Бесплодие, безусловно, связано с мужчинами – это вытекает из того, что титаны да и земляне способны оплодотворить местных женщин. У потомков мужского пола таких браков способность эта сохраняется на два-три поколения, а потом тоже исчезает.
– Ну, а откуда появились кентавры?
– Эту загадку СС тоже разгадала. Кентавры были созданы Разумом этой планеты.
– Какой смысл?
– Был смысл, если считаться с интересами растительного разума. Судя по всему, центр агрессивности у лапифов развит не меньше, чем у землян. Рано или поздно это привело бы к соперничеству между племенами, войнам, а если к войнам, то и к государству. А государство неизбежно привело бы к развитию оружия и, следовательно, к машинной цивилизации. Кентавры послужили средством выполнения двух задач: первая – регуляция численности лапифов, а вторая – наличие постоянной угрозы со стороны разумного, но биологически совершенно чуждого вида. Эта угроза мешала развитию соперничества между племенами лапифов. Повторяю, цель системы заключалась в том, чтобы во что бы то ни стало избежать машинной цивилизации, чего она и добилась. Должен сказать, добилась сравнительно гуманным способом.
– Почему «гуманным»? – возразил Николай. Он поднялся со своего места и возмущённо заговорил: – Мы только что были свидетелями сцен, которые не могут восприниматься иначе как ужасающая жестокость и, я бы сказал, распущенность и безнравственность.
Сергей усмехнулся.
– Скажи, Николай, разве человек не проявил жестокость к остальному миру, уничтожив большую часть животных и растительных видов во имя своих экономических интересов? Не превратил ли он часть суши в пустыню и не довёл ли он биосферу Земли в конце XX века до катастрофы? Здесь же Разум не тронул ни одного животного вида. Потом, мы имеем дело с совершенно другим Разумом, и его понятия о морали, так же, как и понятия о жестокости, отличаются от наших. Следует ли нам подходить к оценке этой системы с нашими мерками? Нравственность растёт с уровнем социального развития. Здесь же он почти нулевой. Хотя уже при объединении лапифов в племена уровень нравственности значительно повышается. Если сравнить поведение оседлых лапифов и диких фавнов, то эта разница представляется ощутимой.
– Мне кажется, у них слишком гипертрофирован половой инстинкт. Здесь нет логики. Если Кибела хотела ограничить рождаемость, не проще было бы ей подавить этот инстинкт?
– Но тогда подавлен был бы и сам разум. Он не может развиваться без внешних побуждений, а половой инстинкт – одно из самых сильных. Вот подавление его, по конечному результату, было бы большей жестокостью по отношению к виду.
– И все же, – настаивал Николай, – такие воздействия на разумные существа бесчеловечны.
– Правильно, бесчеловечны. Мы имеем дело не с человеком, а с Разумом другой биологической природы. Мораль зависит в первую очередь от неё, затем уже от уровня социального развития. Скажи, кто же поступает более бесчеловечно: человек, который откармливает бычка с целью получения мяса, или Кибела, дающая лапифам бессмертие и вечную юность, но лишившая их возможности создания машинной цивилизации? Понимаю, нам, биологически не отличающимся от лапифов, становится обидно за наших собратьев, но так ли уж несчастливы они? Отец жены моего сына был современником Рамзеса Великого и погиб лишь сравнительно недавно.
– И все же это приношение в жертву человека… Вспомни, Сергей, Игоря! Наш долг цивилизованных людей…
– Остановись! – резко оборвал его Сергей. Последние слова Николая привели его в сильное замешательство. Владимиру показалось даже, что отец испугался.
– Я не меньше тебя переживаю и скорблю о судьбе Игоря и Синченко, но, – голос его зазвучал гневно, – ты же историк, Николай, и прекрасно знаешь, что наша цивилизация самая грязная из всех возможных цивилизаций в космосе. Нашёл чем хвастаться! Цивилизованные люди! Да ты вспомни, что позволяли себе эти цивилизованные люди в течение своей многовековой истории, и жертвоприношения лапифов покажутся тебе детской забавой. Ты помнишь… в кремлёвской Оружейной палате висит картина «Тризна Святослава». На ней русский воин держит за ноги грудного младенца и собирается его рассечь мечом, а у его ног, протягивая с мольбой руки, лежит мать этого ребёнка. А ведь русские во времена княжества Святослава были более цивилизованы, чем лапифы. Лапифы не кормят врага жарким, приготовленным из его детей. Лапифы не гадают на рассечённом чреве беременной женщины, не пьют, как эликсир здоровья, кровь невинных младенцев, подобно Константину Великому, не принимают ванны из крови девственниц, не пожирают трупы своих жертв, подобно жрецам ацтеков или каннибалам Соломоновых островов… я уже не говорю о газовых камерах, о концлагерях – это продукты высших этапов цивилизации… Так что не надо лучше о цивилизации. – Он минуту помолчал, чтобы успокоиться, и жёстко закончил: – Что бы там ни было, мы никогда не будем вмешиваться в уклад здешней жизни, нравится он нам или нет. Мы никогда не пойдём на колонизацию этой планеты, тем более, что уже имеется опыт, который закончился трагично для самих колонизаторов.
– Ты имеешь в виду титанов? – понял его Владимир.
– Да, именно их. Пока они прилетали сюда за амброзией, пока ловили лапифок в свои гаремы и увозили их на нашу Землю, Кибела терпела, но как только титаны стали здесь строить свои базы и города – она их уничтожила.
– Как она могла это сделать, ведь титаны обладали такой техникой, которая нам пока и не снится? – недоверчиво спросил Николай, справившись со своим смущением.
– Вирус! – коротко бросил Сергеи. – Вирус, против которого все средства медицины бессильны.
– Ты сказал, что они привозили лапифок на Землю, выходит…
– Да, так и выходит, – понял его невысказанный вопрос Сергей. – Мы сами являемся частично потомками титанов и лапифов. Отсюда странное совпадение имён и названий, а также разъяснение загадок многих мифов. Один из самых распространённых – это миф о длительной борьбе лапифов с кентаврами. Как видите, ничто не забывается бесследно.
– Итак, что мы решим? Покинем эту планету?
– Нет, мы останемся и будем пытаться найти взаимопонимание с её Разумом. Мы живём в одном доме, имя которому – Космос. Каждая форма разума является величайшей ценностью. Общение между различными по форме разумными системами обогащает каждую. Мы как раз вступаем в ту пору развития, когда общение становится необходимым. Будем искать пути взаимопонимания. И в этом я вижу нашу основную задачу!
На этом экстренное совещание, собранное Сергеем, чтобы поставить своих друзей в известность о создавшемся положении, закончилось.
Владимир с отцом, когда все разошлись по домам, немного задержались в здании приемо-передающей станции. Сергей закрыл в шкаф кристаллы с записью видеоинформации, и они вышли вслед за остальными. Было уже поздно. Жёлтый свет луны освещал заснувший посёлок. Кое-где в окнах ещё горел свет.
– Ты напрасно так резко говорил с Николаем, – осторожно начал разговор Владимир. – Мне кажется, он немного обиделся.
– Ничего ты не понимаешь. – Сергей остановился, чиркнул зажигалкой и закурил сигарету. Сделал затяжку и, закашлявшись, тут же её выбросил. – Фу, какая гадость! Как это Николай их курит? Дело вот в чем: пора понять, – повторил он, – что мы, все наши действия и слова, произнесённые нами, фиксируются и подвергаются анализу Кибелой, растительным разумом планеты. Нам надо дать ей понять, что мы не собираемся вмешиваться, не повторим ошибок титанов и ищем с ней только взаимопонимания. Надо, чтобы она нас поняла. Её дело, захочет ли она иметь с нами отношения или нет. Если нет, то она даст нам сигнал в скором будущем. Но она должна знать, что мы не питаем к ней никаких враждебных чувств и подчинимся её решению. Но ей самой в то же время должно стать ясно, что контакты и взаимопонимание возможны и необходимы.
– Ей-то какой смысл?
– Прямой. Хотя я больше не разговаривал с Уранией с тех пор, как мы высадились на Счастливой, я чувствую, что сейчас настало время создания в нашей Вселенной единого объединения Разумов. Помнишь, я рассказывал тебе о нашем разговоре с Уранией? Ей эта идея понравилась. Если учесть разницу в скорости течения времени, то она уже принялась за осуществление этого проекта.
Теперь представь себе, что мощнейшая разумная система, которую представляет собой Кибела, не входит в это объединение. Что тогда? Создаётся неравновесное состояние, которое может привести к несовместимости, отчего в равной степени пострадают и сама система объединённого Разума, и Кибела. Я не могу предсказать, во что выльются негативные последствия такой изоляции Кибелы, но что они будут, я точно знаю. Иначе быть не может! Интеграция должна быть всеобъемлющей.
– Но захочет ли Кибела подчиниться интегрированной системе Разума?
