У стены, прямо на полу, сидели. А Янка стоял посредине. То есть он не стоял, а будто летел вместе со своей музыкой. Солнце косо било в желтые и красные стеклышки, и мимо Янки словно неслись на быстром ветру яркие осенние листья. Черный смычок рвал воздух над блестящей скрипкой, пальцы летали над грифом, волосы у Янки растрепались, пряжка на пояске съехала набок, майка сбилась выше живота, но это было не смешно нисколечко…
Мне вдруг показалось, что Янка мчится, стоя на спине золотистой лошади…
В музыке опять прозвучали те ноты, с которых началась мелодия. Как сигнал. И Янка опустил смычок. Откинул волосы. У него на лбу и на горле блестели крошечные капельки.
Юрка сидел, скорчившись. Поставил на колени кулаки, на кулаки положил подбородок. Глядел на Янку из - под волос.
- Вот… - тихонько выдохнул Янка.
- Это что было? - спросил Юрка, не шевелясь. - Тадеуш Левский?
Янка чуть улыбнулся:
- Нет… Это дедушка написал. И я немножко. Мы вместе.
- Вот я и смотрю: что - то совсем незнакомое, - полушепотом сказал Юрка. Я удивленно покосился на него.
Янка поправил майку, почесал смычком ногу, облизнул губы. Вскинул голову:
- Еще?
И спохватился:
- Ой, вам же надо идти. Да?
Юрка лопатками оттолкнулся от стены и вскочил.
- Да, - сказал он. - Хочешь с нами?
Янка не спросил: куда? Не спросил: зачем? Сразу ответил:
- Хочу.

Мы вышли на крыльцо. Уже совсем вечерело. Солнце делалось кирпичным и проваливалось в гущу тополей на станции. Я сказал Янке:
- Мы домой поздно вернемся. Тебе не попадет?
(Про себя - то я точно знал, что попадет.)
Янка удивился:
- Почему? Мне хоть до какого часа бегать разрешают, я человек вольный… Только я дедушке записку оставлю, ладно?
Он опять убежал в дом. Юрка задумчиво сказал ему вслед:
- Вот это игра у парня.
- Не знал, что ты такой любитель музыки…
- Ты много не знал, - усмехнулся Юрка. - В Нейске из меня делали всесторонне развитого ребенка.
- Поэтому ты и сбежал?
- Ты же знаешь, что не поэтому, - ответил он сумрачно.
Я прикусил язык. Потом примирительно спросил:
- А что, Янка в самом деле здорово играет? Я ведь не разбираюсь…
- Дело даже не в том, что здорово…
- А в чем?
- Никогда не думал, что в скрипке могут так звучать трубы и барабаны. Вот тебе и… Ниня.
Что - то шевельнулось во мне. Беспокойство какое - то.
- Юрка, зачем ты его позвал с нами? Будешь делать из него человека?
- Из него - то? Он и так человек, дай бог каждому.
Я промолчал. Тревога во мне осталась. Пока еще маленькая, непонятная…

Часть вторая. ОТЕЛЬ «КУРЯТНИК НА КОЛЕСАХ»

НАША КОМПАНИЯ

Это Глеб назвал так наш вагон: отель «Курятник на колесах». Вагон был покосившийся, щелястый, будто и в самом деле старый курятник. Но мы его любили.
С двух сторон у вагона были широкие раздвижные двери. Те, что смотрели в сторону станции, оставались закрытыми: их наглухо заклинило. А те, что выходили на пустырь за тупиком, нормально раздвигались и задвигались. В торцевых стенках вагона тоже находились двери. Они вели на узенькие крытые площадки, вроде балкончиков. Наверно, раньше здесь размещались те, кто караулил ценные грузы…
Глеба мы устроили неплохо. Принесли ему (а заодно и себе) надувные матрацы, несколько старых одеял. Я нашел на чердаке круглый фонарь типа «сатурн». Днем он заряжается от солнца, а ночью сам светит, как солнце. Юрка раскопал где - то старенький карманный телевизор, которые сейчас уже не делают. Экран часто мигал и путал краски, но Глеб все равно радовался.
В вагоне сохранились широкие полки - вроде двухэтажных нар. Можно спать хоть внизу, хоть наверху. Мою машинку Глеб поставил на пластиковый ящик, который служил столом.
Все получилось хорошо, только щели в стенах заткнуть мы не смогли. Слишком их было много.
- Да ладно, - сказал Глеб. - Погода у вас теплая, до осени и так протяну.
- Дело не в погоде, - озабоченно разъяснил Юрка. - На станции увидят, что вечером щели светятся, и начальник попрет нас.
- Да не попрет он, - отозвался Глеб. - Он знает, что я здесь поселился.
- И не ругается? - удивился я.
- Нет. Он хороший дядька.
Юрка шевельнул щекой. «Хороший дядька» часто орал на мальчишек и обещал оторвать уши за то, что бегают не через мост, а прямо по путям.
- Он понял, что мне деваться некуда, - вздохнул Глеб.
И мы опять задумались над его странной историей.
Где этот город Колыч? Почему никто о нем не слыхал, если ехать от него до нас два часа? И вообще, когда Глеб рассказывал про себя, мы узнали много странного.
Глеб с семи лет жил в интернате, потому что родители его разбились в авиалайнере (как может разбиться лайнер?). Школа у них была громадная - несколько зданий по четыре этажа (хотя все знают, что интернаты и школы выше двух этажей строить запрещено). Рядом с интернатом стоял механический завод, и старшие ребята проходили там практику (это, конечно, здорово, но как завод может стоять рядом со школой? Куда смотрели врачи?).
Но Глебу мы верили. Было видно, что он не придумывает. Он оказался хорошим парнем, добрым таким, и ни чуточки не показывал, что старше нас. Только в те моменты, когда Глеб брился, мы вспоминали, что ему больше двадцати.
Глеб разводил в чашечке мыльную пену, мазал этой пеной светлую щетинку на худом лице и со скрипом скоблил щеки страшной складной бритвой. Пух на подбородке он оставлял. Мы держали перед Глебом зеркальце и смотрели, развесив губы. Такое допотопное бритье мы раньше видели только в кино.
- Учитесь, учитесь, молодежь, - говорил Глеб, махая тонким лезвием. - Бритье - истинно мужское дело.
Однажды, взбивая пену, Глеб научил нас выдувать из нее и пускать по ветру большущие радужные пузыри. Мы с Янкой просто выли от восторга, да и Юрка радовался. Никто в Старогорске до этого не знал такой игры. А Глеб удивлялся: что за город, простых вещей не знают!
Но те простые вещи и дела, которые были в Старогорске, его тоже удивляли. Например, что хлеб в булочных бесплатный, что пообедать можно тоже без денег, если не в ресторане, где танцы и стереотеатр, а в простой столовой. И что в автоматической прачечной платить не надо (он туда носил свою рубашку).
- А сигареты стоят бешеных денег! - возмущался Глеб.
Но сигаретами его снабжал Ерема.
Ерема вставил в свои потроха лампу из моего приемника, и боли в затылке у него прекратились. Он долго благодарил меня и подарил литой пистолет (такой тяжелый, что чуть не свалились штаны, когда я положил его в карман). Вагон Ереме понравился, да и наша компания тоже. Он стал заходить в гости. Играл с Янкой в магнитные шашки, курил с Глебом на вагонной площадке, сидел вместе с нами, когда мы разговаривали о всяких своих делах или обсуждали таинственную Глебову историю.
Мы потрошили эту историю снова и снова. Глеб никогда не отказывался от таких разговоров. Но порой лицо его делалось грустным. Он снимал очки и рассеянно чесал ими в затылке.
Однажды Янка осторожно спросил его:
- Скучаешь?
- А… Да, - Глеб неловко заулыбался. - Там меня работа ждет, а я здесь торчу, как курортник. Неизвестно, кто я и зачем… С другой стороны, хочется во всем разобраться до конца. Иначе я не журналист, а дырявый чайник… Вот хожу, смотрю, потом сижу, пишу. Пытаюсь выводы сделать. Хорошо, что машинка есть, спасибо Гельке… А с третьей стороны…
- Разве в логике есть такое понятие - «третья сторона»? - придирчиво спросил Ерема.
- Есть… С третьей стороны, пора бы все - таки домой, но куда и как? С четвертой - что делать дальше - то? Там люди ждут, волнуются…
- Друзья? - спросил Янка.
- Ну… и друзья. И редактор…
Меня дернуло за язык:
- И невеста?
Глеб серьезно сказал:
- Невесты пока нету.
- А ты влюблялся? - нахально спросил Юрка.
- Бывало, - засмеялся Глеб. - Но в основном неудачно.
- А зачем влюбляются? - спросил Ерема.
- Ни за чем. Это бывает само собой, - сказал Глеб.
- Необъяснимое отклонение от логики. Чисто человеческое свойство, - скрипуче подвел итог Ерема и сморщил нос.
- А у тебя всегда все объяснимое? - поддел Юрка. - Скажи, ты зачем статуи в парке громил?
- Это объяснимо. Я думал, они шпионы.
- Кто?! - хором спросили Юрка, Янка и я.
- Шпи - оны. Не все, а некоторые. Я не знал, какие. Бил все. Некоторые не бились.
- Да чьи шпионы - то?
- Я не знаю. Мне казалось.
- А потом не стало казаться? - хихикнул Юрка.
- Нет, потом тоже. Но я не стал. Гражданин милицейский начальник объяснил…
- Что объяснил? Что тебя по голове тазиком стукнули? - со смехом спросил Юрка.
- Он сказал: «Ерема, если они шпионы, они люди. Нехорошие, но все равно люди. А робот не имеет права делать вред людям. Никаким». Я не стал.
- Но ведь они не люди, а просто гипсовые куклы! - крикнул я.
- Разберемся, - сказал Ерема. Потом спросил немного другим голосом: - А чего ржете?
Мы смутились. Разве Ерема виноват, что не все знает. Никто же ему не объяснял, что шпионов у нас не бывает.
Вообще - то Ерема был очень умный. Математику и физику он знал, наверно, лучше наших учителей. И электронную технику. Он изучил эти науки в подвале библиотеки. Но историю он совсем не изучал. В живой природе тоже не разбирался. И писал безграмотно. Такими корявыми буквами, что порой и не разберешь. Наверно, поэтому он очень интересовался машинкой и любил тыкать в клавиши твердым пластмассовым пальцем. Палец часто застревал между клавишами. Ерема скрипучим шепотом ругался.
Ерема был недоволен своей системой. Он рассказывал, что делали его тяп - ляп, чтобы успеть к выставке. От случайного удара голова его перестроилась и поумнела, но конструкция - то лучше не стала. Один раз он долго ворчал, что на корпусе не сделали карманы. Тогда я подарил ему куртку, в которой принес машинку. Ерема целый вечер был как именинник.
Скоро Ерема совсем переселился в «Курятник». Он притащил старый сундук и сказал:
- На свалке старухи совсем заели. Можно здесь устроиться?
Мы не поняли, что за старухи, но Ереме были рады. Особенно Глеб. Он говорил:
- Хороший мужик, хотя и железный, умница. Оригинал. Откуда у вас такие берутся?
Мы объяснили, что не «такие», а «такой». Потому что Ерема - единственный в своем роде. Автоматические дворники и контролеры в кино не в счет. Они практически совершенно безмозглые.
Ерема со своим сундуком устроился в дальнем углу «Курятника». За сундуком он, как за столом, читал или что - то царапал на бумаге. На сундуке спал: сядет на него, сложит калачом ноги в бутсе и валенке, привалится к стенке и выключится. Только внутри за жестяными дверцами тикает реле времени.
Сейчас Ерема был не такой, как в недавней молодости. Песен не горланил, разговаривал сдержанно. Бывало, правда, что раздражался, но редко. Если уж очень сильно Юрка начинал донимать его ехидными вопросами.
Юрке почему - то нравилось поддевать Ерему. Начинал он спокойно, невинно так. Например, говорит:
- Ерема, а почему у тебя такое имя? Несовременное.
- Так получилось, - отвечает Ерема и поскрипывает внутри.
- Как получилось?
- Сначала было ЭР - м "А". Электронный робот, модель А. Сокращенно - Эрема. Переделали в Ерему. Постепенно.
- А что такое «модель А»?
- Значит, начальная. А - первая буква в алфавите.
- А что, собирались строить на все буквы?! - радуется Юрка. - Тридцать три братца - богатыря! Самый умный на букву Ы!
Ерема опускает голову на ребристой резиновой шее. Потом говорит негромко, будто не Юрке, а себе:
- Мне хватило бы и одного…
Нам почему - то не по себе. Даже Юрке.
- Ладно, старик, ты не обижайся.
- Электронные системы не обижаются, - сухо отвечает Ерема. И, видимо, это неправда.
Я с досадой гляжу на Юрку и говорю:
- Ерема, дай ему валенком по копчику, чтобы не болтал!
- Не могу, - объясняет Ерема с явным сожалением. - Робот не может наносить вред человеку.
- Какой же это вред? Это ему только на пользу!
Ерема поднимает голову и, кажется, всерьез обдумывает задачу: вред или польза?
- Но - но, - говорит Юрка и на всякий случай лезет на верхние нары. Туда тяжелому Ереме не забраться.
- Вопрос отпадает, - подводит итог Ерема.
Мы смеемся. Даже Ерема весело похрюкивает резиновым носом. И опять нам хорошо вместе.

