те результаты, которых ждали.
Мне было наплевать, какие там результаты, но все же я сердито спросил:
- Какие?
- Скважина выходит совершенно не туда… Об этом даже не говорят пока. Ох, Гелька, я не разбираюсь в этих делах. Там что - то связано с теорией параллельных пространств. Всех посторонних просили уехать на месяц. Никто не знает, какой там может возникнуть эффект…
«Уже возник, - подумал я. - Папа не приехал, вот какой».
Но мама все - таки приехала! И теперь все будет по - другому.
- Ты меня завтра отпустишь к ребятам?
- Ладно уж, бродяга, - улыбнулась мама. - Мы попросим тетю Вику больше не сердиться.
- Меня совершенно незачем просить, - отозвалась тетушка (она все еще торчала рядом). - Теперь воспитываете вы. А я… даже не знаю, кто я теперь…
И утром я помчался в вагон.

Мы начали колдовать.
Янка принес из дома пробирку от детского набора «Чудеса химии». Юрка - несколько иголок. Они неприятно блестели. Глеб достал флакон с одеколоном, обмакнул в него иглу и решительно ткнул себе в палец. Чертыхнулся.
Ерема сердито проскрежетал:
- Не могу я на это смотреть. - И ушел в свой угол.
Мне захотелось туда же.
Глеб спустил с пальца в пробирку алую тяжелую каплю. Сказал Ереме:
- Терпи, старина. Мы будем с твоим Васькой кровными братьями.
Юрка, равнодушно посвистывая, взял другую иглу и сделал все, как Глеб. Янка весело попросил:
- Ну - ка, проколи мне, я не умею…
- Давай… не бойся, - сказал Юрка.
- Я ничего… пожалуйста…
Я и не заметил, как остался последний в очереди.
Я тоже обмакнул иглу в одеколон, чтобы сдохли микробы. Наставил ее на мизинец левой рукой. Ткнул. Тихонько ткнул, а больно так, черт возьми!.. А если сильнее?.. Никогда не думал, что на пальце такая бегемотова кожа… Ой… Никакого толку.
- Дай кольну, - предложил Юрка.
Ну уж, дудки, это еще страшнее. Я опять ковырнул иглой мизинец.
- Да не надо, хватит ведь и трех капель, - вдруг сказал Глеб.
- Да? Шиш вам!.. Ой - я… - С испугу и со злости я всадил иглу так, что сразу закапало.
Мы всыпали в пробирку металлические опилки. Смесь тут же стала темно - бурой, неприятной на вид, и Юрка недоверчиво проговорил:
- Ерундой занимаемся. Вот увидите.
Мне тоже так показалось. Но назло Юрке я ответил:
- Чего раньше времени каркать? Высохнет - поглядим.
Пробирку вынесли из вагона и оставили у нагретого колеса - на самом солнцепеке.
Я забрался на штабель гнилых шпал. Пососал проколотый палец и окликнул Глеба. Глеб сел рядом.
- Слушай… посвисти ту песенку, «Вечернюю», - попросил я. - Про которую ты писал…
Глеб не стал спорить. Улыбнулся и просвистел целый куплет. Спросил:
- Значит, прочитал мою писанину?
- Да. Только не до конца еще… Глеб, а слова помнишь?
- Не все… Начинается она так…
- Подожди. «Когда уснут дома и корабли, и птицы все…»
- «И звери все, и травы…»
- Точно! Глеб, я ее слышал.
- Где?!
- У себя на крыше. Давно…
И я рассказал Глебу про шепот звезд, про приемник и зонт.
- Только никому не говори, ладно? А то дразниться будут - звездная антенна из дырявого зонтика.
- Не скажу, - пообещал Глеб. - Хотя что тут смешного?.. А за песенку спасибо, Гелька. Это же для меня… Ну, как весточка. Значит, все же есть на свете земля, где я жил…
- Есть, конечно, - сказал я.
Глеб снова тихонько засвистел «Вечернюю песенку». Я стал ему подсвистывать, забыв, что слух у меня «как у больной курицы». И Глеб не остановил меня, а придвинул к себе и обнял за плечо.
- Глеб, а Янке ты ее не напевал?
- Нет.
- Он вчера играл похоже…
Янка будто услыхал нас. Подбежал.
- Смотрите!
Он разжал кулак и показал пробирку. За тонким стеклом блестел серебристый порошок.