– Речь идёт не о подчинении. Интеграция больших систем основана только на взаимопонимании, на целесообразности объединения, но не на подчинении. Это лишь малые системы на самых ранних этапах своего развития могут объединяться на основе подчинения и создания какой-то иерархии. Здесь это исключается полностью. Понимаешь, объединение на взаимопонимании возникает тогда, когда каждая система, входящая в объединение, достигает такой мощи, что может уничтожить все остальные. Это знаменует новый этап развития, когда рушится власть, в том числе и власть большинства. Мы ошибочно считали, что власть большинства – основа демократии. Это не так. Власть большинства может быть не менее отвратительной, чем власть элиты или авторитарного правления. Следовательно, при объединении на основе взаимопонимания каждая система, входящая в это объединение, сохраняет свою индивидуальную свободу. И иначе быть не может, потому что неизбежно развитие несовместимости и катастрофа.
Они подошли к дому. Сергей тут же направился в свой кабинет, где обычно спал на надувном диване, а Владимир поднялся наверх, в свою комнату. Ирина ждала мужа и ещё не спала.
– Что ты так долго? – были её первые слова. Она недовольно надула губы, но тут же рассмеялась и повисла у него на шее.
– Совещание! – Он подхватил её на руки и понёс к постели.
– Ой-ой-ой! Вы совсем не такие, как лапифы.
– Какие?
– Ну, совсем другие. Вечно вы спорите, говорите о непонятных вещах и мало уделяете времени и внимания своим жёнам. Лапифы другие, они не занимаются разговорами.
– Чем же они занимаются?
– В основном двумя вещами: танцуют и любят.
– И иногда дерутся.
– Ну, это редко бывает. Когда они из фавнов превращаются в культурных лапифов, то дерутся редко. Иногда, правда, поколачивают своих жён, но не сильно. А вы своих жён совсем не бьёте, – поделилась она своими наблюдениями.
– За что же их бить?
– Ну, всегда есть за что. Такого не бывает, чтобы не было за что.
– Вот как? Интересно.
– Ты будешь ужинать? – Ирина сделала попытку подняться с постели, но Владимир остановил её.
– Не беспокойся, я сам. – Он подошёл к столу и поднял салфетки с тарелок.
Ирина все-таки вскочила с постели и села напротив, подперев кулаками подбородок. Так она сидела, не сводя с него глаз, пока он не покончил с ужином, затем убрала тарелки со стола и, открыв термос, налила ему чая. Чай был местного происхождения: сушёные листья развесистых деревьев, которые росли на южных склонах гор. По аромату и вкусу он почти не отличался от лучших сортов цейлонского чая на Земле. К нему Владимир пристрастился ещё во время своего вынужденного плена в долине. Его особенно хорошо умела заваривать Ореада. Вспомнив о ней, он болезненно скривился и помрачнел. Ирина тотчас угадала его мысли и вздрогнула. Некоторое время они сидели молча.
– Забудь про неё. Она сейчас развлекается с каким-нибудь фавном…
– Зачем ты так?
– А ты как думаешь? Так оно и есть. Даже если она не хочет, как может слабая женщина противиться желаниям мужчины? Тебе надо её забыть и больше не мучить себя воспоминаниями. Когда будет готов наш дом, ты приведёшь к себе ещё жену, а то и двух. Если хочешь, я помогу тебе. Я знаю здесь одну рощу…
– Перестань! Никого мне больше не нужно. У нас мужчина может иметь лишь одну-единственную жену.
– Хорошо, не буду. Хотя… – она замолчала, не решаясь продолжать.
– Что ты хотела сказать?
– Я хотела спросить, разрешается ли одной женщине у вас иметь несколько мужей?
– Ещё чего? Конечно, нет.
– Я тоже так думаю. А один тут, когда тебя не было, предложил мне стать моим вторым мужем на то время, когда тебя не будет дома.
– И что ты ему ответила? – Владимир насторожился.
– Сказала, что спрошу у тебя разрешения.
– А он?
– Стал уговаривать меня, чтобы я тебе ничего не говорила. Потом сказал, что пошутил и быстро ушёл. Но я видела, что он не шутил. Он говорил серьёзно.
– Вот подонок! – Владимир не на шутку рассердился. – Ты его узнаешь при встрече?
– Конечно, он такой толстый, с маленькими глазками и рыжими усами.
«Неужели Приходько? Вот старый козёл». Сообщение Ирины ошарашило его и расстроило. Уж от кого-кого, но от Приходько он этого не ожидал.
Он взял Ирину за руку и притянул к себе, посадил на колени и мягко, но внушительно стал объяснять ей, что подобные вещи строго-настрого запрещены и если ещё от кого-нибудь поступят такие предложения, то она должна сразу сказать, что пожалуется мужу.
– Хорошо, так и сделаю. Но ты говоришь, что запрещены, а между тем…
– Что?
– Жена Вальтера имеет ещё одного мужа, который приходит к ней, когда Вальтер уезжает, а сам Вальтер женат ещё на Оксане, которая замужем за Сашей. Они ещё тогда, когда встретились в лесу и целый месяц шли в лагерь… И не они одни. Многие ваши мужчины напоминают мне диких фавнов. Те никогда не разбирают, кто чья жена, и живут со всеми подряд. Неужели ваше племя тоже такое? У нас хоть не рождаются дети. А что будет у вас? Как ребёнок узнает, кто его отец? Вот жена Вальтера беременна, но сама не знает, от кого…
Владимир покраснел от стыда. Ему, как представителю «высшей цивилизации», было досадно слышать такое от «дикарки», ещё недавно «слезшей» с дерева. Но что он мог возразить?
– Все зависит от женщины, – наконец наставительно стал объяснять он. – Если женщина порядочная, она никогда не позволит такого…
– Ты очень много хочешь от женщины, – перебила его Ирина. – Женщина слабое и любопытное создание. Её легко соблазнить. Потом, почему бы не доставить удовольствие мужчине да и себе тоже. У вас здесь все такие высокие и храбрые…
– Ты это серьёзно? – не на шутку рассердился Владимир. Он отпустил Ирину и заходил по комнате.
– Не сердись, я ведь говорю не о себе.
– Надеюсь, – сердито буркнул Владимир, бросив строгий взгляд на жену. Та скорчила серьёзную физиономию и внезапно звонко расхохоталась.
– Ты чего?
– Да так просто. Ты иногда, когда сердишься, бываешь очень смешной. Не всегда, конечно. Когда ты сражался с фавнами, то был сердитый и прекрасный. Я тебя очень люблю, – она подошла к нему и, обняв, стала целовать в губы и щеки.
– Давай спать, – предложила она.
Уже юркнув к нему под одеяло и прижавшись, она прошептала:
– Мне так хорошо с тобой. Но мне кажется, что все это, о чем я тебе рассказала, происходит потому, что у вас слишком мало женщин.
– Ты права, именно поэтому.
– Так за чем же задержка? Почему вы не приведёте к себе их больше?
– Мы скоро улетим отсюда, и поэтому многие не хотят обзаводиться детьми.
– Никуда вы отсюда не улетите, – уверенно заявила Ирина. – Во всяком случае, ты останешься здесь, со мной. Я тебя не отпущу. Да ты и сам не захочешь улетать.
– Почему ты так в этом уверена?
– Я это знаю, – просто ответила она ему.
«А она права, – подумал Владимир, – мне совсем не хочется возвращаться на Землю. На свои остров я уже не попаду, а Земля мне совершенно чужая. Здесь же у меня есть Ирина. Отец прав, я не решусь увезти её отсюда и лишить вечной молодости и бессмертия. Здесь же я сам, если верить тому, что я видел, буду жить долго, не старея. Решено! Я скажу об этом отцу. Не знаю, как он воспримет, но в конце концов должен меня понять».

ОХОТА

Следующий день было воскресенье. С утра посёлок гудел, как растревоженный улей. Предстояла большая охота. Запасы мяса подошли к концу, и теперь конному отряду охотников предстояло их пополнить. Крики, смех людей прерывались возбуждённым ржанием лошадей и лаем собак. В посёлке собак было немного. Их, как и другую живность, привезли в специальных анабиозных ваннах. Два пса погибли при выходе из анабиоза, но остальные шесть быстро оправились. У них уже был приплод – целая куча подросших щенков, которые сейчас носились по площади, путаясь под ногами, взвизгивая, когда кто-нибудь неосторожно наступал на лапу, и пугая уже осёдланных и выведенных на площадь лошадей.
Владимир решил взять на охоту Ирину. Та за два месяца пребывания в посёлке довольно прилично освоилась с приёмами верховой езды. Вначале она страшно пугалась лошади, и Владимиру стоило трудов уговорить её сесть в седло. Для первой пробы выбрали самую смирную лошадку, но и та, почувствовав страх и неуверенность всадницы, начала было капризничать, игриво подбрасывая зад, и Ирина, не удержавшись в седле, вылетела из него и растянулась на мягкой траве прежде, чем Владимир успел подбежать к ней на помощь.
Теперь она держалась в седле уверенно. На ней был изящный, из выбеленной тонкой кожи, охотничий костюм, который удивительно шёл к её тёмным волосам, на ногах – сапожки того же цвета, а на голове широкополая фетровая шляпа с длинным пушистым пером белой цапли. Владимир невольно залюбовался женой и тут же почувствовал, что кто-то пристально на них смотрит. Он обернулся и встретился взглядом с Приходько, который неохотно отвёл глаза и, повернувшись к ним спиной, вскочил в седло и отъехал в сторону.