В «Курятнике» мы собирались обычно по вечерам. Днем у каждого хватало своих дел. У меня, у Юрки и Янки - известно, какие дела: каникулы на дворе. Янка, кроме того, каждый день ходил на музыкальные занятия. Ерема чистил башмаки прохожим или копался в своем электронном нутре, паял там что - то. Глеб тоже был занят. Начальник станции взял его на временную работу: разбирать старые документы и оформлять стенгазету для пассажиров (которых почти не было). За это Глебу кое - что платили. Он купил себе пару новых башмаков и рубашку.
А еще он купил несколько пачек бумаги, копирку и каждый день щелкал на моей машинке. Быстро - быстро! Многие листы рвал, а уцелевшие складывал в стопку.
Один раз я прибежал раньше Юрки и Янки, а Глеб сидит над машинкой сгорбившись, чешет за ухом снятыми очками. Повернулся ко мне - лицо без очков незнакомое и ужасно печальное.
- Не получается ничего, Гелька… Думал, напишу по порядку, тогда во всем разберусь. Мыслишки приведу в порядок. А ничего не выходит. Белиберда, каша…
Я переминался перед ним, не знал, как помочь. Глеб широченной ладонью провел по моему ежику.
- Пойду покурю…
Я остался у машинки. Две стопки напечатанных листов лежали на краю стола. Но лежали они вниз текстом - буквы еле просвечивали через бумагу.
Любопытный черт подтолкнул меня. Знал ведь я, что свинство это - совать нос в чужие бумаги, а рука сама приподняла листок…
Прочитать я не успел ни слова. Глеб кашлянул за спиной. Когда он вернулся?
Тут бы и провалиться мне сквозь дощатый пол, сквозь шпалы, сквозь кору Земли. Глубже Ярксонской скважины, на которой работает отец. Не провалился. Только башка опустилась, а шею и уши будто капроновой мочалкой надрали.
А Глеб сказал, словно ничего не случилось:
- Да ничего там хорошего, путаница всякая. До сути я еще и не добрался… Почитай, если хочешь.
Лучше бы взял за шиворот да выставил из «Курятника».
- Я нечаянно… - глупо пробормотал я.
- Да? - вздохнул он. - А я думал, тебе интересно.
- Мне… интересно, - выдавил я, не поднимая головы.
- Ну и возьми. Можешь забрать домой и почитать. У меня два экземпляра на всякий случай…
Я понемногу перестал краснеть и отдышался. И хотел взяться за чтение прямо сейчас. Но пришли Юрка с Янкой, а за ними грустный Ерема.
Ерема взгромоздился на сундук, запахнул куртку и мрачно проскрежетал:
- Выключиться, что ли?..
- Ты чего кислый? - спросил Глеб, забираясь на верхнюю полку и прихватывая машинку.
- Меланхолия, - сказал Ерема. - Все пар - ршиво. Один - на свете.
- Как это один? - осторожно сказал Глеб. - А мы?
- Вы - хорошо. Но это недолго. Будет осень, все разойдутся, «Курятник» будет пустой. Это с одной стороны…
- Все равно мы тебя не бросим, - сказал я.
- Понимаю. Это тоже хорошо. С другой стороны. А с третьей стороны, все равно я один такой.
- Тогда обзаведись детьми, - посоветовал Юрка. - Построишь домик, будешь сидеть с ними у камина и рассказывать, как развлекался в молодости… Только не оставляй их на тетушек.
- Откуда у Еремы тетушки, - сказал Янка.
- Да, - согласился Ерема. - И где взять детей?
- В самом деле… - заметил Глеб.
- Откуда вы вообще беретесь? - сухо спросил Ерема.
Юрка хмыкнул. Глеб завозился на верхней полке и сказал:
- М - м… да. Видишь ли, Ерема, человеческий опыт все равно тебе не пригодится.
- Я не для опыта. Для информации. Я эту проблему еще не изучал.
Юрка захихикал. Янка лежал на нижней полке, закинув руки, и внимательно рассматривал над собой доски. Я оглядел всю компанию и бодро заговорил:
- Видишь ли, Ерема, это большая волокита. Прежде всего нужны два человека - папа и мама. Они договариваются, какой должен быть ребенок. Потом они идут… в это… в магазин «Детский мир», в самый малышовый отдел, подают заявление… Да, еще документы нужны, что они именно папа и мама. От других родственников и от посторонних заявки не принимают… Ну, а потом приезжает почтовый фургон, приносят заказ: розовое дитя в коробочке. Воспитывайте… Иногда, правда, перепутывают. У меня мама и папа хотели девочку, а получили рыжего бестолкового мальчишку.
- Почему же обратно не сдали? - спросил Глеб.
- Обратно не принимают. За какого расписались, такого и воспитывайте.
Янка задумчиво сказал:
- А со мной не так было. Мама и папа никого не ждали, а в окошко влетел ветер. Маленький такой ветерок, закрутил по комнате всякие бумажки, лепестки с букета. А когда вылетел - пожалуйста. Я лежу на кровати… Мне дедушка рассказывал.
Я покосился на Ерему и спросил придирчиво:
- Но документы у мамы с папой все - таки были?
- Конечно!
Юрка зевнул и сказал:
- А обо мне предания молчат. Думаю, обошлось без документов. Ты, Ерема, не верь этим бюрократам.
- Балбесы, - отчетливо произнес Ерема. - Вы не поняли вопроса. Я спрашивал, как получаются дети такие, как вы. Бестолковые и вредные.
Глеб обрадованно захохотал. Но потом спохватился:
- Ерема! Это сложный научный вопрос. Они же все разные. Вон Янка, например, он вместе со скрипкой на свет появился. Почему?
- Нет, - сказал Янка. - Скрипку дед сделал. Сразу, как я ро… как ветер принес.
Глеб сказал:
Принес бы еще разок скрипку, поиграл бы…
- Ну, пожалуйста.