Мы смазали клеем стерженек бенгальского огня, только головку оставили для запала. Обсыпали клей порошком. Клей быстро закостенел, порошок присох, палочка бенгальского огня сделалась такая же, как раньше. Только чуточку посветлее.
- Зажигаем? - спросил Янка.
Глеб достал спички. Все замолчали. Я почувствовал внутри замирание. Получится? Бывают на свете чудеса? Янка в Капитанской церкви загадал, и вышло, что бывают. Но вот он тоже стоит, замерев. Подошел Ерема…
Юрка держал серебристый стержень за проволочный хвостик. Глеб чиркнул, поднес огонек…
Полетели искры, затрещало, но тут же бенгальский огонь зачадил и погас. Никакой искорки не осталось.
Глеб нахмурился, зажег вторую спичку, но бесполезно. Запал бенгальского огня сгорел, и на этом все кончилось.
Мы стояли поникшие и уже без всякой надежды. Но Глеб зажигал спичку за спичкой и держал, пока пламя не обжигало пальцы. Тогда он ронял ее и каждый раз говорил:
- Ах ты, черт, какая досада…
Я мельком подумал, что в конце концов мы спалим вагон. Однако тут кончился коробок.
- Д - да… - уныло сказал Глеб.
- Нелогично, - подал голос Ерема.
- Что нелогично в твоей башке? - огрызнулся Юрка.
- Огонь - не праздничный.
- Как это не праздничный? Это фейерверк для Нового года и вообще… - возразил Глеб.
Ерема сказал:
- Нового года сейчас нет. «Вообще» тоже нет. Никакого праздника. Огонь - не праздничный.
- А в самом деле! - обрадовался Янка. - Надо праздника дождаться! Тогда - пожалуйста!
- Нового года ждать? - с досадой спросил Юрка. - Когда еще бывают всякие фейерверки и огни?
Я сказал:
- А летний карнавал!

Часть третья. КАРНАВАЛ

КОПЬЯ ВОЛШЕБНОЙ СТРАЖИ

Детский Праздник Лета в Старогорске бывает каждый год. Он открывается в начале августа и тянется целую неделю. Ребята стараются в это время не уезжать из города. А те, кто в летних лагерях и на дачах, к празднику спешат домой.
Еще в июле на рекламных щитах, на тумбах, а то и просто на заборах появляются разноцветные плакаты:

Девочки и мальчики!

Скоро ваш праздник!

ВСЕ, кто хочет помочь
подготовить карнавал, концерты, состязания,
аттракционы, праздничные шествия
и веселые танцы у вечерних костров,
ПРИХОДИТЕ В ЛЕТНИЙ ПАВИЛЬОН ГОРОДСКОГО ПАРКА!
Дело найдется каждому! ЖДЕМ!