Все ждали Сергея. Наконец он появился. Ему тут же подвели его могучего вороного испанского жеребца. Сергей вскочил в седло, и жеребец присел на задние ноги от тяжести всадника, но тут же сделал прыжок и, не дожидаясь понукания, поскакал вперёд, во главу отряда. Всадники двинулись в поход. Сразу же за посёлком открывался широкий простор, кое-где поросший деревьями-великанами. Каждое из них было толщиною в семь – десять охватов. Ствол, ровный, как огромная мачта гигантского корабля, устремлялся вверх метров на пятьдесят, где начиналась его крона, в которой обычно гнездились пернатые хищники. Вот и сейчас с одного из ближайших деревьев сорвался крылатый разбойник и заскользил на могучих двухметровых крыльях над гладью озера.
Дневное светило, которое, не мудрствуя, земляне называли солнцем, хотя существовало его местное название Омон, едва только взошло. Его даже ещё не было видно, так как с востока долину озера обступали высокие горы, которые в рассветных лучах выглядели особенно эффектно. Снежные вершины гор окрасились во все цвета радуги, которые играли и менялись по мере того, как солнце поднималось все выше. Налетел лёгкий ветерок и окончательно развеял утренний туман над озером.
До места охоты было километров восемь. Ещё вчера туда отправился небольшой отряд загонщиков, который сообщил утром по рации, что найдено большое стадо диких буйволов и антилоп. Круторогие буйволы чем-то напоминали когда-то водившихся на Земле туров. Охота на них была увлекательным, но и опасным занятием. Они хотя и не обладали свирепым нравом африканского буйвола, но в ярости могли рогами пронзить брюхо лошади и сбросить всадника, а то и затоптать его копытами. Мясо их ничем не отличалось от говяжьего, хотя имело специфический запах, который, впрочем, быстро исчезал при копчении, или если мясо вымочить часа полтора в слабом растворе уксуса.
По общему согласию бластеры на охоте не применялись. Их брали с собой несколько человек на случай нападения крупных хищников из породы кошачьих, которые постоянно сопровождали стада копытных, и для защиты от бродячих отрядов кентавров. В последнее время их чаще стали замечать в непосредственной близости от посёлка. В охоте применялись ружья, а некоторые, по примеру Владимира, вооружились луками. Их подобрали после побоища, которое последовало за первым нападением кентавров на отряд землян. При обилии дичи лук даже предпочтительней, так как не производит шума и не пугает животных.
Рассматривая длинные рога убитого тура, Владимир подумал, что из них можно было бы сделать хорошие луки, по примеру его древних славянских предков и их врагов половцев. Такой лук посылал бы стрелу на большее расстояние, чем короткий лук кентавров из гибкого дерева. Сам Владимир был вооружён луком лапифов. Он бил дальше, но из-за длины неудобен для стрельбы с коня. У Ирины висел за спиной охотничий карабин; она уже хорошо освоилась и попадала в консервную банку на расстоянии двадцати пяти метров.
Они ехали рядом, отстав от остальных всадников, которые вытянулись длинной лентой вдоль отлогих берегов Аттиса. Трава в этих местах доходила до ног едущего на лошади человека. В любой момент из густых зарослей мог выскочить хищник или выползти змея. Большинство змей на этой планете не были ядовиты, хотя Ореада говорила ему, что в горах живёт небольшая змейка золотистого цвета, укус её смертелен. Других же змей лапифы употребляли в пищу и считали лакомством. Женщины долины раз угостили его таким блюдом. Змею, предварительно выпотрошив и начинив душистыми травами, закапывали ненадолго в угли только что потухшего костра. Мясо змеи напоминало Владимиру угря, которого он так любил есть на острове. Оно было таким же жирным, и если бы не сознание того, что он ест змею, оно ему, несомненно, понравилось бы. А так он не смог преодолеть предубеждения и из-за вежливости только попробовал.
– Ты опять о ней думаешь, – услышал он наполненный тревогой голос жены. Эта женщина была удивительно чувствительна к переменам настроения своего мужа. Она безошибочно угадывала его мысли, казалось, читает их, как в открытой книге. Теперь в её голосе звучала смешанная гамма ревности и участия. Она сочувствовала ему, как представительница своего народа и племени, но уже начинала ревновать, как земная женщина. Ирина поразительно быстро освоилась в незнакомой ей до того обстановке и теперь вечерами, когда за ужином собирались ближайшие друзья и помощники Сергея, принимала активное участие в разговорах мужчин, нередко высказывая здравые и зрелые суждения. Сергей сильно привязался к невестке и любил баловать её неожиданными подарками. Вот и этот изящный костюм подарен им. Его сшил один из бойцов отряда, который в прошлом был отличным портным. Получив заказ и узнав, для кого он предназначен, бывший портной приложил все своё мастерство, чтобы костюм получился на славу. Хотя это был не первый заказ. К его услугам уже прибегали многие, но сшить охотничий костюм для жены сына командира и боевого друга портной посчитал за честь и не ударил в грязь лицом.
Владимир ничего не ответил, только протянул руку и, обняв Ирину за талию, привлёк её к себе. Мысли его устремились к отцу. У них, приблизительно через месяц после возвращения Владимира, состоялся интимный разговор. Глядя, как отец ласково посмотрел на Ирину, когда та подала ему чашку душистого чая, он впервые подумал, что отец одинок, и ему стало его мучительно жаль. Дождавшись, когда они остались одни и зайдя за ним в кабинет, он спросил, почему тот не возьмёт себе по примеру остальных подругу. Сергей долго молчал. Казалось, он не услышал сына. Владимир повторил свой вопрос и в качестве примера указал на Николая и Вальтера. Отец задумчиво, отрешённо посмотрел на него и тихо, как бы сам себе, ответил:
– Я слишком часто терял сыновей и не хочу больше… Не дай бог испытать горечь такой утраты.
Владимир знал о жизни отца на Элии. Перед самой разлукой мать ему все рассказала. Она считала, что сын должен все знать об отце, чтобы правильно понимать его и быть ему во всем помощником и опорой. Поначалу Владимир почувствовал обиду на отца и ревность, но потом не только простил его, но и понял. Понял трагедию, которую пережил отец, понял это только тогда, когда сам прочувствовал трагедию потери близкого человека, матери, с которой он уже больше не увидится. Только из книг он знал, что потеря детей бьёт сильнее, чем потеря родителей. Его ещё не родившийся ребёнок от Ореады… Где он? Жива ли сама Ореада? Стоит ли говорить, что он сделал все, чтобы найти ушедших с фавнами женщин, вернее, уведённых ими насильно. Но его поиски на вертолётах ничего не дали. Они исчезли бесследно. Сердце снова заныло. Здесь были и тоска по неродившемуся сыну, он знал, что родиться должен именно сын, и тоска, связанная с неопределённостью будущего. Сможет ли он расстаться с отцом и нанести ему рану, может быть, последнюю… Одно он знал, что не сможет бросить Ирину, которую он с каждым днём любил все больше и больше. Это было какое-то обожание. Все: её слова, голос, движения, жесты, запах тела, напоминающий запах весеннего ветра, – вызывало чувство восторга и приливы нежности, от которых сладостно замирало внутри. По её изумрудного цвета глазам он видел, что она испытывает такие же чувства. Днём Ирина вела себя сдержанно и даже чинно, но эта сдержанность была только видимостью, а ночью, когда они оставались одни, эти чувства выплёскивались наружу: бурно, жадно, ненасытно…
Вдали прозвучал сигнал охотничьего рога – охота началась. Они пришпорили коней и догнали отряд. Загонщики гнали на них стадо. Раздались выстрелы, стадо метнулось в сторону, стараясь найти проход между цепью всадников. Громадный бык, мыча и брызгая пеной, наклонив голову и выставив вперёд рога, устремился на Владимира. Из его бока уже торчали две стрелы. Владимир тронул повод, и тренированный конь сделал прыжок вправо, пропуская мимо себя разъярённое животное. Тотчас же посланная вслед стрела впилась ему под лопатку. Бык, пробежав мимо несколько шагов, вдруг неожиданно повернул и устремился на всадника снова. Этого Владимир не ожидал и упустил несколько необходимых секунд. Ещё немного, и рога быка вопьются в брюхо его коня. Тут же раздался выстрел. Ирина почти в упор разрядила карабин в морду взбесившегося от ярости тура. Это спасло Владимира. Тур замотал головой и упал на колени. Его ноги дёрнулись несколько раз в предсмертной судороге, и он затих. Это был огромный бык – вожак стада. Владимир соскочил с коня и, протянув руки, помог слезть с лошади жене. Та как-то обессилено обмякла и тут же села на траву.
– Ох! Как я испугалась, – призналась она.
– Ты молодец. Если бы не выстрел, мне не поздоровилось бы. Ишь, какой великан, – Владимир кивнул на поверженное животное. – Ты метко стреляла.
– Не знаю. Я выстрелила больше от страха, чем сознательно.
– Неважно. Главное, что точно и вовремя. Я не предполагал, что он может ещё раз напасть…
Выстрелы тем временем затихли. Охота кончилась. Туши стаскивали волоком к берегу реки, где уже поджидала баржа, буксируемая катером.
К Владимиру и продолжавшей сидеть на траве Ирине подъехал Сергей.