Янка не стал ждать другого раза. Сказал, что принесет скрипку сейчас. Это же мигом: туда и обратно - полчаса.
- Я с тобой, - подхватился Юрка.
Они теперь все время так: если куда один, туда и другой. А меня когда позовут, а когда и забудут.
Сейчас забыли. И я стал такой же скучный и одинокий, как Ерема. И полчаса бродил вокруг вагона, сшибая палкой «бабкины бусы». Хотя нет, не полчаса. Они прибежали раньше.
Когда Янка начал играть, я перестал дуться. Просто забыл. Он так здорово играл! Даже Ерема слушал, подперев башку пластмассовой ладонью.
Янка и раньше устраивал концерты в вагоне. Его хлебом не корми - дай поиграть, а нам нравилось слушать. Я не всегда вникал в мелодию, но любил смотреть, как летает над скрипкой смычок и как мечется по стене Янкина тень. Как он качается на тонких ногах, будто улететь хочет, и как разлетаются у него волосы… Всегда хорошо смотреть на человека, если он что - то делает от души…
В этот раз он играл особенно долго. То песни - знакомые и простые, то что - то запутанное, быстрое. А потом… потом я услышал ту музыку, что играл Янка в день знакомства. Там, на разноцветной веранде.
Оказывается, я эту музыку помнил!
В ней и правда было что - то такое… Ну, не трубы и барабаны, как сказал тогда Юрка, однако что - то тревожное. Негромкий сдержанный марш. А еще - плавная и хорошая такая мелодия, которую вдруг что - то ломает, и будто звучат резкие шаги. А затем - тише, тише, тише… И вдруг снова тревожный марш. И сигнал трубы. И конец…
- Это что за вещь? - спросил Глеб, когда Янка опустил скрипку.
- Ее Янка с дедом сочинил, - быстро сказал Юрка.
- Да? А что это такое?
- Это… ну, вроде музыкальной пьесы, - застеснявшись, проговорил Янка. - Называется «Восстание».
- Похоже, - сказал Юрка.
И я подумал, что похоже.
Янка сел, положил скрипку на колени и объяснил:
- Это так случилось… Я еще в первом классе был, и дедушка рассказал мне про одно давнее восстание. Там была баррикада, и на ней отбивались от врагов взрослые и ребята… Мы про это и стали придумывать музыку. Ну и вот…
- А они победили? - спросил я. - Те, кто на баррикаде.
Янка покачал головой:
- Нет, они просто отбились и ушли. Те, кто не погиб.
- Такие восстания редко побеждали, - сказал Глеб.
- Почему? - удивился я.
- Подумай сам, на баррикаде много ли навоюешь? Враги лезут и лезут, а у тебя патроны кончаются, хлеба и воды тоже нет. Вот и остается погибнуть или уйти куда - нибудь. Если не хочешь сдаться.
- Нет, они не сдались, - тихо сказал Янка.

Когда мы шли домой, за тополями светил закат, а над головой уже появились звезды. Было хорошо, и я забыл все грустные мысли. У меня в голове толкалась музыка Янкиного «Восстания». Потихоньку я стал насвистывать марш.
Юрка вдруг сказал:
- Гелька, помнишь, ты просил у меня арабскую монетку?
Я помнил. В прошлом году Юрка где - то раздобыл медную денежку с заковыристыми дырками и круглой дыркой посредине. Появилась тогда у мальчишек мода - носить старинные монетки на шее, на шнурке. Будто амулет штурмана Кареева из фильма про скадерменов. Но я - то не для этого ее просил, а для коллекции. Юрка не давал.
- Ну и что? - удивился я. - Это же когда было…
- А сейчас? Хочешь?
- Ну… хочу.
- Только уговор…
- Какой?
- Не свисти, ладно? У тебя слух, как у больной курицы.
Я сбил шаг. Будто снежком в лицо вляпали. За что? Но… я ничего. Пошел дальше. Все сделалось по - другому, но я шел.
Янке, видно, стало не очень - то хорошо.
- Юр… - проговорил он.
- А что? Я правду говорю.
Конечно, он правду говорит… Я сказал:
- Ну давай.
- Что?
- Монетку. Я же перестал свистеть.
Юрка хмыкнул, зашарил в необъятных карманах. Положил мне в ладонь монетку. Я размахнулся и бросил ее вдоль улицы.
И сразу я быстро пошел вперед, оторвался от Юрки и Янки. Было тихо. Только стучали по камню мои шаги, да шелестели на груди листы Глеба - я сунул их под майку.

О ЧЕМ ПИСАЛ ГЛЕБ

Дома я был такой насупленный и так мне было все равно, что даже с тетей Викой я не спорил. Послушно умылся, послушно съел морковь со сметаной, послушно пошел спать.
Но не заснул, обида грызла. На Юрку. После того, как появился Янка, Юрка стал со мной совсем не таким. Будто надоел я ему, будто я опять «Копейкин»…
На Янку я ни капельки не злился. Если бы нам втроем одинаково дружить, я бы только радовался. Но теперь я в сторонке. Все время я это чувствую. Иногда просто до слез чувствую…
А что, если Юрка станет уже не друг, а… просто как все мальчишки? Тогда мне как жить? У меня же… если честно говорить, у меня кто есть на свете? Мама, папа да Юрка. Он - то этого не знает, про такие вещи не говорят никому. Но себе можно сказать. Если не вслух, а мыслями. Если ночью, когда рядом никого нет…
Я лежал, выбросив подушку и запрокинув голову. Смотрел на розовую луну в бледном небе. Быстро темнело, и луна становилась все ярче. И расплывалась, расплывалась в глазах. Я со злостью моргнул, перевернулся на живот.
Ладно, Юрочка, живи как хочешь, я набиваться в друзья больше не буду. В конце концов, и без тебя хватает на свете хороших людей. Вот Глеб… Между прочим, не тебе и не Янке, а мне одному он дал почитать свои записки.
Я включил фонарик и взял с подоконника листы…

"Я должен все написать по порядку. Мне сейчас не до красоты стиля. Главное - чтобы точно. Чтобы разобраться в этой истории. Я был бы уверен, что все это сон, если бы не мальчишки. Очень уж они живые. В том смысле, что настоящие…
Да, я же хотел по порядку. Вот так.
Я, Глеб Сергеевич Вяткин, корреспондент районной газеты «Маяк» в городе Колыче. В этот город я приехал три месяца назад, когда перешел на заочное отделение и попросил заведующего кафедрой печати подыскать мне какую - нибудь должность в газете. Меня долго не хотели отпускать с факультета: «Зачем тебе это надо, четвертый курс, куда - то ехать из Москвы, ты так и застрянешь в районке, какая глупость…»
Каждому свое. Москвы за три года мне хватило. По крайней мере, пока. Районка? Ну и хорошо. Я всю жизнь (кроме армии и университета) прожил в районном Ново - Вятске, я люблю маленькие города. Я хотел работать и писать первую в жизни книгу. Сам еще толком не знаю, о чем эта книга. Но, чтобы ее писать, надо работать, надо делать дело…
Мне двадцать четыре года. До семи лет я жил с родителями. Потом случилась катастрофа. Они первый раз в жизни отправили меня в лагерь, а сами полетели отдыхать к морю, и самолет разбился при посадке… Меня определили в интернат. Я хорошо помню этот черный год: и застывшее внутри меня, как ледяной ком, горе, и сны, когда мама и папа снова живые, и тоску… К интернату я привыкал медленно. Два раза убегал в лес, чтобы построить дом и жить в одиночку. Потом все же привык. Только мечта о собственном доме (или просто о комнатке, о каюте, где ты один) с той поры у меня была всегда.
С семи лет и до приезда в Колыч у меня не было своего угла. Сначала большие спальни в интернате, потом общежитие в строительном ПТУ. Затем казарма в военном городке. Из - за слабого зрения в строй меня не взяли. Был писарем в штабе, потом перевели в дивизионную многотиражку. Когда закончилась служба, военное начальство дало мне характеристику для поступления в университет: в газете я печатал кое - какие рассказики и репортажи.
Без большого труда я поступил на факультет журналистики (и опять общежитие, вернее, комнатка на двоих).
Все шло хорошо в смысле зачетов, экзаменов и курсовых работ. Но написать ничего дельного не мог. Начал повесть об армейской жизни - не вышло. Пробовал писать про детские годы - тоже не смог. В интернате хватило всего - и горького, и хорошего, но вечное ощущение сиротливости проступало в памяти и сквозь радости. Я не хотел об этом.
Я хотел что - то найти. Свое.
Как в одном детском сне: стою посреди пустой улицы в громадном незнакомом городе и чего - то жду. Улица - прямая, длинная, уходит неизвестно куда. И я знаю - можно по ней шагать и шагать, и она поведет из города через леса и степи, вокруг Земли. И будет много - много интересного, незнакомого. Может быть, опасного и страшного. Я не боюсь, но что - то не дает мне сделать первый шаг. Будто должен кто - то подойти и что - то сказать. И вдруг я думаю: «Чего я жду? Здесь у меня никого и ничего. А впереди обязательно что - то есть!» И я шагаю… и просыпаюсь…
В общем, я перешел на заочное отделение и приехал в Колыч. Редактор в «Маяке» оказался неплохой дядька, но он, видимо, решил: чем больше взваливать на молодого сотрудника дел и заданий, тем скорее он станет «газетным волком». И пошло: я метался по району, писал репортажи о механизаторах и отчеты с совещаний передовиков, зарисовки о жизни местного ПТУ и корреспонденции о заводе «Богатырь». Я не отказывался ни от какой работы, не спорил. Лишь два раза я сцепился с ответственным секретарем газеты, когда он вычеркивал у меня самые интересные абзацы. Мы долго орали друг на друга, но оба раза секретарь уступал. Он был крикливый, но не злой старик.
Кстати, этот наш ответственный секретарь и пожалел меня, когда увидел, что я совсем вымотался. Он сказал редактору:
- Митя, ты совсем загонял парня. Пускай Глебушка съездит на три дня в пионерский лагерь. Напишет, как загорают наши ребятишки, и сам заодно позагорает, по лесу побродит, подышит полной грудью и от нас, от старых склеротиков, отдохнет…
Редактор «Митя» сперва заскрипел, что все, мол, хотят дышать, а писать о заготовке кормов должен, значит, Николай Васильевич Гоголь, но глянул на меня и махнул рукой:
- Сегодня четверг. Мотай и дыши до понедельника.
Я подхватил сумку и махнул на вокзал.
До Старо - Талицы, рядом с которой лагерь, ехать два часа на поезде. По закону вечного свинства нужная электричка уже ушла, следующий поезд только вечером. Я вышел на платформу и стал подумывать о попутном товарняке. Но не было ничего подходящего. Стоял один состав, но без тепловоза - неизвестно, когда и куда двинется. Промчался другой, но на полной скорости и сплошь одни цистерны…
Когда цистерны перестали мелькать, я на самом дальнем пути заметил зеленый поезд. Старенькие вагоны с площадками и крутыми крышами. Прямо музейный экспонат под открытым небом. Конечно, это был какой - то пригородный поезд, такую рухлядь не станут посылать на дальние расстояния. Я взлетел на виадук, промчался над путями и оказался как раз у поезда. В этот момент он тронулся. В ту сторону, куда мне надо На проходящих вагонах я заметил таблички:Ст. Мост - Ст. Мост
«Кольцевой, что ли? - подумал я. - И что за станция Мост?» Но дальше думать было некогда. Я вскочил на площадку последнего вагона. В конце концов, куда бы этот древний поезд ни ехал, мимо Старо - Талицы не провезет, линия здесь одна.
Билета не было, но я решил, что покажу редакционное удостоверение и отговорюсь срочной командировкой. В крайнем случае суну проводнице рубль.
Однако в вагоне никого не оказалось. Ни проводницы, ни пассажиров. Только сквозняки влетали в открытые окна и крутили среди облезлых скамеек мусор.
Я сел у открытого окна, достал блокнот и начал мусолить первую фразу новеллы, которую собирался написать про картину неизвестного художника в Колычской галерее:
«Под вечер солнце косо падает в крайнее окно и освещает нижний угол тяжелой рамы…» Мне мешали эти дурацкие навязчивые буквы "ж" в стоящих рядом словах:…ниж - жний… тяж - желой… Я стал перестраивать фразу и на те места, мимо которых ехал, совсем не смотрел.
И теперь я не могу точно сказать, когда эти места исчезли. Куда сгинули.
Сильно тряхнуло, я поднял голову. И ничего не смог понять (и сейчас не могу). Мы ехали не в ту сторону. Я не помнил, чтобы поезд тормозил и менял направление, но ехали мы явно назад. И главное - неизвестно где.
Поезд проскочил мостик над оврагом и пошел вдоль широкой реки. Я увидел на холмах городок со множеством колоколен, какие - то белые купола. Хороший такой городок. По реке, не отставая от поезда, мчался теплоход невиданной формы. Вернее, не по реке, а над рекой - видимо, на воздушной подушке.
Я мотал головой, как ошалевший теленок. Потому что во всей округе у нас не было большой реки. И города, кроме Колыча, не было. Я исколесил район и знал его досконально.
Легче всего было предположить, что я сплю. Но вагон снова тряхнуло, и я треснулся затылком о трубу воздушного тормоза. Достаточно крепко, чтобы проснуться…"