Вот и сейчас по городу были расклеены такие объявления. С нарисованными клоунами, пестрыми флагами, звездами и трубачами. Некоторые плакаты были очень большие, один - даже с пятиэтажный дом. Он и висел на таком доме, на глухой узкой стене, которая выходила в Почтовый переулок напротив нашей школы. На плакате нарисованы были мальчишки в голубой форме с аксельбантами, серебряными нашивками, с перьями и галунами на беретах. Двое мальчишек били в красные высокие барабаны со шнурами, а третий держал перед собой длинный свиток. На свитке - те же слова: «Приходите, помогайте, участвуйте…»
- Детский сад… - пробурчал Юрка.
- Никакой не «сад», - сказал я. - Там и старшеклассники участвуют. В прошлом году разве плохо было? А главное, узнаем, где какие будут иллюминации и фейерверки, чтобы зажечь искорку.
Юрка опять что - то пробурчал, но больше не спорил.
Мы пришли в длинный павильон, в котором было много ребят. Они таскали бумажные рулоны, связки флажков и фонариков. Шум стоял, где - то неумело и хрипло вякали фанфары.
Меня сразу узнала Марфа Григорьевна, боевая такая тетенька, она работает в парке много лет.
- А, Геля Травушкин! Какой ты молодец, что пришел! Ты ведь хорошо рисуешь красками, да?
Я осторожно сказал, что не хорошо, а маленько.
- Ну как же «маленько»! Ты в прошлом году так замечательно разрисовал воздушных змеев! А сейчас надо раскрасить щиты волшебной стражи. Всякие там фигуры и гербы нарисовать… А ты, мальчик, что умеешь делать? - Это она Янке.
Янка растерялся, пожал плечами. Я сказал:
- Он играет на скрипке. Как артист.
- Правда?! - обрадовалась Марфа Григорьевна. - Какая удача!.. Виталий Гаврилович, сюда! Для вас пополнение, скрипач нашелся!
Подскочил круглый дядька с веселыми глазами и с бровями, похожими на черные кляксы.
- Что? Скрипач? Кто? Ты? - Он уставился на меня. - А, нет, конечно… Вот ты! - Он прямо затанцевал перед Янкой. - Оч - чень замечательно! Как зовут? Янка! Преч - чудесно! Пойдем - ка, дорогой…
Он поволок оробевшего Янку к столику. Вытащил блокнот, стал что - то записывать, спрашивать. Янка отвечал шепотом.
Марфа Григорьевна стала мне показывать картинки с рисунками рыцарских щитов и гербов. Я кивал и ничего не понимал. Потому что меня беспокоил Юрка. Он стоял неподалеку, у пластмассовой кадки с большой, но чахлой пальмой. Прищуренно поглядывал на «детсадовскую» суету и шевелил под щекой языком. Вот - вот плюнет и скажет: «Да ну вас вместе с вашими карнавалами». Но пока он молчал и только барабанил пальцами по краю кадки. Она была с землей, но гудела, как пустая…
Виталий Гаврилович вдруг оставил Янку. Шагнул к Юрке.
- А ты, друг мой, на чем играешь?
Юрка уперся в него насмешливыми глазами. И я понял: сейчас он вежливо скажет, что играет исключительно на нервах школьных педагогов. И нас вытурят отсюда.
Конечно, Юрка так и сказал. Но Виталий Гаврилович не рассердился:
- На нервах, это само собой. А еще?
- Все, - насупленно сказал Юрка.
- Не может быть. И на ударных не играешь?
- Я? - хмыкнул Юрка.
- Но ты же не станешь отрицать, что сейчас выстукивал «Токкату для ударных инструментов» Горнера? Третью часть.
Юрка шевельнул бровями. Приподнял подбородок. И проговорил со спокойной усмешкой:
- Даже и не знал, что в ней три части.
Виталий Гаврилович задумчиво оттянул и отпустил нижнюю губу - она щелкнула, как резина. Несколько секунд разглядывал Юрку в упор. И решительно сказал:
- Пошли!
- Куда?
- На репетицию, друг мой! Мне нужны барабанщики.
Я глянул на Юрку с завистью и досадой. С завистью - потому что везет же людям! В барабанщики мечтают попасть все старогорские мальчишки. С досадой - потому что Юрка откажется. Для него это, конечно, «детские пляски на лужайке». Разве его заставишь нарядиться в штанишки с позументами да в рубашку со шнурами и маршировать с барабаном на глазах у толпы?
Сейчас он ответит этому Виталию Гавриловичу…
Но Юрка странно молчал. Потом спросил, кивнув на Янку:
- А он?
- А он - скрипач. Каждому фрукту своя корзинка… Но вы рядом будете, все музыканты собираются в одном помещении. Пошли! Быстренько!