– Ого! – оценил он тура. – Пожалуй, это главный приз охоты. Поздравляю! – протянул он руку сыну.
– Не меня.
– Вот как? Неужели Ирина? А что с тобой, девочка? – спрыгнув с коня и подходя к ней, спросил он. – Ты не ушиблась?
– Все в порядке, отец. Я очень испугалась. Сейчас все пройдёт. – Она попыталась встать, но ноги ещё не держали её.
– Ну, посидите тут пока, потом нас догоните.
К ним подошли ещё двое. Подивившись размерам убитого животного, зацепили его верёвками и, привязав концы их к сбруе лошадей, поволокли к барже.
Они остались одни. Отряд охотников постепенно удалялся и скоро скрылся из вида. Подождав ещё немного, пока Ирина не оправилась от испуга, Владимир помог ей сесть в седло, и они медленно поехали домой.
Проехав с полкилометра, они услышали топот несущегося во весь опор коня. Обернувшись, Владимир узнал в догоняющем их всаднике Приходько. Вспомнив ночной рассказ Ирины, он нахмурился и неприветливо хмыкнул в ответ на его приветствие. Через седло всадника была перекинута туша молодой антилопы. Её большие выпуклые глаза, казалось, смотрели на людей с укором. Это была молодая самочка.
– Почему не сдал на баржу? – спросил Владимир.
– Не успел. Потом, это моя индивидуальная добыча. Люблю, грешен, мясо молодых самочек, – с ударением на два последних слова ответил тот и громко расхохотался. Разговор шёл по-русски, и Ирина, естественно, не понимала ни слова.
– Ты спешишь? Ну так езжай. – Владимир посторонился, давая коню Приходько возможность обогнать их, но тот не воспользовался этим и, поравнявшись, поехал рядом с Ириной с противоположной от Владимира стороны.
– Ты, я бачу, жинку скоро за собой носить будешь? – Приходько всегда, когда хотел подшутить над кем-то, переходил на украинский язык. Вернее, говорил на смеси русского и украинского, что придавало его речи особый колорит.
Владимир промолчал.
– То не жиноче дило – охота, – продолжал философствовать Приходько. – Жинка по своей природе повынна рожать, а не вбываты! Вбывство естеству жиночему протывно. То все одно, шо чоловику в брюху дитя малое носыть.
– Между прочим, – Владимир кинул на него насмешливый взгляд, принимая вызов, – самого большого тура убила Ирина.
– Ты дывысь! – искренне удивился Приходько, но тут же возразил: – То, мабуть, с переляку. Колы жинка и вбывае, то тильки з переляку. То я точнисенько знаю!
– Думай, что хочешь, – твоё дело.
Ирина вдруг резко натянула поводья, пропуская мужчин вперёд, потом догнала их и поехала рядом с Владимиром, оставив его между собой и Приходько.
– А твоя дамочка с норовом, – констатировал Приходько, ничуть не смущаясь недвусмысленного намёка Ирины, что его присутствие ей неприятно.
– Послушай, Приходько! Если у тебя больше нет вопросов, то поезжай, пожалуйста, вперёд, разве ты не видишь, что нам хочется побыть одним.
– Уже побудете. Ещё два года, а потом, прощайте, мадам. Ведь ты её не потащишь за собой на Землю. Да она сама не захочет. Ведь здесь они бессмертны, а там… там годиков через сорок она будет беззубой старухой. Ты думаешь, она этого не понимает? Да и ты у неё не первый и не последний…
– Почему ты так любишь говорить людям гадости? – не выдержал Владимир.
– Гадости? – изумился Приходько. – Ну уж нет! Я всегда говорю правду и только правду. А нравится ли она кому или нет, меня это мало интересует.
– Что ты хочешь? – Владимир начал злиться.
– Хочу поговорить с тобой о будущем. Вот вы вернётесь да Землю. Как думаете жить? Будете работать?
– Будем.
– Ха! А на какой, извините меня, должности? Что мы все умеем делать? Земля за это время, ох как изменилась. Шутка ли – пройдёт двести лет, прежде чем мы ступим на Землю. На что мы все будем годиться? Разве что на музейные экспонаты.
– Да, ты прав. Об этом как-то не думаешь. Впрочем, и времени не было.
– Вы не подумали, а Приходько подумал и будет жить на Земле припеваючи. Могу ради старой боевой дружбы помочь и вам.
– Интересно, как?
– Ну, возьму к себе на работу. Тебя, скажем, швейцаром к себе во дворец! – он снова расхохотался. У Владимира от такой наглости зачесались руки, но он промолчал и спокойно спросил:
– На какие же ты деньги, Приходько, купишь себе дворец?
– На ти, друже мий, – он снова перешёл на украинский, – що лежать у мене в банку.
– У тебя в банке? И сколько же?
– Когда положил, то был ровно мильен. А лет через двести, я подсчитал, капитал вырастет до миллиарда. Я буду одним из самых богатых людей на Земле. Вот вам и Приходько!
– Ловко!
– А як же?
– И где же ты раздобыл этот миллион? – уже догадываясь, что он ответит, спросил Владимир.
Приходько молчал.
– Украл?
– Не украл, а реквизировал у акул мировой мафии. Усекаешь разницу? Добыл, можно сказать, кровью своей.
– Ты разве не знал, что все реквизированные средства сдавались в фонд обеспечения жертв мафии?
– Плевать я хотел на этот фонд и все другие фонды вместе взятые. Что я, нанялся? Почему я должен был работать на других? А кто бы позаботился о сыне моего родителя? Вы, что ли? Да вы сами нищие! Я же думаю о вас. Хочу помочь в будущем.
Владимир кипел от возмущения, но сдерживал себя, желая узнать планы непрошеного спутника. Поэтому насмешливо спросил:
– Наймёшь швейцаром?
– То я пошутил. Но помочь смогу. А тебе лично могу и сейчас выдать чек на приличную круглую сумму.
– Интересно, за что?
– Обещай только не сердиться. Дело такое. Я – предложение, а ты, если согласен, хоть сейчас получишь чек. Нет, так нет – расстанемся без обиды и претензий. Лады?
– Интересно, что же это за предложение?
– Я тебе сейчас, тут же выписываю чек на триста тысяч кредиток, разумеется, из конечной суммы, а ты мне уступаешь эту дамочку… Эй, не подходи! – Приходько отъехал в сторону и наставил на Владимира бластер.
– Ах ты, сука! Да я тебя!.. – Владимир рванул было за Приходько, но Ирина схватила его лошадь за узду и резко дёрнула к себе. Конь захрипел и осел на задние ноги.
– Тю! Сумасшедший! – крикнул уже издали Приходько. Он вытянул плетью коня и быстро ускакал, время от времени оглядываясь назад.
– Ну, я с тобою разделаюсь! – пообещал вслед ускакавшему всаднику Владимир.
– Ты весь побледнел, – тихо сказала Ирина, отпуская повод лошади.
– Ты что-то поняла?
– Нет, но почувствовала, что он говорит какую-то гадость. Однако давай догоним отряд. Уже смеркается.
На следующий день Владимир рассказал Николаю о разговоре с Приходько.
– Подлец! Ты ничего не говорил отцу?
– Пока нет.
– И не говори. Он будет переживать. Мы с этим предателем разделаемся сами. Проклятый ворюга! Примазался к нашему делу, чтобы нагреть руки. Ну этого прощать нельзя. Не торопись, давай подумаем. Встретимся завтра вечером.
К концу этого дня друзья собрались в доме Сергея за ужином. За столом, на этот раз уставленном блюдами из убитой дичи, Сергей с ближайшими своими помощниками обсуждал итоги дня и планировал, что в первую очередь предстоит сделать завтра.
Николай, как организатор боевых отрядов в прошлой борьбе с мафией, официально считался заместителем Сергея. Вальтер не был командиром отряда, но как грамотный биолог незаметно стал в условиях жизни на этой планете самым необходимым специалистом.
– Послушай, командир, – Николай положил на тарелку обглоданное ребро молодой антилопы и вытер салфеткой руки. Сергей удивлённо посмотрел на него. С тех пор, как они покинули Землю, Николай редко обращался к нему так, предпочитая называть по имени. – Мы тебе рассказывали, – продолжил Николай, не обращая внимания на удивление друга, – что обнаружили в долине загадочное сооружение, по всей видимости оставшееся от титанов. У нас не было времени заниматься им, но сейчас особенно срочной работы нет, и мы могли бы вчетвером, то есть с Владимиром, Вальтером и Сашей, потратить дня три – четыре, чтобы попытаться разобраться, что к чему.
– Мы уже достаточно знаем о титанах, и есть ли смысл?
– Естественно! Там могут храниться образцы их техники, кристаллы с видеозаписью и вообще… Если судить по тому, как титаны тщательно спрятали хранилище, там может быть ценная информация. Мы возьмём вертолёт и за несколько дней управимся. Думаю, что магнитно-импульсная пушка легко справится с дверью.
– Ну хорошо. Отправляйтесь, но будьте осторожны. Неизвестное всегда содержит в себе сюрпризы. Когда вы думаете отправиться?
– Не будем откладывать в долгий ящик. Завтра же поутру.
Владимир удивлённо посмотрел на Николая, но промолчал.