На этом кончился очередной лист, а дальше страницы шли не по порядку. Они оказались без номеров. и, видимо, были перепутаны. Я читал уже отдельные отрывки.

"…станции Старые Горы в нашем расписании нет.
Он говорит:
- А в нашем нет никакого Колыча. Посмотрите внимательно сквозь ваши очки, черт возьми! Где я вам возьму станцию, которой нет на свете?!
Я разозлился совсем по - глупому:
- Это ваших Старых Гор нет на свете!
- Вот и прекрасно! Тогда отправляйтесь на ту станцию, которая есть, а мне не мешайте работать.
Я говорю:
- Дайте схему путей вашего участка.
- Может, вам всю документацию развернуть? Может, вы ревизор? Так я вам заранее скажу: она в полном беспорядке, эта документация! Можете увольнять! У меня нет должности делопроизводителя, чтобы чистить архивы!
- Мне архивы не нужны! Схему дайте! Я журналист, вы обязаны!
- Надо еще разобраться, что вы за журналист… Да вон она, схема, на стене висит! Все дороги нашего управления!
Я больше часа торчал перед картой, все пытался понять, что это такое. Колыча не было. Старо - Талицы тоже не было. Ничего, что знакомо.
У меня за спиной кто - то закашлял. Я оглянулся - пожилой милиционер.
- Здравия желаю, - говорит. - Документы ваши позвольте полюбопытствовать.
Я дал ему удостоверение. Он почитал, пожал плечами.
- Издалека, видать…
Начальник станции тут же сунулся:
- Пассажир утверждает, что ехал не больше двух часов.
- Бывает, - сказал милиционер. - А вы случайно… я, конечно, извиняюсь… когда в вагон садились, немножко не того?
- Нет «не того». Я вообще никогда «не того»!
- Похвально, конечно… - Он отдал мне удостоверение, на начальника станции поглядел, руками развел.
- Разбирайтесь, - говорит, - сами…"

"… - А эта станция Мост, она - то где?
- Да нет же, нет такой станции! - заорал он.
Вообще - то он, по - моему, неплохой человек, добродушный на вид. На нашего ответственного секретаря похож - тоже лысоватый, кругленький. Если и сердится то не всерьез. Но тут я его просто до бешенства довел. А что мне было делать?
- На поезде же написано, черт побери! «Эс, тэ, Мост»!
- Где? Где он, поезд?! Покажите мне его!
- Да там он стоял! На крайнем пути! Вы начальник станции или парикмахер? Не знаете, какие поезда у вас проходят?
Мы вышли на перрон.
- Где? На каком пути? - стонет он, бедняга.
- Вон на том, за водокачкой!
- Господи! Да там же тупик! Видите, там старый вагон! Он там сто лет стоит!
Я плюнул и пошел через рельсы.
Подхожу - правда, тупик. Правда, вагон…"

"Буфетчица и говорит:
- Странный у вас рубль какой - то…
- Почему странный?
- Да вот… цифра не с того краю. Цвет какой - то…
- Всю жизнь получаю зарплату такими рублями, - сказал я. А сам думаю: «Пора уносить ноги. Так я и в фальшивомонетчики угожу». Однако она рубль взяла, дала гривенник сдачи…
И пошел я снова на вокзал. Думаю - вдруг чудо? Вдруг там стоит этот самый поезд? Нет, все тот же тупик, все тот же старый вагон. Я постоял, подумал и забрался внутрь…"

"…этот дурак в «Вечернем Старогорске». Тоже мне - коллега! «У нас, - говорит, - в последнее время просто наплыв авторов - фантастов. Один рассказывает сказку про гипсовых пришельцев из другой галактики, второй историю вроде вашей, третий про машину времени в виде трехколесного велосипеда. Такие вещи надо печатать в столицах, там специальные журналы. А у нас городская газета, местные новости…»

"…если бы не эти мальчишки. Особенно Гелька.
Мне показалось, что в этом городке, таком ласковом и хорошем, все должны быть веселыми. А у Гельки то и дело тревожные глаза. И почему - то он очень часто ощетинивается обидой, как шипастым щитом. Я такой был - это понятно. А он - то с чего? Живет нормально, никаких забот… Никаких? Откуда я знаю?
Господи, что я вообще знаю об этом мире? Какой он? Как меня сюда занесло? В этот непонятный край, где вечером передают по телевизору новости о разведчиках Марса, а с мальчишками дружит скрипучий робот - меланхолик…
А может быть, Дмитрий Афанасьевич, начальник станции, прав? Мы пили чай у него в кабинете, и он сказал:
- Глеб… А если тебе просто привиделся твой Колыч? Ты не обижайся, бывают иногда такие заскоки, особенно у писателей.
Я подумал: а что, если правда?
Но удостоверение…
Нет, я совсем какую - то ерунду пишу.
Дмитрий Афанасьевич предложил:
- Давай устрою в гостиницу.
- Нет, я в вагоне. Пока тепло… Как - то привычнее.
Дело, конечно, не в том, что привычнее. Просто я боюсь уходить со станции. Все надеюсь: вдруг опять появится тот поезд…
- Ну, живи, не жалко. Только смотри, чтобы пацаны твои не баловались…
- Нет, они спокойные ребята…"

«…одиночество. Какая - то грустная закономерность. Сошлись те, кому дома чего - то не хватает. У Гельки отец на Севере, и мать снова уехала к нему. Юрка - сумрачный и будто на ключик запертый - сам уехал от матери. Янка… у него вроде бы все хорошо, но… не знаю. Почему он все „дедушка“ да „дедушка“, а о родителях ни слова? И в музыку свою уходит, будто спасается от чего - то. Как я спасался, придумывая книжки, которые когда - нибудь напишу…»

"Опять не получается по порядку.
Вспоминаю мою комнатку в Колыче. Я по ней скучаю. По редакции тоже скучаю. И по проклятой своей работе! Я там нужен был людям! А здесь я кто?
По комнатке - какая - то особая грусть. Ведь это первая в моей жизни моя комната. Я оклеил ее не обоями, а географическими картами - от пола до потолка. Полку для книг прибил. Печку побелил. Батареи тоже есть, но когда в печке огонь горит, как - то веселее. Купил в рассрочку «Электронику». Экранчик маленький, но мне такой и нравится…
До сих пор люблю детские передачи. В Колыче всегда смотрел «Вечернюю сказку» местной студии. Она начиналась с той же песенки, что в Ново - Вятске, в давние времена. В интернате у нас эти вечерние тридцать минут были лучшим временем. Соберемся у телевизора в кучку, будто дома, в семье… На экране - сказочный городок, часы на башне, и начинается песенка. Мне особенно нравилось:

И если были слезы в этот день,
Придет другой - теплей и веселее.
Ты сказку за руку возьми - назло беде.
И улыбнись. Она тебя согреет…"

Я беспокойно завозился под одеялом. Но дочитал страницу до конца:
"Здесь тоже по вечерам детские передачи. Но песенка другая, незнакомая.
Юрка притащил мне маленький, меньше моей «Электроники», телевизор. Он часто барахлит, зато цветной. Когда нет ребят, я его включаю и смотрю все подряд. Некоторые передачи просто не пойму. Или это цикл «Очерки из будущего». или…"

Я выбрался из постели. Вытащил из шкафа спрятанный за книжками свой «Журнал наблюдений Звездной станции Гелия Травушкина». Открыл наугад и увидел сразу:
"16 июня 209 г.к.э.
Сегодня были громкие шелестящие звуки, а потом опять пробилась колыбельная песенка, я слышу ее уже третий раз. Разобрал в ней слова: «И если были слезы в этот день, придет другой - теплей и веселее…» Хорошо, что придет. У меня самого сегодня были слезы. Один раз из - за Юрки, а другой раз из - за тети Вики. Но с Юркой я помирился. А с тетушкой не буду".