Что же, в самом деле, всякому фрукту своя корзинка. Кому на скрипке играть, кому барабанить, а кому кистями размалевывать фанеру.
Марфа Григорьевна составила из нас, из «художников», бригаду. В бригаде оказались четверо: тощая молчаливая девчонка Оксана, два брата - близнеца лет восьми, похожие на деловитых мартышек, и я. Мы работали на поляне за павильоном. Ловкие «мартышки» - Петька и Роман - подавали щиты и кисти. Оксана с рисунков переводила на фанеру всяких львов, драконов и королевские лилии, а я их расписывал нитрокрасками. Краски противно пахли, но работа мне нравилась. Только тетя Вика застонет, конечно: «Ах, Геля, где ты себя так разукрасил!»
Наконец, когда мы расписали двенадцать рыцарских щитов, «мартышки» в один голос попросились обедать. Оксана ушла с ними. А я… мне тоже есть хотелось, но я ждал: может, вспомнят про меня Юрка и Янка? Может, заглянут узнать, как я тут?
Я сел в траву у дощатой стены павильона и стал соскребать с себя краску. В штаны и в майку она въелась намертво, но от рук и ног отслаивалась легко, тонюсенькими пленками. Пленки были прозрачные, как разноцветный целлофан. Я смотрел сквозь них на солнце. Посмотрю, дуну и пущу по ветру, как бабочку… И вспомнил, как Янка играл на скрипке, а вокруг носились желтые и красные солнечные пятна. А Юрка слушал, уперев подбородок в кулаки…
… - Гелька, - сказал Юрка.
Я вздрогнул. Повернулся. И не узнал Юрку.
То есть узнал не сразу.
В новенькой форме барабанщика он стал совсем не такой, как раньше. Тощенький сделался, даже маленький какой - то. Как в тот раз, когда я разбил ему нос. И лицо казалось незнакомым, непривычно торчали уши. Успели Юрочку аккуратно постричь, и теперь над ушами и на шее у него белела незагорелая кожа.
Я подумал, что Юрка похож на сердитого страусенка Антона из многосерийного мультика «Слон Буби и его друзья». Такой же тонконогий, тонкошеий и насупленный, готовый огрызнуться. Было видно, что он стесняется своего парадного наряда с блестящими пуговками и с перьями на берете, но в то же время доволен, что попал в барабанщики.
Почему доволен? Может, он, как все мальчишки, тоже об этом мечтал, только скрывал? Или потому, что барабанщик - тоже музыкант, значит, поближе к Янке?
Ну, что ж… Я прищурил один глаз, а другим посмотрел на Юрку через желтую пленку (голубая форма стала зеленой, а серебряные галуны золотыми).
- Ничего, - сказал я небрежно. - Красив…
Юрка сердито пошевелил щекой, сплюнул в траву. Но сейчас это ему не шло. Он сунул руки в карманы, но кармашки были непривычно мелкие, штаны съехали, чуть не упали.
- Тьфу, - ругнулся он. - Обрядили…
- Дали тебе форму, так радуйся, - сказал я. - А то ежишься, как мышь в холодильнике.
Он зыркнул свирепо, но тут же примирительно сказал:
- Не понимаю, чего ты заводишься.
- Потому что завидно. Тоже хотел в барабанщики.
Пускай гадает, всерьез я это или дразню его.
Юрка решил, что всерьез. Неуверенно сказал:
- Я там спрашивал… можно ли тебе. Но все места уже заняты.
- Врешь, - вздохнул я. - Ты не спрашивал, потому что у меня слух, как у больной курицы.
Юрка мигнул и сжал губы. Я увидел, что светлые полоски вокруг ушей у него порозовели.
- При чем тут слух, это же барабаны… - пробормотал он. - Там правда мест нет… Чего ты?..
Он вздохнул и неловко затоптался (ну, в точности как страусенок Антон, который пришел просить прощенья у слона).
Да, здорово я его подцепил… А может, не надо? Я же не хочу ссориться. А если Юрка скажет: ну и катись ты от меня к чертям! Тогда я как?
Я быстро спросил:
- А с ногой - то что?
По правой ноге у Юрки вниз от колена словно кто - то провел крупной теркой.
- А! - будто обрадовался ов. - Бежал да запнулся на дорожке. Там, где эта дурацкая статуя с веслом. Ка - ак брякнусь.
- До парада заживет, - утешил я.
- До парада нам надо сделать самое главное, - деловито сказал Юрка. - Придумать план, как зажечь искорку.
- Это запросто, - отозвался я, внутренне гордясь. - Это я беру на себя.
Дело в том, что всех нас, «художников», за нашу работу пообещали записать в команду волшебной стражи. Перед началом парада и карнавала мы в серебряных шлемах будем стоять на башне, над разукрашенной аркой. На верхушке башни установят чашу для праздничного огня. Вроде олимпийской. Кто - то из ребят поднимется с факелом и зажжет огонь. Я к наконечнику своего копья примотаю наш стерженек с серебристым порошком и поднесу его к пламени. Других «стражников» я тоже подговорю зажечь на копьях бенгальские огни - тогда на меня никто не обратит внимания. Все решат, что так и надо: праздничный салют.
Этот план я и поведал Юрке. С намеком в голосе: пока вы там занимались вашей музыкой, я времени не терял.
Юрка сказал с одобрением:
- Голова у тебя работает. Только не промахнись там.
Я ответил, что если я такой беспомощный растяпа, пускай Юрка сам все придумывает и делает. Или Янка… Я чуть не брякнул «твой Янка».
Но Юрка сказал миролюбиво:
- Я же ничего, просто предупредил… А Янка… Гелька, он не прибегал?
- Здрасте, я ваша бабушка с Юпитера! Вы же вместе ушли.
- А там нас в разные комнаты развели…
- Никуда он не денется, - сказал я. - Юрка, пошли обедать.
- Без Янки? Мы с ним договорились, что вместе… Пойду посмотрю, где он там…
- А! Ну давай… - сказал я.
И стало мне как - то на все наплевать. И на искорку, и на праздник, и на то, что кругом лето - самое хорошее в жизни время… А еще я вдруг подумал: «Почему все - таки не едет папа? Только из - за работы?»