Когда гости стали расходиться, Владимир вышел проводить их и, отойдя с Николаем в сторону, удивлённо спросил:
– А как же Приходько? Мы же решили…
– А-а… Приходько… – неохотно протянул Никол. – Приходько подождёт. Да ты не беспокойся! Дело такого характера лучше поручить мне. Ты ни во что не вмешивайся пока. Этим займусь я. Не забывай, что я рекомендовал его в командиры отряда, хотя в первичном списке, который мне передал Сергей, его фамилия не значилась. Так что ответственность за него лежит полностью на мне. Он своё получит. Ты только ни слова отцу. Обещай мне!
– Обещаю, но…
– Все будет в порядке, Володя! Не беспокойся. Всему своё время.

ФИЛОСОФЫ

Вертолёт, отлетев от посёлка километров десять, стал снижаться и сел неподалёку от берега Аттиса. Николай оставил штурвал и, наклонившись, вытащил из-под сиденья небольшой свёрток. Взяв его в руки, вылез из кабины. В свёртке оказались надувные матрасы.
– Держи, – протянул один из них Владимиру. Затем, нажав кнопку баллончика, надул свой и стал раздеваться. Сбросив одежду, остался в одних плавках и с наслаждением вытянулся на матрасе, подставив мускулистое тело лучам утреннего солнца.
– Что ты намерен делать? – ничего не понимая, спросил Владимир.
– Разве ты не видишь, мы решили позагорать, – ответил за Николая Вальтер и тоже стал раздеваться.
Вскоре все трое спутников Владимира нежились на солнышке. Владимир пожал плечами и последовал их примеру.
Через час он вскочил и заходил вокруг вертолёта, стараясь справиться с охватившим его волнением. Действия Николая казались ему совершенно непонятными.
– Послушай, юноша, – Николай лениво приоткрыл глаза. – Если тебе не лежится, то не окажешь ли любезность и не позаботишься ли об обеде для своих проголодавшихся друзей? Здесь поблизости я заметил стадо антилоп. Твой «индейский» лук при тебе? Воспользуйся им, дабы не нарушать ангельскую тишину райской природы.
Владимиру стало ясно, что его друзья что-то задумали, но не хотят пока посвящать его в свои планы. Николай, если предстояло особенно трудное или щекотливое дело, был непревзойдённым стратегом, но не любил заранее раскрывать карты. В этом отношении он был суеверен. Поэтому Владимир не стал возражать, достал из кабины вертолёта свой лук и, сопровождаемый чуть-чуть насмешливыми пожеланиями друзей, отправился в путь.
– Выбери помоложе и пожирнее, да долго не задерживайся, мы не успели позавтракать! – напутствовал его Вальтер.
Охота не заняла много времени. Он подстрелил молодую косулю всего в километре от их стоянки.
Когда он вернулся, неся добычу на плечах, его друзья даже не повернули голов и продолжали лениво греться на солнце. Владимир развёл костёр и, когда дрова прогорели, нанизал на прутья мясо и стал его жарить. На запах жареного к костру подошли его спутники.
– Почему-то после отдыха есть хочется ещё больше, – заметил Вальтер, аппетитно обгладывая подрумяненные рёбрышки.
– Это потому, что ты во время работы умственно перенапрягаешься, – в тон ему ответил Владимир.
– Ну и что? При чем тут аппетит? – не понял розыгрыша Вальтер.
– Очень просто. Всегда, когда мозг берётся за непосильные задачи, возникает невроз и человек теряет аппетит. Вспомни опыты Павлова с собаками, когда он заставлял их решать непосильные задачи.
– Ты что же, считаешь, что я?..
– Ничего не считаю. Только логически осмысливаю возрастание аппетита после отдыха и потерю оного после работы. По-видимому, ты переутомился.
– Наш юноша сердит, Вальтер. Ты лучше ешь и не вступай с ним сейчас в дискуссию.
– Я все-таки хочу знать, какого черта мы торчим здесь целый день?
– А тебе разве здесь не нравится? – серьёзным тоном спросил Николай. – Посмотри, – продолжал он, – какой чудный пейзаж. Я в детстве мечтал стать художником-пейзажистом. К сожалению, на Земле не осталось ни одного живописного уголка природы, не тронутого цивилизацией.
– Что верно, то верно, – Вальтер потянулся за очередным куском мяса. – Когда мы покидали Землю, вся Европа представляла собой сплошной гигантский мегаполис. Интересно, сколько времени понадобилось бы человеку, чтобы превратить эту прекрасную планету в мусорную свалку?
– Думаю, лет двести, не больше. Через двести лет на месте этих гигантских деревьев задымились бы трубы, а в реке вместо страшного Пифона плавали бы миленькие хлориды, сульфиды и цианиды. Ты обратил внимание, какая в озере прозрачная вода? – спросил Николай Вальтера. – С лодки видно дно на глубине восьми метров. Жаль будет покидать эту планету.
– Я лично её покидать не собираюсь! – как в воду прыгнул, сообщил Вальтер.
– Как? – стараясь скрыть охватившее его чувство радости, воскликнул Владимир.
– А вот так!.. Что меня ждёт на Земле и что я там оставил? У меня гам нет никого из близких. Как биолог на Земле я уже деквалифицирован. Как-никак, двести лет. В этом отношении твой Приходько, конечно, прав.
– Ну, а человечество? – возразил Николай.
– А что человечество? Здесь тоже человечество.
– Это не то же самое. Потом, пойми ты… чувство долга… патриотизм, наконец…
– Что касается долга, то мне кажется, мы его выполнили и больше ничего никому не должны. Ну, а патриотизм… Понимаешь, по мере расширения самосознания начинаешь понимать, что дом человека – это весь безграничный космос.
– А цивилизация?
– Ты знаешь, мне до того надоела наша пластмассовая цивилизация, что не хочется её больше видеть. Да мне чистый ручеёк дороже всех изделий из пластмассы и суррогатной синтетической пищи. Ты говоришь, цивилизация. Да нет её пока ещё и в помине.
– Как так нет?! Ты что-то путаешь.
– Ничего не путаю. Общество не может считаться цивилизованным, если оно своё благополучие, весьма, впрочем, относительное, строит на уничтожении окружающей среды. Природа потратила миллиарды лет, чтобы создать такую вот красоту, – Вальтер сделал широкий жест рукой, как бы приглашая друзей оценить красоту первозданной природы. – И вот, – продолжал он, – является вонючая обезьяна и все загаживает. Это ты, Коля, называешь цивилизацией? Извини меня, но не цивилизация это, а настоящее дерьмо! Нет, Николай. Человек является самым грязным животным, и, чем дальше он развивается, тем грязнее становится. Права Кибела – Великая Мать, что не дала ему здесь оскотиниться. Человек здесь возник как разумное существо на миллионы лет раньше, чем у нас на Земле. Представляешь, что было бы на этом месте, если б он стал создавать свою дерьмовую, извините меня, цивилизацию? Здесь осталась бы марсианская пустыня!
– Не могу с тобой согласиться. Я – человек, землянин, и она дорога мне, моя планета. Проще всего отстраниться, умыть руки. Вспомни, ради чего мы рисковали ежедневно – да что там ежедневно, ежечасно! – жизнью, как не ради Земли, не ради людей?
– Ну, вот и хорошо. Мы сделали своё дело, и если этот урок не пойдёт им впрок, то хрен с ними со всеми. А с меня хватит!
– Хватит? Вот как ты заговорил? Ну, ты как хочешь, а я считаю, что за счастье родной Земли и человечества надо бороться постоянно. А ты как, Владимир?
– Мы уже боролись и сражались, за что нас чуть не повесили. Хотя я и не сидел на скамье подсудимых рядом с вами, но все равно не отделяю себя от остальных и не считаю себя должником человечества.
– Владимир прав, – вмешался в разговор Саша. – Я тоже не сидел среди командиров отрядов, но случившееся считаю для нас достаточным. Я полностью согласен с Вальтером.
– Вы что? Да разве можно таить обиду на все человечество? Ведь это же… – Николай не находил слов от возмущения.
– Правильно, Николай, нельзя, – внезапно согласился с ним Вальтер. – Нельзя таить обиду на все человечество, на весь народ, на государство, на правительство, потому что они всегда правы, даже тогда, когда пожирают собственных детей. Ведь это же мы сами… Ты это хотел сказать?
– Напрасно ты иронизируешь, – с досадой махнул рукой Николай.
– Совсем не иронизирую. Я только логически завершил твою мысль. Ты говоришь о патриотизме землянина – я продолжил и сказал о патриотизме подданного государства, патриотизме области, района, учреждения и т.д. Вообще-то мне претит это слово. И знаешь почему? Да потому, что, чем аморальнее общество, тем больше оно вывешивает на своём фасаде громких лозунгов, прикрывая ими свою аморальность.
– Уверен, что на Земле многое за это время изменилось.
– А я не уверен. Если даже среди нас имеются такие подонки, как Приходько, то чего можно ждать на Земле?
– Так ты из-за этого мерзавца? Разве можно по единичному случаю, по одному негодяю судить о всем человечестве?
– Слишком много таких мерзавцев в нашей истории. И что самое главное: эти мерзавцы всегда берут верх. По-видимому, вся наша система организации общества благоприятствует мерзавцам и негодяям. Что же касается Приходько, то он только подтолкнул меня к решению, которое уже давно зрело в сознании.