Я спрятал журнал за книги. Листы Глеба - тоже. …Глеб, откуда ты, а?

ОГНЕННЫЙ РЕЦЕПТ

С Юркой я назавтра помирился. А что еще было делать?
Жизнь в «Курятнике на колесах» пошла по - прежнему.
Ерема повесил в своем углу вырезанную из журнала фотографию: портрет мальчишки. Мальчишка небольшой - класса из первого или из второго. И веселый такой! Голову запрокинул и хохочет. На носу конопушки, а в глазах два солнышка.
Глеб подошел, присел, упершись в колени, долго разглядывал портрет. Потом сказал:
- Славный парнишка… Кто это, Ерема? Знакомый, что ли?
Ерема что - то царапал на бумаге. Он проскрипел неохотно:
- Знакомый, незнакомый, какая разница? Ваську такого буду делать…
Тут мы все подошли. Что он задумал?
- Какого Ваську?
- Говорю: вот такого… - Он кивнул на снимок.
- В точности? - удивился Янка.
- Не в точности, - разъяснил Ерема, не отрываясь от бумаги. - По характеру похожего. А с виду будет вроде меня. Только маленький. Роботенок - ребятенок. Васька… Я ему буду папа и мама.
- Да - а… - задумчиво сказал Глеб и почему - то вздохнул.
Ерема поднял голову и обвел нас зелеными индикаторами.
- А чего одному век вековать? Будет Васька, будем вдвоем… Путешествовать пойдем по дорогам, белый свет глядеть…
- Меня с собой возьмите, - сказал Юрка, не то дурачась, не то всерьез.
- Только потом возвращайтесь, - попросил Янка.
Еремина идея нам понравилась. С роботенком - ребятенком жить ему станет веселее. И вообще здорово, если появится на свете маленький железный Васька с таким вот неунывающим характером. Будет нам товарищем. Можно попросить, чтобы в школу записали. Если способности окажутся, как у Еремы, сразу отличником сделается.
Ерема увидел, что мы радуемся, и настроение у него подскочило. Он замурлыкал музыку и объяснил:
- Руки - ноги из дюралевых трубок составлю, чтобы легче было бегать - играть. Пацаненок ведь… Для туловища ферропластовую канистру нашел, непробиваемую. Голову, наверно, из чайника сделаю. Чтоб веселее. Пускай с поднятым носом ходит.
- Голову лучше как у тебя, - возразил Янка. - Чтобы похож был на родителя.
- Подумаем, - согласился Ерема.
Юрка с ехидцей спросил:
- А внутри - то что будет, в голове?
Ерема сказал небрежно:
- Что в голове, это не вопрос. Мозги я ему давно рассчитал. У меня суперблоков памяти полсундука припасено… Другое худо: не знаю, как наладить Ваське питание.
- А в чем сложность? - удивился Глеб. - Делай по своему образцу.
- Ну да, по своему, - обиженно заскрипел Ерема. - Я - то вон какой шкаф, а он маленький. Как ребятенок будет в себе таскать пудовые аккумуляторы?.. А с подзарядкой какая морока… Был бы двигатель типа "В"! Самое подходящее для пацана.
- Что за тип "В"? - спросил я. - С вентилятором, что ли?
Ерема слегка рассердился:
- Голова у тебя с вентилятором. "В" - значит вечный.
Глеб тихо свистнул. Юрка сказал:
- Ты, Ерема, зациклился малость. Дошкольники и те знают, что вечный двигатель - бред сивой кобылы.
- А что такое кобыла? Робот?
Мы чуть не померли от хохота.
В динамике у Еремы прорезались нехорошие нотки:
- Дошкольники, конечно, все знают. И школьники тоже. И академики… А если не знают, сразу говорят: «Так не бывает, потому что мы не проходили». Недаром колесо Шишкина никому не показали.
Мы пристали к нему: что за колесо? Ерема покапризничал, но потом рассказал такую историю.
Пять лет назад на выставку детского технического творчества (ту самую, с которой Ерема сбежал) восьмиклассник Шишкин принес колесо. Простенькое, деревянное, размер, как у детского велосипеда. Колесо держалось на оси, а ось лежала концами на подставках. У колеса были широкие спицы с желобками, в желобках перекатывались железные шарики. Они словно подталкивали своей тяжестью обод колеса, и оно вертелось…
Янка засмеялся и сказал:
- Это же шутка! Ее еще древние механики придумали, чтобы простаков обманывать. Такой двигатель не может работать!
Ерема покивал:
- Не может. Все так и сказали. Но он работал…
Двигатель работал. Колесо останавливали, но через минуту оно принималось вертеться опять. Вертелось днем и ночью. И модель спрятали в кабинете директора. Потому что она безобразным образом нарушала все законы физики, механики и многих других наук… А Шишкину, кажется, попало.
Глеб покачал головой и сказал:
- Все равно там была какая - то хитрость.
- Была, - снисходительно согласился Ерема. - Шарики в колесе катались просто для вида. Колесо и без них могло вертеться. Шишкин мне потом рассказал один на один, в чем там дело. Он просверлил у колеса ось и спрятал в нее искорку.
- Что за искорку? - спросили мы хором.
- Живую негаснущую искорку. В ней энергия. Тип "В".
- Сдвинулся ты на этом типе, - сказал Юрка. - Не бывает таких искорок.
- Колесо - то вертелось, - возразил Ерема. - Думаешь, из - за шариков? Значит, у тебя самого шарики не там.
- Ну, тогда сделай такую искорку, - посоветовал Юрка.
Ерема сразу помрачнел.
- Не могу.
- Шишкин - то смог, - поддел Юрка. - Разве ты глупее?
- Не глупее, - сообщил Ерема. - Шишкин человек, я робот. Человек может, робот нет. Такой рецепт.
- Что за рецепт? - спросил Глеб.
Ерема наклонился над своим чертежом и не ответил.
- Ерема, что за рецепт? - повторил Глеб.
- Ну… как ее зажечь, - недовольно проскрипел Ерема.
- Эту живую негаснущую искорку?
- Ну…
- А что в этом рецепте? - быстро спросил Янка.
- Забыл.
- Ерема, врать нехорошо, - сказал Юрка. - Ты сам говорил, что электронные системы ничего не забывают.
Ерема яростно скреб толстым карандашом по бумаге.
- Ну чего ты молчишь?! - не выдержал я. - Может, мы сумеем сделать искорку для твоего Васьки!
- Потому и молчу, - хмуро отозвался Ерема.
- Сам же хотел двигатель типа "В", - напомнил Глеб.
- Хотел. Потом понял: вам делать нельзя. Будет вред. Из - за меня. Робот не может делать человеку вред.
- От чего вред? От искорки? - не поверил я.
- Нет. Вред, когда делают.
- Шишкин же сделал… - напомнил я.
- Это его дело, - проскрипел Ерема. - Ему не робот давал рецепт. Он его узнал от ржавых ведьм.
Юрка хохотнул:
- От кого?
- Повторяю отчетливо: от ржавых ведьм.
Мы навалились на бедного Ерему с вопросами: что за ведьмы? И Ерема подробно, неторопливо (наверно, чтобы мы забыли про рецепт) стал рассказывать, что на большой железной свалке за городом живут костлявые растрепанные старухи в перемазанных ржавчиной платьях. Они не роботы, но и не совсем люди. Ведьмы. По ночам, когда круглая луна, они выползают из жестяных шалашей и пляшут на пустых железных бочках. Что они еще делают, Ерема не знает, хотя он жил на свалке долгое время. Знает только, что есть старухи ничего, не злые, а есть и ужасно вредные (они Ерему и выжили со свалки). Все эти ведьмы - очень умные. Разбираются в науках и в колдовстве, особенно когда дело касается металлов.
- А Шишкин - то здесь при чем? - напомнил я.
Ерема с досадой лязгнул под курткой дверцами живота и сообщил, что Шишкин познакомился с ведьмами, когда искал на свалке какие - то детали. Он был вежливый, образованный и ведьмам понравился.
Юрка сказал, что у Еремы явный сдвиг в мозгах: помехи и электромагнитный бред. Старухи какие - то, бочки, луна…
- Не веришь, сам сходи на свалку и посмотри, - разозлился Ерема. - Лучше всего ночью. Сейчас как раз полнолуние.
- А мы все вместе сходим, - хитро сказал Глеб. - Верно, ребята? Повстречаем бабушек, выспросим рецептик. Мы тоже вежливые и образованные. Не хуже Шишкина.
Мы с Янкой завопили, что ура, конечно, так и сделаем. Юрка хмыкнул. А Глеб задумчиво произнес:
- Только обдерутся ребята среди ржавого железа, исцарапаются. Заразу какую - нибудь подхватят… Вот это будет вред! Имей в виду, Ерема, из - за тебя.
Ерема сложил на груди руки и упрямо сказал:
- Пусть. Это меньший вред, чем делать искорку.
- Да кто тебе сказал, что мы будем ее делать? - воскликнул Глеб и подмигнул мне. - Нам просто хочется узнать, что за рецепт. Любопытно, вот и все! Верно, ребята?
Мы дружно закивали. Даже Юрка.
- У меня такое свойство характера, - объяснил Глеб. - Болезненное любопытство. Если что - то мне начали рассказывать, а до конца не объяснили, начинаются головные боли и бессонница.
Мы с Янкой в один голос заявили, что у нас от любопытства такие же страдания.
- Плюс расстройство желудка, - добавил Юрка то ли про себя, то ли про нас.
- Видишь, Ерема, сколько людей будут мучиться! - закончил Глеб. - Снова получается, что из - за тебя вред. Как ни поверни…
- Врете вы все, - уныло сказал Ерема.
Мы заорали, что не врем, а Ерема нас бессовестно мучит.
- Черт с вами, - сказал Ерема и встал. - Я скажу… Нет, я говорить не буду ни словечка, я лучше на машинке настучу. А потом, если что не так, я не отвечаю…
Мы ему наперебой поклялись, что всю ответственность берем на себя. Ерема сердито проковылял к машинке, заправил в нее лист и застукал по клавишам. Мы стали заглядывать через плечо, но он пригрозил:
- Будете соваться, не стану печатать.
Стукал он минут пять, мы прямо извелись. Наконец он отошел от машинки. Мы кинулись к листу. На бумаге была какая - то дребедень: трик Ап Лик РОВин Адавзя ть четыреил ипять
Пат ом…