Но к вечеру настроение у меня наладилось. Мы собрались в «Курятнике» и сидели до звезд. Глеб рассказывал, как он с ребятами в интернате строил из дырявой моторки трехмачтовый фрегат, и как они чуть не потонули на пруду, и как им попало. Ерема что - то мурлыкал своим радиоголосом и при фонарике чертил на мятых листах будущего Ваську. Янка заглядывал ему через плечо и что - то советовал.
Юрка был тихий и непонятно задумчивый…
Потом дни побежали быстро - быстро. Я с «бригадой» мастерил доспехи для сказочных воинов и копья с наконечниками из серебристой пластмассы. Янка с музыкантами репетировал где - то на дальней эстраде в глухом углу парка. Юрка маршировал с барабанщиками. Барабанил он здорово. Я много раз видел, как он шагает на правом фланге второй шеренге, когда строй готовился к параду. Палочки у него просто летали над кожей красного большого барабана. К форме Юрка привык и уже не казался в ней маленьким и хилым. Ловкий он был, гибкий, быстрый такой. В общем, настоящий барабанщик.
Барабанщиков было много - двенадцать шеренг по восемь человек. На аллеях не очень - то развернешься, и случалось, что барабанный грохот раздавался на улицах. Промаршируют по городу - и обратно в парк. И когда они шли по улицам, все радостно вспоминали: скоро праздник!