День кончался. Постепенно стало смеркаться. Ночи теперь стояли тёмные. Было новолуние, и тонкий серп жёлтой луны тускло струился на поверхность реки, отражаясь в ней узкой, мерцающей в ряби волн дорожкой.
Николай взглянул на хронометр и стал собирать сухие сучья, складывая их на прибрежном песке. Остальные присоединились к нему и вскоре почти рядом с водою выросла высокая куча валежника.
Ночная тишина изредка нарушалась плеском крупной рыбы да криками ночных птиц.
Вальтер – заядлый рыбак, не удержался от соблазна и пошёл к вертолёту за удочками. Вернувшись и нацепив на крючок кусок оставшегося от антилопы мяса, широко размахнулся, чуть не зацепив крючком Сашу, и забросил леску далеко от берега, чуть-чуть придерживая пальцем спиннинговую катушку. Вальтер принципиально не признавал безынерционных катушек и пользовался обычной «трещоткой». Длинный, скользящий поплавок, светящийся во тьме ночи, описал дугу и опустился в воду метрах в тридцати. Некоторое время он стоял, покачиваясь на волнах, потом притопился, опять всплыл и пошёл под воду. Вальтер рванул удилище, которое тут же согнулось чуть ли не пополам.
– Держи подсак! – задыхаясь от возбуждения, крикнул он Владимиру.
Началась увлекательная борьба человека с крупной рыбой. Туго натянутая леска ходила из стороны в сторону и, казалось, звенела неслышимым звоном, доступным только уху прирождённого рыбака.
– Дай подержу, – предложил Николай, видя, что его друг уже изнемог в борьбе, но тот в ответ только бросил на него уничтожающе-презрительный взгляд рыбака-мастера на полуграмотного любителя. Только такой ничего не смыслящий любитель мог предложить рыбаку отказаться от неописуемого и непонятного для непосвящённых в этот благородный спорт наслаждения, испытываемого от тяжести удилища и вибрации лески.
Владимир заметил, как на поверхности воды показалась чёрная спина и косой плавник огромной рыбы.
– Ага! – торжествующе закричал Вальтер. – Устала, милая! – и стал быстро наматывать леску на катушку. – Иди сюда, – уговаривал он рыбу, как будто она могла его слышать и понимать. – Иди, моя милая. Вот так. Хорошо. – Ещё мгновение, и большая рыбина забилась на прибрежном песке. Владимир быстро накрыл ей голову подсаком, а Саша, навалившись всем телом, прижал к песку.
– Вот так-то! – с чувством глубокого удовлетворения и превосходства произнёс Вальтер.
– Здорово у тебя получается! – по достоинству оценил мастерство друга Николай.
– И ты хочешь, чтобы я покинул планету, где такая рыбалка? Это же мечта! Ну куда ты её суёшь, необразованный? – накинулся он вдруг на Сашу. – Разве можно рыбу запихивать в пластиковый мешок? Возьми в кабине полотняный и не забудь положить туда побольше водорослей.
– Килограммов восемь, – определил Саша, взвешивая в руках мешок с рыбой.
– Считай, все десять! Но это ещё что! – Вальтер пустился рассказывать, как он на самодельную леску из шпагата и булавку ловил рыбу в реке Синченко во время своих скитаний, то и дело обращаясь к Саше за подтверждением правдивости сказанного. Тот согласно кивал, но Владимир заметил, что на его губах мелькала насмешливая улыбка. Только позже до него дошёл смысл этой усмешки, и ему стало жалко Вальтера.
Николай изредка бросал взгляд на часы и, когда время подошло к трём часам ночи, развёл костёр.
– Теперь мой черёд заняться рыбной ловлей. Думаю, что моя рыбина будет покрупнее.
Прошёл ещё час. С верховья донёсся приглушённый звук идущего на малых оборотах катера.
Николай подбросил в костёр сухих веток, и он вспыхнул ярким пламенем. Вот на реке чётко обозначился силуэт судна. Оно повернуло на костёр, и скоро катер ткнулся носом в прибрежный песок. В катере было двое. Они наклонились и подняли объёмистый продолговатый свёрток. Он дёргался и изгибался, из него доносилось глухое мычание.
– Как прошла операция, Виктор? – окликнул Николай того, что был сзади.
– Немного пришлось повозиться.
– Без шума?
– За кого ты нас принимаешь, командир? Мы привыкли работать с ювелирной точностью.
– Сразу же возвращайтесь. Вот вам «алиби», – Николаи подал им мешок с рыбой, выловленной часа два назад Вальтером. – Удочки хоть захватили? А то жестоко лишать нашего Вальтера снасти.
– А как же! Целых четыре! Да ты не беспокойся, все будет тихо.
Катер отошёл. Свёрток остался на песке.
– Половина дела сделана! – констатировал Николай. – Теперь остаётся доставить его по назначению.
Свёрток приглушённо замычал.
– Он не задохнётся? – забеспокоился Вальтер.
– Ничего с ним не сделается. Мы можем теперь поспать до утра. Вы трое спите по очереди, а я буду спать весь остаток ночи, мне все-таки вести машину. – Сказав это, он завернулся в плащ и тут же заснул.
– Может быть, достаточно? Мы уже километрах в шестистах от лагеря. Он при всем желании не сможет вернуться, не имея компаса.
Николай кивнул и выключил реактивную тягу. Вертолёт сбросил скорость и пошёл на снижение. Они ещё часа два медленно шли над лесом на небольшой высоте. Владимир, вооружившись биноклем, рассматривал проплывающие внизу поляны.
– Вот здесь есть явные признаки их присутствия. Можно снижаться, – сообщил он.
– Вот мы и на месте, Приходько! – Николай снял с его головы мешок и вытащил изо рта кляп.
– Что все это значит? Вы ответите! – Приходько дёрнулся всем телом. – Развяжите меня, – потребовал он.
– Охотно! – Николай вытащил нож и разрезал путы.
Пленник попытался подняться, но затёкшие ноги не держали его, и он опустился на колени, упёршись руками в почву, маленькие глазки испуганно смотрели на Николая я его товарищей. Увидев Владимира, он все понял.
– Уже настучал, сука! – зло бросил он ему.
– Тихо, Приходько! – одёрнул его Николай.
– Да он все наврал вам!
– А мы сейчас проверим. Уверен, что такой жлоб не расстаётся с ней даже во сне. – Он подошёл к Приходько и, несмотря на его сопротивление, вытянул из-за пазухи запаянную в пластиковый водонепроницаемый конверт чековую книжку.
– Ого! Приходько, да вы, оказывается, миллионер, поздравляю, – сказал он, заглянув в неё. – Берите. Мне она не нужна, – он протянул её Приходько. Тот машинально взял её, раскрыл, посмотрел и небрежно бросил на землю.
– Теперь она мне тоже не понадобится, – спокойно констатировал он. – Судя по тому, что я нахожусь здесь. И на том спасибо! Думаю, что вы привезли меня сюда не для расстрела. Это вы могли сделать и в лагере. Достаточно было рассказать об этой книжке. Черт меня попутал похвастаться ею. Ну, да ладно! Дай закурить, – попросил он Николая. Взял сигарету, размял её пальцами и похлопал себя по карману. Николай протянул ему зажигалку.
Поведение Приходько было для Владимира полной неожиданностью. Он предполагал все, что угодно: угрозы, мольбы, но не эту спокойную реакцию.
Приходько между тем докурил сигарету, бросил её под ноги и тщательно растёр сапогом.
– Ну, так что же? Прощайте! – он сделал несколько шагов в сторону, но затем остановился и посмотрел прямо в глаза Николаю.
– Прости меня, Мыкола, шо так вот получилось. Подвёл я тебя! И ты пробач мени, хлопчику, – он повернулся к Владимиру. – Пробач за ту гнусность, шо я тоби казав на охоти. Нашему командиру ничего не говорите, пусть думае, шо пропав биз висти.
– Подожди, Степан! – остановил его Николай. – Что, так и уйдёшь? Ничего не скажешь, как же ты мог?
– А… долго рассказывать! Не сразу все получилось, Коля… Не сразу…
– И ты не жалеешь?
– Жалею, что вот ему рассказал, – честно признался Приходько, кивнув на Владимира.
– И больше ни о чем?
– Нет!
– Вот как?
– А ты что думал, что Приходько начнёт юлить, просить пощады? Никогда Приходько трусом не был. Да и потом без толку просить тебя. Не привёз же ты меня сюда для того, чтобы воспитывать? Я в воспитании не нуждаюсь. Меня сама жизнь воспитала. И, начнись все сначала, поступил бы так же, разве что ему ничего не говорил бы. С толку сбила меня его дамочка. Ой! И дурак же я! Такой дурак, что знала бы моя мама, какого дурака на свет произвела, то выкинула бы на втором месяце беременности.
– Так ты считаешь, что был прав?
– Прав – не прав, а делал то, что надо было делать. Насмотрелся я всего. Помнишь Шустера?
– Главу германской секции неогуманистов?