И так далее. Несколько строчек.
- Бедный Ерема, - сказал Юрка.
Но Глеб выдернул лист из машинки, поднес к очкам.
- Постойте, постойте… Дайте - ка, я… Тут нужна небольшая редактура.
Он опять вставил бумагу и начал быстро печатать пониже загадочных Ереминых строчек. И через минуту мы прочитали:

Три капли крови надо взять,
Четыре или пять.
Потом с движеньем их смешать,
С полетом их смешать.
Надежной прочности туда
Добавить хорошо - И кровь исчезнет без следа,
И в пузырьке у вас тогда
Заблещет порошок.
Его, дождавшись заката дня,
Зажги ты от праздничного огня.
У искр улетающих жизнь коротка.
Останется только одна на века.

- М - да, - сказал Глеб. - Не очень вразумительно. И с точки зрения поэзии, прямо скажем, на троечку.
- Поэзия - это фиг с ней, - вмешался Юрка. - Ведьмы сочиняли, а не Пушкин. А как тут разобраться: с каким полетом смешивать? А может, с пометом?.. Ерема!
- Что знал, то написал, - буркнул Ерема. - Технологию не знаю. Шишкин делал.
- Ты будто не хочешь, чтобы у твоего Васьки живая искорка была, - с досадой сказал Янка.
Ерема топнул валенком так, что подскочила машинка.
- Я же не имею пр - рава! От этого вред будет! Всем! Порошок же надо на крови замешивать!
- Подумаешь, вред, - хмыкнул Юрка. - Тут по одной капельке надо. Все равно что для анализа, из пальца.
- Это не для анализа, - глухо сказал Ерема. - Для колдовства. Эти капельки человеческую жизнь сокращают. Доказано.
Мы помолчали. Переглянулись. Янка тихо спросил:
- Намного сокращают?
- Не знаю… - отозвался Ерема. - Наверно, не намного. Капелька - на капельку. Но все равно…
Мы опять посмотрели друг на друга. Глеб, Янка, Юрка, я… И, видимо, каждый подумал, как я: «Ну что одна капелька?..» Наша жизнь вся была впереди, до глубокой старости.
Янка погладил Еремино плечо и сказал:
- Зато будет живой Васька. А от этого у нас будет радость. Она сильнее вреда. Вред капельный, а радость большая.
- И радость продлевает человеческую жизнь, - добавил я.
- Это доказано, - подтвердил Глеб.
А Юрка сказал:
- Так что давай уж, Ерема, раскалывайся до конца. Ради Васьки.
Ерема поскрежетал, внутри у него потрещало, будто помехи в телевизоре. Мы ждали.
- Ну ладно, сказал он. - Только я ни при чем… Это должен быть металлический порошок. Мелкие опилки. Если «движение» - надо наскрести их от какого - будь колеса…
- Хоть от нашего? - спросил я. - От вагонного?
- Вполне, - согласился Ерема.
- Значит… если «полет», надо что? От самолета опилки? - воскликнул Янка.
- Выходит, так, - согласился Ерема.
- Где же самолет - то взять? - озабоченно сказал Глеб.
- Да в парке, - вспомнил Юрка.
В самом деле! В городском парке стоял на площадке четырехмоторный лайнер прошлого века. В нем был теперь маленький детский кинотеатр. Долго ли забраться под крыло да наточить опилок с дюралевой заклепки?..
- А вот что такое прочная надежность? - недовольно поинтересовался Юрка. - Ерема…
- Клянусь всеми транзисторами, не знаю. Шишкин говорил, но я не понял.
Глеб почесал за ухом снятыми очками.
- Вообще - то… если рассуждать логично, колеса и крылья - это символ движения в двух стихиях. На земле и в небе. Значит, нужна и третья стихия - вода.
- Корабль, что ли, скрести? - сказал Юрка.
- Не корабль, а, наверно, якорь. Якорь всегда был символом надежности. От якоря зависит безопасность судна…
- Это не я, это вы сами догадались, - опасливо сказал Ерема.
- Сами, сами, - засмеялся Глеб. - А где добыть якорь, братцы?
В самом деле, где? Наш город от моря далеко. По реке, правда, ходят грузовые и пассажирские суда, но как до них доберешься?
Все заскребли затылки. Потому что… вот ведь как вышло! Сперва никто этой истории про искорку не верил. Просто так болтали, Ерему поддразнивали. А потом незаметно получилось, что все это всерьез. И очень хочется зажечь живую искорку, в которой хранится вечная энергия.
Сказка?
А кто знает, где сказка, где наука? Про снежных людей тоже говорили - сказка. И про говорящих дельфинов, и про живые кристаллы… Может, и ржавые ведьмы есть. А искорка… Вдруг это сгусток неизвестных науке энергетических полей? Мало ли что… А теперь дело может провалиться, потому что никто не знает, где взять якорь.
Но я уже знал, я вспомнил!
- Якорь есть!
- Где? - обрадовался Янка.
- На складе елочных игрушек!
Все, даже Ерема, посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Юрка плюнул и сказал:
- Всю жизнь у тебя, Копейкин, заскоки. Люди о деле говорят, а ты со своим юмором… Янка, давай махнем на «Стреле» до вашего Приморска. Туда и обратно - не больше суток. Там на разных памятниках якорей сколько хочешь. Тебя пустят?
Вот как! Опять «Янка, давай»! А я - Копейкин.
Хорошо Ереме - у него глаза всегда сухие, а нервы из никелевых сплавов. А я - то человек! Я выпрыгнул из вагона и пошел через лебеду.
Они кричали мне вслед: «Гелька, ты чего? Ну, сам же виноват! Гелька, да вернись ты! Гель…»
А я шел…

