышли из посёлка и направились к залитому водой котловану. Возле котлована Оксана остановилась и вопросительно посмотрела на Сергея. В её взгляде он почувствовал укор.
Сергей принялся объяснять назначение котлована, но она его не слушала и, казалось, не понимала. Затем они пошли по направлению к вспаханным полям. Сергей, который был значительно выше Оксаны, едва поспевал за ней, несмотря на то, что женщина шла вроде бы не спеша. Она как бы скользила по поверхности, не затрачивая на это усилий.
Вспаханное ещё недавно поле успело порасти густой травой. Оксана опять вопросительно взглянула на Сергея, теперь в её взгляде чувствовались гнев и раздражение.
Опять последовали объяснения. Оксана слушала их на этот раз внимательно. Поняв,