– Его! Кого же ещё? Не было такого преступления, какое бы он не совершил. Мы тогда его выпотрошили и конфисковали только в валюте полтора миллиарда. А ты знаешь, как он начинал? Рядовым профсоюзным работником. За душою ни гроша. Какие речи он говорил! Какие статьи писал в рабочий газеты! Правильные статьи. Почитаешь, так думаешь: побольше таких честных людей, и жизнь на Земле была бы раем. Вот тогда-то я и решил, что природу человеческую никому не дано изменить. А раз так, то ничего из нашего дела не выйдет. Уничтожим одну мафию, ей на смену придёт другая. Потому что у человека в крови живёт вечное желание жить за счёт других, есть вкуснее других, спать мягче, чем твой сосед, иметь дом получше, женщин помоложе и покрасивее и так далее. Вот и сказал я себе: не будь ты дурнем, Приходько. Сделай так, чтобы тебе жилось хорошо, детям твоим и внукам… Да что там говорить! Вот вернётесь на Землю и вспомните меня… Ну, так я пошёл?
Не дождавшись ответа, он не спеша двинулся к краю поляны и вскоре исчез среди деревьев.
Вертолёт летел на небольшой высоте. Все молчали, каждый думал о своём. Внизу проплывали обширные лесные массивы, чередующиеся с небольшими участками степи, на которых паслись стада копытных животных. Кое-где, отражая лучи полуденного солнца, сверкали озера, соединённые между собой узкими протоками. На берегу одного из них стояло селение, Владимир включил видеозапись и, вращая ручки, направил объектив съёмочной камеры на селение. На экране появилось изображение толпы лапифов, стоящих на площади возле мраморного жертвенника. Видно было, что они заметили вертолёт и теперь удивлённо таращились на него, задрав головы.
Вскоре селение исчезло, снова пошли бесконечные леса. Владимир не выключал камеру и с интересом продолжал наблюдать. Появилась поляна с резвящимися среди кустов фавнами, они гонялись за нимфами. Те ловко увёртывались от них. По лицам было видно, что забава доставляет им удовольствие.
– Приходько не будет скучно, – кивнул он на экран.
– Я вот думаю, – отозвался Вальтер, – а ведь он, может быть, в чем-то прав.
– Ничего он не прав! – резко возразил Николай. – Не может быть прав… иначе… – он вдруг разозлился. – Проклятый скунс. Не мог уйти, не навоняв напоследок!
– Ну зачем так? – упрекнул его Вальтер. – Ты сам спрашивал. Вот он честно и ответил. Должен признаться, что он далеко не трус.
– В нашем деле не место трусам. Но ты понимаешь, на что он намекал? На то, что все наши усилия были бесполезны.
– Не намекал, а прямо говорил. Ну что же, это его мнение.
– Ты, я вижу, начинаешь его разделять? Конечно разделяешь! – снова загорячился Николай. – Вчера утром ты говорил, что не хочешь возвращаться. Значит, ты не веришь, что на Земле, наконец, восторжествовала порядочность и справедливость?
– Сложный вопрос… Социальная справедливость стала на Земле законом ещё в начале нынешнего тысячелетия. Да! Стала законом, но не действительностью. Вот в вашей стране, Николай, в конце прошлого тысячелетия решили, что основой всех социальных бед является частная собственность…
– Не в нашей, а в вашей, Вальтер, но продолжай, пожалуйста.
– Продолжу. Ну и что? Чего добились? Заменили частную собственность собственностью государства и решили, что это социализм. А в результате создали огромную монополию, экономически отстали, чуть не погубили сельское хозяйство. Дошли до того, что стали покупать хлеб в Соединённых Штатах. Я уже не говорю о бесчеловечных репрессиях, стоящих на грани геноцида. С тех пор прошло триста лет. Вроде бы все устроилось. Социальная справедливость стала законом, исчезли армии, государства, границы, существуют чёткие законы против монополии, и что же? Возникают подпольные организации. Ну хорошо! Мы уничтожили самую мощную и самую страшную из них. Но где гарантии, что они снова не возникнут? Здесь какой-то замкнутый круг. Лиши человека частной собственности – он потеряет инициативу, и общество становится из года в год беднее. Оставь её ему, и он будет стремиться увеличить её. Вроде бы все общество богатеет, но снова возникают резкие контрасты, и появляется власть денег. В условиях Мирового Сообщества эта власть не может быть законной и официальной, но она обретает реальность, становится фактической. У нас давно действует принцип: «От каждого – по способности, каждому – по той пользе, которую он приносит обществу». Что и говорить, принцип справедливый. Вот, скажем, изобретает человек новый станок или создаёт новую технологию. Прибыль общества измеряется сотнями миллионов. Сколько платить изобретателю? Если мало, то он больше изобретать не станет. Ведь настоящее изобретение иногда уходит вся жизнь. Глядя на него, и другие не будут лезть из кожи, чтобы подарить обществу эти сто миллионов. Справедливо дать изобретателю миллионов десять и тем самым обеспечить его и его детей. Не так ли? Так у нас и делается. Но здесь следует такое: этот изобретатель, человек, в общем, умный, иначе бы он и не изобрёл такой штуки, при помощи этих десяти миллионов делает ещё сто, потом ещё сто и так далее. Запретить ему этого нельзя уже по чисто экономическим соображениям, так как запреты подавят инициативу, а к чему такое подавление ведёт, мы уже знаем.
– Но согласись, что многие социальные вопросы решены.
– Я разве возражаю? У нас нет бездомных, голодных и раздетых. Основные потребности человека удовлетворены. Это так, не спорю. Более того, удовлетворены и культурные потребности. Любой достаточно способный человек может получить соответствующее образование. То есть каждому в этом отношении предоставлены равные возможности. Одарённым выплачивается крупная стипендия. Человечество, наконец, стало ценить мозги. Но это не все. Ты вот жил, насколько я знаю, в маленькой комнатушке, а другой имел виллу на берегу океана в двадцать комнат. Ты ел синтетическую пищу, а он уплетал за завтраком камчатских крабов. Повторяю, ты не испытывал ни голода, ни холода. Перед тобой были открыты двери всех музеев планеты, все её библиотеки, но у тебя не было собственной яхты и длинноногой секретарши. Политически ты был равноправен с любым мультимиллионером и твой голос, переданный по персональному компьютеру в Центральный вычислительный центр, весил столько же, сколько и голос богача. И учти, что мультимиллионером он стал на вполне законных основаниях и его миллионы – это только малая часть от тех миллионов, которые он принёс обществу.
– Он мог и наследовать их.
– Да, конечно. Но нельзя же отказать родителям в праве передавать своё имущество детям. Я хочу подчеркнуть, что в основном состояния создаются у нас законным путём. Это не результат финансовых махинаций или грабежа. Бандиты Каупони были исключением и понесли за это кару. Но не всегда можно отделить законно нажитое от незаконного. Единственное – это запретить частную собственность и передать её государству. Но к чему это приводит, мы уже знаем. Поэтому я и говорю, что создаётся замкнутый круг, из которого нет выхода. Приходько в том прав, что человеческая природа не изменилась. Все социальные процессы идут на базе одной и той же биологической сущности человека. Человечество уже несколько тысяч лет твердит о равенстве, но по своей природе органически его не приемлет. Оно неоднородно. И если уравнять всех материально, вне зависимости от инициативы, то она исчезнет, а вслед за этим идёт апатия и нищета. Труд только тогда является органической потребностью человека, когда он видит результаты, распоряжается и пользуется ими. Если же за него пользоваться и распоряжаться начинают чужие дяди, то человек уже трудится не по убеждению, а по принуждению и ничем не отличается фактически от древнеримского раба. И безразлично, кто выступает в роли рабовладельца – частный или государственный сектор.
– Было бы справедливее, если бы каждый человек начинал с нуля! – вмешался в разговор Александр.
– То есть дети не наследовали бы родителей? – уточнил его мысль Вальтер.
– Конечно. Ну, допустим, папаша – гениальный изобретатель или там ещё что, неважно, а его сын – балбес и оболтус, пользуется всеми благами, которые он лично не заработал. Разве это справедливо?
– Это стало бы возможным, если бы не было семьи. Сократ так и предлагал. Он считал, что истинное равенство может быть только тогда, когда дети не знают своих отцов. То есть, предлагал установить групповой брак.
– За что и был казнён! – заметил Николай.
– Да, именно за это! Древние греки поняли, что отмена семьи приведёт к хозяйственному краху. Официально Сократа казнили за развращение юношества, но я думаю, что они учли и экономические последствия такой реформы. Семья и собственность неразрывно связаны. Энгельс недаром объединил эти понятия. Правда, он мечтал о таком обществе, где в основу семьи будет положена только любовь. Это, конечно, красиво, возвышенно и делает честь нравственным представлениям Энгельса. Я не буду говорить о том, что любовь бывает скоротечной, как есть и любовь длительная, как говорится, до гробовой доски. Но нельзя строить общие выводы путём сведения огромного разнообразия явлений к единому образцу. Семья становится тогда семьёй, когда появляются дети. А коль они есть, то появляется и забота о них. Ведь это естественно! Следовательно, на первый план выступают уже экономические интересы семьи, включая и экономические интересы детей. Если же, как ты говоришь, Саша, заставить детей начинать с нуля, то есть лишить их наследства, то общество вступит в экономические противоречия с семьёй. А может ли существовать общество без семьи? Потом, давай коснёмся моральной стороны дела. Если дети не наследуют своих родителей, кто их наследует? Общество? Государство? Но не выступает ли тогда государство в весьма отвратительной роли мародёра, то есть обкрадывающего трупы? В таком варианте устройства общества теряются не только экономические интересы семьи, но и сама мораль государства.