ЛУННАЯ ПЕСНЯ

Дома ждала меня новая беда. Бабушка деревянным голосом сказала с антресолей:
- Подымись ко мне, Гелий.
Я поднялся с нехорошим предчувствием.
- Гелий, где дедушкина машинка?
У меня сразу - брык - голова ниже плеч. Дурацкий такой характер: если я в чем - то виноват, ни спорить, ни отпираться не могу. Стою носом вниз, краснею и молчу.
- Гелий, ты будешь отвечать?
Отвечать, конечно, придется. Надо только переждать, когда перестанут противно слабеть ноги и растает в животе холод, который туда наливается от страха.
- Ну? - сказала бабушка.
- Ну? - сказала тетя Вика. Она сидела здесь же, в бабушкиной комнате.
Я переглотнул и прошептал:
- Я ее дал на два денечка…
(Ничего себе, два денечка! Две недели уже Глеб на ней стучит. А я не решаюсь сказать, что хватит. Работает человек…)
- О - о… - простонала бабушка и села.
- Кому дал? - деловито поинтересовалась тетя Вика.
- Одному… журналисту. Знакомому… Он попросил…
- Что ты сочиняешь! - воскликнула тетя Вика. - Какому журналисту? Кто он такой? У журналиста нет своей машинки? Ему понадобилась эта, старинная, без электронного блока?
- Реликвия… - вставила бабушка.
- Так получилось, - пробормотал я. - Очень было надо.
Тетя Вика с горечью покачала головой.
- И ты не мог попросить разрешения? Почему?
- Вы бы не дали…
- Именно! - сказала бабушка. - И ты пошел на обман. На чудовищное вероломство. Тайком взял не принадлежащую тебе вещь и с трусливой хитростью оставил футляр! Чтобы скрыть следы! О, если бы ты мог осознать всю глубину…
- Всю глубину он осознает потом, - пообещала тетя Вика. - Сначала машинка. Где она? Надеюсь, она цела?
Я поднял глаза.
- Цела! Конечно! Я сейчас…
Я бросился в дедушкину комнату, схватил футляр, крикнул уже из прихожей:
- Сейчас принесу!
Может, если сразу принести, не будут сильно воспитывать?
Я мчался к станции, а футляр колотил меня по ноге и царапал бронзовым уголком. Я не обращал внимания. Но перед вагоном я отдышался. Заправил майку. Принял спокойный и независимый вид. В «Курятнике» все было по - прежнему. Ерема чертил, Янка и Юрка о чем - то разговаривали. - Они посмотрели на меня виновато. Глеб настраивал карманный телевизор. Я небрежно сказал Глебу:
- Дома ворчат: почему долго машинку не несу. Придется забрать…
- Конечно, бери! Мне Ерема на свалке нашел какую - то, скоро наладит.
- Завтра налажу, - отозвался Ерема.
Глеб озабоченно спросил:
- Гель… А тебе не попало? Может, мне пойти с тобой, объяснить?
- Да вот еще… Привыкать мне, что ли?
С тяжелой машинкой я спустился с подножки. Глеб, Юрка и Янка стояли в раздвинутых дверях «Курятника». Между Глебом и Юркой просунул голову Ерема. Глебу и Ереме я сказал:
- Пока.
И пошел.
Почти сразу сзади затопали. Это догнали меня Юрка и Янка.
- Гелька, ну ты чего? - сказал Янка. - Не обижайся.
- Ты здесь ни при чем, - ответил я.
- Гелька всегда так, - хмыкнул Юрка, но я уловил в его словах виноватость. - Сам наплетет что - нибудь, а потом дуется на всех.
- Наплетет?! Что я наплел?
- А про склад? Мы о деле говорили, а ты шуточки начал дурацкие…
- Шуточки? Там на самом деле якорь! Настоящий!
- Ну… тогда объясни толком.
- Ага, теперь «объясни»…
С минуту мы шли молча. Они - виноватые, я насупленный. Наконец Юрка сказал:
- Давай я коробку за ту ручку понесу. Вдвоем легче.
Я дал. Помолчал еще немного, а потом рассказал про якорь.
Зимой, перед каникулами, меня выставили с урока танцев, и я болтался в коридоре. Там наткнулась на меня наша директорша Клара Егоровна. Ругать не стала, а сказала:
- Гелюшка, выручи. Столько дел, народу не хватает, съезди с нашим Сан - Дымычем на склад за игрушками для елки. Он один не управится.
Я обрадовался. Завхоз Александр Вадимович нас, мальчишек, любил. Он был старенький, мы его звали Сан - Дымыч и всегда ему помогали. Сан - Дымыч вызвал с автостанции фургончик, и мы покатили.
Склад елочных игрушек находился в старой церкви. Внутри горели тусклые лампы и было холодно, изо рта шел пар. Пока Сан - Дымыч с начальником склада выбирали коробки, я оглядывался. За штабелем ящиков я видел наклонный столб с кольцом и тяжелой цепью. Полез туда. И оказалось, что столб и кольцо - верхняя часть могучего трехметрового якоря!
Якорь стоял в кирпичной нише. Даже не стоял, а был прислонен к боковой стенке. Под ним темнела чугунная плита с выпуклыми буквами. Я сел на корточки и с трудом прочитал:
Флота Капитанъ и Кавалеръ Федоръ Осиповичъ Рахмановъ
1 iюля 1753 года - 2 августа 1832 года
Онъ трижды плавалъ во кругъ свbта и много разъ могъ погибнуть въ морb но судьба уготовила ему послbдний прiютъ въ родномъ городb
Миръ праху твоему,
Капитанъ и Командиръ
Я потрогал буквы: они были очень холодные, над ними таял пар от моего дыхания. Потом я погладил холодный якорь. Может быть, его взяли с корабля, на котором в давние времена ходил в плавания Флота Капитан Ратманов. Мне стало жаль капитана Ратманова, хотя жизнь он прожил долгую и, конечно, интересную…
Дома я рассказал про старинную могилу бабушке и тете Вике. И они впервые поссорились при мне. Бабушка сказала, что это безобразие - превращать в склад памятники старины. Тетя Вика работала как раз в Городской комиссии по наблюдению за культурными ценностями. Она стала быстро объяснять, что склад - это временно. Все исторические здания взяты на контроль, надежно законсервированы и со временем будут реставрированы. Просто пока не хватает времени и средств. Бабушка заявила, что поменьше надо тратить денег на всяческие колоссальные авантюры вроде сверхглубокой скважины или проекта СКДР. Планету ковыряем насквозь, к звездам летаем, а в обычной жизни порядка нет, не было и не будет… Тетушка сказала, что планету она не ковыряет и никуда не летает. Даже в отпуск. Потому что те, кто занимаются всеми этими сверхглубокими бурениями, имеют привычку вызывать к себе жен, а детей оставлять родственникам: воспитывайте…
Тут они спохватились и погнали меня спать.
А старую церковь с могилой я с тех пор называл про себя Капитанской.

Когда я кончил рассказывать, мы были уже совсем помирившиеся. Юрка сказал:
- Значит, завтра в десять, в парке у самолета. Я прихвачу напильник.
- Ага! Приду! - кивнул я.
И ошибся. Назавтра меня ожидало совсем другое.
Только я вернулся с машинкой, как на меня упало новое несчастье. Тетка Вика поставила меня перед собой и долго смотрела суровыми и печальными глазами. В ушах у нее качались подвески из фальшивых марсианских кристаллов. Тетка Вика сказала:
- Были времена, когда провинившихся мальчишек воспитывали не так. Тратили гораздо меньше слов… Я пока не стану применять старые способы, но и разговоров с меня довольно. Сейчас ты отправишься в свою комнату и в течение трех дней будешь размышлять о себе и своих поступках. А уж потом побеседуем… В эти дни из комнаты никуда!.. Кроме туалета.
Я посмотрел на бабушку. Она поджала губы и развела руками: допрыгался, мол. И я отправился на «отсидку». Оправдываться я не умел. Каяться и просить прощенья не умел тоже.
Утром я с горькими мыслями сидел на подоконнике. И с надеждой. Думал: Юрка с Янкой увидят, что я не пришел, и прибегут ко мне сами. Может, хотя бы посочувствуют.
Они пришли, но только после обеда. Появились у меня под окном. Юрка сказал как ни в чем не бывало:
- Проспал, а теперь торчишь в окошечке, как красна девица?
- Дубина ты. Тетка не пускает. За машинку.
Юрка свистнул. Потом предложил:
- Сбеги.
Нет, на это я не решался. И дело не в том, что после будет еще хуже. Просто… ну, не мог я. Все - таки тетя Вика - она тетя Вика, она меня с младенчества воспитывала, я привык ее слушаться. То есть я часто не слушался по мелочам, спорил, но нарушить вот такой приказ - это будто в себе что - то сломать.
Я покачал головой.
- Ты что, честное слово дал не удирать? - с пониманием спросил Янка.
- Не давал, но… - я пожал плечами.
- А мы уже от колеса и от крыла наточили порошка, - сказал Янка. - Вот… - Он достал из кармашка бумажный пакетик, развернул. Я увидел горсточку серебристой пыли.
«Конечно, - подумал я. - Они и без меня справятся. Юрка даже рад, что под ногами не путаюсь».
- Ну и молодцы, - мрачно сказал я.
Юрка беззаботно зевнул:
- Мы же не виноваты, что тебя посадили… А вечером пойдешь? Надо якорь точить.
- Тетушка, наверно, не пустит…
- Попробуй как - нибудь. А то в церкви мы без тебя заплутаем.
- Разве нельзя подождать три дня?
Юрка объяснил:
- Мы там на разведке были. Смотрели, как пробраться. Дверь, конечно, заперта, но в одном окне решетка отогнута и стекол нет. Это сегодня. А завтра вдруг заметят и починят? Надо использовать момент… В общем, если сможешь - в одиннадцать у церкви.
Они убежали.
А я прямо заметался.
Ну, не мог я так жить, не мог без Юрки!
Я позвал тетю Вику и скрутил в себе гордость. Стал упрашивать, чтобы отпустила. Она слушала внимательно, однако была непреклонна. Тогда я пошел на жуткое унижение. Зажмурился, задержал дыхание и выдавил:
- Прости, пожалуйста. Я больше не буду.
Не помогло!
- Больше и не надо, - сухо сообщила тетя Вика. - Достаточно того, что ты натворил. Сиди. И обдумывай свою вину.
Я стиснул зубы и стал обдумывать.
Виноват я? Виноват. Стащил машинку без спросу.
Но почему без спросу? Потому что просить было бесполезно. Ах, это память о дедушке!
О дедушке, кроме машинки, памяти полно: и портрет, и книги, и дипломы на стене, и шкаф с письмами учеников. Целая комната памяти. Это во - первых! Во - вторых, дедушка был общий. Значит, и мой тоже. А почему же мне запрещается брать его вещи?
Этими мыслями я себя немного оправдал. Конечно, если бы я высказал их тете Вике и бабушке, они сразу бы доказали, что я все равно виноват. Но бабушка не заходила, а тетя Вика зашла на несколько секунд - молча поставила на стол мой ужин.
«Ладно! - подумал я. - Если так, ладно…»
Без пятнадцати одиннадцать я поднял в окне раму и прыгнул во двор. Скользнул к забору. Дуплекс в будке лениво застучал хвостом. Я вытащил его за ошейник, быстро обнял.
- Дуплекс, ты меня прости…
Потом я махнул через забор.