– Итак, ты считаешь, что равенство невозможно? – подытожил Николай.
– Не считаю, а думаю. Я не склонён к категоричности заключений. Думаю, что политическое, гражданское равенство не только возможно, но уже достигнуто, что же касается материального, то при данной биологической природе человека – нет. Приходько… я не оправдываю его, но стараюсь понять… Приходько это положение, как он говорил, «усёк». Поняв, что равенство в материальном положении невозможно, он, естественно, решил, что лучше быть «наверху», чем «внизу». Правда, попытался достичь такого положения незаконным, преступным путём, за что и понёс наказание.
– У тебя, Вальтер, явная склонность пофилософствовать. Это национальная черта немцев.
– Как понимать тебя? Это что, хорошо или плохо?
– Хм… однозначно не ответишь… Иной раз бывало, что старушку Европу выворачивало наизнанку от ваших философских построений, как после похмелья. Но я не об этом. Почему все-таки ты думаешь, что нельзя добиться справедливого распределения общественного продукта?
– Охотно отвечу. Но скажи мне, что является критерием теории?
– Практика, Вальтер, практика!
– Вот и отлично. А практика говорит, что если общество поручит кому-то распределение общественного продукта, то этот кто-то начинает присваивать себе часть того, что доверило ему общество, и по мере того, как он входит во вкус такого положения, начинает присваивать себе все больше и больше, оставляя обществу то, что сам уже «сожрать» не в состоянии. Видишь ли, ошибка некоторых философов-социалистов заключалась в том, что они строили свои теории на допущении существования идеально чистых и бескорыстных людей, которым можно было бы поручить такое распределение.
– А ты не допускаешь, что этих людей можно держать под контролем общественности?
– Да вспомни же ты, Николай, как только у них появляется ключ от общественного богатства, они легко выходят из-под такого контроля и находят средства подавления любого недовольства со стороны общественности. И все опять сводится к неравенству. Неравенство создаётся за счёт воровства и ограбления группой распределителей остального населения и в силу своей социальной противоестественности, чтобы удержать создавшееся положение, неизбежно приводит к тоталитаризму.
Увлечённые спором, друзья не заметили, как отклонились далеко на восток. Вместо сплошных лесных массивов под ними была ровная степь.
Первым заметил свою оплошность Николай и громко чертыхнулся. Он круто изменил направление полёта.
– Философия никогда к добру не приводит. Вот из-за неё теперь придётся делать крюк. Как я не заметил, что пересёк Аттис?! Не хватает, чтобы мы пересекли устье реки Синченко, тогда прямым ходом прибудем в лагерь. Как тогда объясним Сергею, где это мы болтались почти двое суток?
– Кажется, мы ещё не миновали устье реки Синченко. Там горы виднелись на востоке, а здесь ровная степь. Держи прямо на запад, а потом пойдём по течению Аттиса, – успокоил Николая Владимир.
– Я поднимусь выше, чтобы расширить обзор.
Вертолёт круто пошёл вверх. Небо было безоблачным. На высоте четырех километров далеко на западе показалась узкая лента реки. От реки на восток ползла тонкая длинная змейка.
– Что это такое? – недоуменно спросил Николай.
– Сейчас выясню! – Владимир стал настраивать объективы видеотелекамеры. Изображение никак не удавалось синхронизировать. Правый объектив почему-то заело, и он не хотел подниматься. Возможно, при посадке в лесу его механическая часть была повреждена. Устранить же в полёте неисправность вынесенных наружу телеобъективов не представлялось возможным.
– Давай подлети ближе. Правый объектив что-то барахлит.
Вертолёт круто нырнул вниз и стал приближаться к ползущей по степи змейке. Владимир оставил пульт управления испорченной телекамеры и взял в руки бинокль. До змейки оставалось километров пятнадцать.
– Кентавры! – сообщил он.
– А! – протянул Николай. – Старые знакомые. Сейчас я их пугану!
– Стоит ли? – попытался остановить его Вальтер. – Сергей говорил, чтобы мы не вмешивались.
– Я только немножко. Наглые существа!
Вертолёт стал быстро приближаться к отряду кентавров.
– Ах, негодяи! – закричал Николай.
Вертолёт пошёл на снижение.
– Что там?
– Они гонят пленников. Сейчас я их! – Николай включил сирену и пронзительный рёв огласил степь.
Кентавры, увидев летящее прямо на них чудовище, в панике бросились врассыпную, оставив связанных в цепочку пленников. Николай преследовал их километров десять, затем выключил сирену и посадил машину метрах в тридцати от колонны пленников. Те, как были, так и остались в цепочке, несмотря на то, что многие из них попадали на землю от ужаса.
Выскочившие из вертолёта земляне направились к пленникам и увидели, что те не могли не то что бежать, но даже изменить положение. На шею каждого была надета рогатка, другой конец которой прикреплялся к шее второго, и так далее. Кроме того, руки каждого были вывернуты назад и туго скручены верёвкой, второй конец которой в виде скользящей петли был накинут на голову идущего сзади. Таким образом, если бы кому-то взбрело в голову попытаться развязать руки, он тут же затянул бы петлю на шее идущего сзади товарища. В цепочке Владимир насчитал тридцать мужчин и около сотни женщин.
Пока его товарищи освобождали пленных, он прошёлся вдоль цепочки лапифок с надеждой встретить среди них Ореаду. Но все женщины были незнакомы ему, среди них не было ни одной, кто спасался с ним от Пифона в долине.
Освобождённые пленники тут же падали на траву, то ли от усталости и изнеможения, то ли от страха.
– Ну, что мы будем с ними делать? – кивнул Владимир на лежащих без движения освобождённых лапифов.
– Да ничего! Сейчас сядем в вертолёт и оставим их. Придут в себя – побредут домой.
– А если кентавры вернутся?
– Вряд ли, я их так напугал, что они, наверное, и сейчас чешут по степи не останавливаясь.
– Эти напуганы не меньше.
– Ты бы не смог с ними поговорить? Успокой, скажи, что им от нас не будет никакой обиды.
– Попробую. – Владимир направился к кучке пленников. Некоторые уже отошли от страха и стали подниматься на ноги. Когда он подошёл к ним, послышался тихий ропот. Ухо его уловило знакомое слово «Уран».
«Они принимают нас за титанов», – догадался он.
– Подойди ко мне! – выбрал он среди лапифов высокого мужчину, смелого на вид.
Тот подошёл и хотел было опуститься на колени, но Владимир жестом удержал его.
– Далеко ли отсюда ваше селение? – спросил он.
Услышав родную речь, лапиф вздрогнул, но ответил:
– Два дневных перехода, господин.
– Вы сможете идти?
– Ты даришь нам свободу?
– Да, вы все свободны, можете идти домой!
Лапиф повернулся к пленникам и быстро прокричал им весть, но так быстро, что Владимир ничего не смог разобрать. Однако по радостным возгласам бывших пленников понял, что лапиф передал им его слова. Пленники стали один за другим подниматься на ноги.
– Как вы переправитесь через реку?
– Там на берегу остались вытащенные на сушу плоты, на которых нас перевезли кентавры.
В это время от толпы пленников отделились человек пять мужчин и быстро побежали на запад, к реке.
– Куда это они? – спросил Владимир, провожая их взглядом.
– Они спешат предать Кибеле тела павших мужчин и женщин, пока их трупы не сожрали дикие звери.
– А, понимаю! Это для того, чтобы они смогли возродиться к новой жизни.
– Ты же знаешь это, господин!
Из дальнейших расспросов выяснилось, что на селение напал большой отряд кентавров. Им не удалось захватить врасплох лапифов, однако силы были неравные. Женщины сражались наравне с мужчинами, и многие кентавры были убиты. Когда селение захватили, от отряда кентавров отделилась большая часть и унесла с собой тела павших товарищей. Остальные погнали пленных. Мужчины предназначались для принесения жертвы Кибеле, которую должны были совершить в селении кентавры.
– Вам придётся сменить теперь место для поселения. Кентавры могут вернуться и перебить оставшихся в живых.
– Я это понимаю, господин. Мы уйдём дальше, к горам. Там, прав да, меньше дичи, но туда кентавры не показывают носа. Они помнят старое.
– Старое?
– Да! Когда-то там были такие же люди, как ты. Они перебили множество кентавров. С тех пор кентавры боятся там показываться.
– Ты помнишь это время? – недоверчиво спросил Владимир.
– Помню смутно, так как это было очень и очень давно.
– Сколько же тебе лет? – изумился землянин.
– Кто считает годы, господин? Только женщины, да и то несколько лет после выхода из дерева. Затем они тоже перестают считать. Зачем считать? Разве мы считаем волосы на голове или листья на дереве?
– Кентавры всех перебили?
– Нет, много женщин успели убежать и спрятаться в лесу. Мы сначала найдём их, а потом двинемся на новое место.
– Переселяйтесь немного к югу, – неожиданно для себя дал совет Владимир и пояснил: – Там,