Я бежал и думал, что ребята уже у церкви и что они совсем не ждут меня. Ладно, а я вот он… А потом пускай хоть что будет!
На Зеленом спуске я услышал впереди себя частый топот. В свете окон мелькнула синяя майка и светлые волосы.
- Янка! Постой!
- Гелька!
Мы побежали рядом. Янка смеялся:
- А я играл, играл, потом смотрю - времени - то уже ой - ей! Выскочил, даже смычок не положил…
Он размахивал на бегу длинным смычком, как шпагой.
Я подумал - чего мы так несемся? Теперь - то Юрка нас подождет.
Капитанская церковь стояла у маленького пруда, на плоском берегу. Вода подходила вплотную к одной из стен. Стены, колокольня и купола были обшарпанные, забор из кирпичных столбов с решеткой покосился и поломался, у фундамента росли метровые сорняки. Но сейчас, при свете яркой луны, церковь была таинственной и красивой. Тянул ветерок, бежала к берегу маленькая рябь, и казалось, что церковь плывет над водой.
Мы посидели в кустах сирени, огляделись. Кругом не было ни души. Только ночные кузнечики трещали с такой же силой, с какой светила луна. Просто уши чесались от их сухого трезвона.
Мне что - то не очень хотелось в темную внутренность церкви, где могила. Конечно, сейчас не времена Тома Сойера, и никто не верит в привидения и гуляющих мертвецов. Но все - таки… Ерема вот про каких - то ведьм рассказывал. Может, и тут…
Но гораздо страшнее будет, если о таких моих мыслях догадается Юрка. Поэтому, когда он прошептал «пошли», я лихо бросился к теневой стороне церкви. Здесь было нужное нам окно.
У стены мне сразу стало не до страха. Юрка, конечно же, выбрал окно, под которым самый колючий татарник и самая жгучая крапива. Я свечкой взвился из сорняков, вцепился в высокий подоконник и зацарапал по штукатурке сандалиями и коленями. Они скользили. Стена оказалась покрытой тонкой пластиковой пленкой. Вот про какую консервацию говорила тетушка! Пленка защищает от дождей и ветра кирпичи и штукатурку старых зданий.
Я царапался на стене, пока Юрка не подтолкнул меня в пятки. Я вцепился в решетку и оказался на подоконнике. Юрка подхватил и буквально кинул ко мне Янку. Протянул мне напильник.
- Смычок… - сказал Янка.
- Пускай в траве полежит, что ему сделается…
- Нет, - сказал Янка. - Нельзя так.
Юрка молча протянул смычок. Легко забрался к нам.
- Гелька, давай первый. Ты там все знаешь.
А что я знал? Заходил один раз на несколько минут, ничего толком не запомнил… Ну, ладно.
Я стал протискиваться между квадратными прутьями решетки. Сорвал на рубашке пуговицы и слегка ободрал живот. Наконец пролез, посветил на каменный пол и прыгнул - в холод пустого кирпичного помещения. Плиты крепко стукнули по подошвам. Сразу же рядом легко скакнул Янка. А Юрка, видимо, застрял: сопел и возился в окне.
Желтые круги от моего и Янкиного фонариков заметались по церкви. Но и без фонариков было светло. В решетчатые окна светили сразу две луны. Одна с высоты, другая из пруда - отраженная. От настоящей луны упирались в пол и стены снопы тонких лучей. А отражение бросало снизу вверх рассеянный дрожащий свет, который поднимался к самому куполу. Под куполом тоже светились окна - узкие, как щели…
Юрка наконец прыгнул рядом с нами - так, что под куполом загудело. Мы даже присели и притаились на полминуты. Выключили фонарики. Потом Юрка недовольно прошептал:
- Ну, где тут…
Я помнил, что могила, кажется, налево от входа. А где вход - то? Ага, вон там…
Мы пошли вдоль стены. Она была заставлена двухметровыми штабелями ящиков и картонных коробок. Но штабеля были несплошные и не везде примыкали к стене. Между стеной и ящиками оставались проходы. Мы ежились от холода и пробирались по этим проходам. Светили фонариками в щели. И вот луч нащупал ржавый наклонный брус, тяжелое кольцо и цепь с перемычками в звеньях.
- Здесь…
- Тут не повернешься, - пробормотал Юрка.
Мы стали хватать и складывать в стороне коробки, они были очень легкие, только одна оказалась увесистой. Скоро ниша открылась. Плиты и трехметровый якорь оказались на виду. Свет фонарика будто вылепил на плите выпуклые буквы.
Янка сел на корточки и провел по буквам ладошкой. Оглянулся на нас. Глаза у него блестели от фонариков. Он сказал вполне серьезно:
- А если капитану это не понравится?
Я думал, Юрка сейчас огрызнется: мы не суеверные бабки. Но он ответил так же серьезно:
- Мы же только чуть - чуть поскребем. Жалко ему, что ли, для хорошего дела?..
Конечно, это же не я спросил, а Янка!
Янка встал, Юрка сказал мне:
- Дай напильник. А то вы только чешетесь…
(Мы с Янкой то и дело почесывали искусанные в сорняке ноги и локти.)
Под треугольную лапу якоря Юрка подстелил чистый бумажный лист. Начал скрести лапу напильником. Так громко! Эхо в церкви будто замахало большущими крыльями. Мы с Янкой съежились. Но Юрка скреб как ни в чем не бывало. Сперва посыпалась ржавчина, Юрка сдул ее с листа. Потом стал падать на бумагу темный тяжелый порошок.
Скрежет напильника стал ровнее и тише (а может, я привык). Янка светил Юрке, а я выпрямился и огляделся. Теперь уже спокойно, не торопясь.
Лунный свет заполнял пустоту помещения. Отражался от стен, уходил ввысь. Лучи высвечивали ящики и квадратные плиты на полу. Стены были покрыты полустертыми темными картинами, на них проступали смутные фигуры. Вокруг их наклоненных голов слабо светилась позолота. Я взглянул выше. И вздрогнул…
Из - под купола на меня смотрели большие глаза. Живые.
Я чуть не вскрикнул!
Но это были не страшные глаза. Ничуть. Просто печальные. Разглядел я и лицо. Оно было темным, но в трепещущем свете лунного отражения можно было различить и его. Худое и грустное лицо. Это была женщина в платке, который плотно охватывал голову. Женщина прижимала к себе ребенка. Головы ребенка я не увидел, облупилась штукатурка, но хорошо видны были маленькие руки. Ребенок обнимал женщину, он положил свои ладони ей на плечи у самой шеи. Ласково так обнимал. А она смотрела, будто очень тревожилась за малыша, боялась, что его отберут.
Я глядел и просто оторваться не мог от этих глаз и ребячьих ладошек. Почему - то грустно сделалось, но это была хорошая грусть. Я про маму стал думать…
Она так давно уехала в Ярксон, месяца три назад. Я уже успел в пятый класс перейти, свои десять лет без нее отпраздновал, и вот уже каникулы перевалили через половину, а я все без мамы. В прошлом году тоже уезжала. Потому что у папы там «чудовищно трудная работа», его нельзя оставлять одного… Папу я вообще больше года не видел по - настоящему, только на экране видеофона. Правда, скоро у него отпуск и они вместе с мамой приедут в Старогорск. Но «скоро» - это когда?
Юрка перестал чиркать напильником. Зашуршал бумагой - свернул пакетик. Я быстро опустил глаза: не хотел, чтобы он заметил, куда я смотрю. Еще скажет что - нибудь…
- Дело сделано, - сказал он. - Двигаем?
Мы с Янкой стали загораживать коробками нишу. Опять попалась тяжелая, я ухватил ее за картонный клапан, он оторвался. Посыпались какие - то проволочки.
- Бенгальские огни! - обрадовался Юрка.
- Ну и что? - сказал я. - Лучше помоги…
- «Что»! А от какого огня надо зажигать искорку? Там сказано - от праздничного. А это как раз самые праздничные…
- Оставь! Ты рехнулся? Получится, что мы воры.
Юрка зло засопел, огрызнулся:
- Подумаешь, три штучки хотел взять. Они копейки стоят. Я могу полтинник в коробку положить. Вот…
- Не надо, - сказал Янка. - У нас дома есть бенгальские огни. С Нового года в игрушках завалялись.
Мы молча поставили в штабель последние коробки и пошли к окну. Грудью и плечами пересекали мы лунные лучи - тонкие, прямые и даже какие - то ощутимые. Будто тысячи стеклянных нитей. Мне даже показалось, что они тихонько лопаются перед нами.
Я шепотом сказал Янке:
- Как струны…
И он сразу понял. Он остановился.
Поднял смычок, осторожно ввел его в сноп лучей. Смычок заискрился.
- Я загадаю… - сказал Янка.
Юрка, обернувшись, молча смотрел на него. Лицо у него стало тонким, большеглазым, бледным от луны. Будто и не Юрка.
Янка повел смычком. И лунные струны зазвучали. Тихо - тихо, но ясно. Я не удивился. Я даже знал, что так и будет.
Янка двигал смычком, и на полу двигалась его вытянувшаяся черная тень. А смычок отбрасывал искорки, и звучала мелодия. Еле слышная, но хорошая - хорошая. Ласковая, вроде колыбельной песенки: «И если были слезы в этот день, придет другой…» И я опять подумал про маму.
Что - то темное мелькнуло за окном, лучи порвались на миг, музыка стихла. Мы вздрогнули и прислушались. Но все было спокойно. Видимо, просто мимо окон пролетела ночная птица.

На улице, когда уже прощались, я спросил Янку:
- А что ты загадал? Там, в церкви…
- А… Я подумал: если будет музыка, значит, все будет. Искорка зажжется. Ну и вообще все хорошо…
Я кивнул. Я этого и ждал. Но Юрка мне напомнил:
- Жми домой. Тетушка с бабкой небось уже в колокола бьют.
И они с Янкой опять ушли вдвоем.
А я что ж?.. Я побрел к дому.
В доме горел свет. Даже больше, чем всегда. Во всех комнатах! И метались тени. Конечно, меня ищут и ждут.
Я поднялся на крыльцо покорный и в то же время упрямый. Пускай делают что хотят. Пускай говорят любые слова, называют меня кем угодно, запирают на семь электронных замков. Пускай… хоть как в старинные времена, как того крепостного Янку - музыканта!.. Потому что настоящий, нынешний Янка и мой лучший друг Юрка даже не проводили меня до дома, чтобы сказать: «Гелька не виноват! Он с нами! Он ничего плохого не сделал!»
Не догадались? Наверно. Потому что Юрку никогда в жизни не запирали дома. Янка тоже вольный человек. Он не знает, как это можно бояться идти домой…
Я с опущенной головой протопал по освещенному коридору. Шагнул в прихожую…
Там такие яркие плафоны! Я зажмурился. Помигал.
На меня смотрела бабушка. Смотрела тетя Вика. И…
- Мама!..

ОГНЕННЫЙ РЕЦЕПТ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Конечно, мама сразу простила все мои грехи. И не только потому, что я разревелся.
А разревелся я дважды. Сперва, как только увидел маму. Облапил ее, ну и… в общем, не выдержал. А второй раз, когда узнал, что отец не приехал и приедет еще не скоро.
- Ну почему?! Он же обещал!
- Сейчас ему не до отпуска, Гелик. Там на скважине странные дела. Совсем не