И наступил праздничный вечер. В сумерках парка взлетели и засверкали разноцветные струи фонтанов.
Мы - «волшебная стража» в шлемах из фольги, с пестрыми щитами и копьями, - стояли на площадке фанерной башни. Вокруг большущего факела. Это был трехметровый серебристый столб, а на нем - узорчатая чаша из латуни. Размером с хороший таз.
С высоты все было видно отлично. Всю главную парковую площадь, которую освещали прожекторы, шеренги трубачей в красных плащах, зрителей, которые обступили площадь кольцом. Кольцо только в одном месте было разорвано: там среди деревьев темнел выход из главной аллеи.
Вот оттуда появились барабанщики.
Они красиво шли, ровно. Все ближе, ближе. Колыхались перья над беретами, разом вскидывались руки над барабанами. И марш их звучал так весело! Потому что это был самый праздничный марш. Его подхватил оркестр, но не очень громко, чтобы не заглушать барабаны.
За шеренгами барабанщиков шла колонна ребят в масках и карнавальных костюмах. Над колонной качались громадные куклы (всякие сказочные звери, колдуны и клоуны), пестрые флаги и шары. Но я туда не смотрел. Я смотрел только на барабанщиков да еще на маленького мальчика - он шел за ними, впереди карнавальной колонны. Мальчик был в красной блестящей рубашке - как огонек. И в поднятой руке он нес факел с оранжевым пламенем. Пламя откидывалось назад, как флажок.
Мне зябко стало, и я весь внутри замер. Потому что вот - вот, через минуту, должно решиться: будет у нас живая искорка или нет?
«Вдруг не загорится?»
Марш барабанщиков казался уже не веселым, а тревожным.
«Ну, не загорится и не надо, - решил я себя успокоить. - Подумаешь, искорка! Ерема что - нибудь другое изобретет, а нам она и не нужна».
Но как это не нужна?
Если не загорится, значит, не бывает на свете чудес и сказочных загадок. Значит, лунная песенка Янки - обман!
И еще… Я верил, что, если добудем искорку, то она сдружит нас троих накрепко - Юрку, меня и Янку. А если нет…
Скорей бы уж!
Барабанщики подходили к воротам, над которыми возвышалась наша башня. Юрка шел, как всегда, во второй шеренге справа. Шел и смотрел вверх, на меня. Словно молча напоминал: «Не прозевай!» Так, с запрокинутым лицом, он и прошагал под башню.
Остальные барабанщики тоже исчезали в воротах - шеренга за шеренгой. Скрылся последний ряд, и перед башней остался мальчик с факелом. Он по лесенке бегом поднялся к нам на площадку - будто огненная бабочка взлетела. Хороший такой мальчишка - маленький, лет семи, но смелый. И веселый - улыбка во все лицо, на носу веснушки светятся…
- Привет! - сказал он нам. Подмигнул и поднес факел к запальному шнуру. Огонь перескочил на шнур и неторопливо побежал вверх. Мальчик сунул факел в приготовленное ведерко с водой и стоял, глядя на бойкий язычок пламени. И все глядели. Огонь добрался до края чаши, спрятался за ним… и над чашей вспыхнула пламенная корона! Сразу где - то грохнуло, взлетели над черными деревьями гроздья ракет, запели фанфары, им отозвались далекие уже барабаны, а толпа закричала «ура», зашумела…
Пестрая колонна с флагами, куклами и шарами растеклась по площади, превратилась в карнавальный хоровод.
Вот и пришла самая важная минута.
- Давайте, - сказал я ребятам. И мы придвинули к огненному краю чаши наконечники копий. На каждом - стерженек бенгальского огня.
Что же они не горят? Старые, испортились? Отсырели?
Но вот разом вспыхнули трескучие огоньки у братьев - Петьки и Романа. И у Оксаны. И у других ребят. Еще, еще… А у меня?
А у меня тоже горит! Ярче других! На кончике копья - ослепительный шарик, а из него летят гроздья белых звезд!
Горит, горит… Но ведь это недолго. Все реже, все мельче белые звездочки. А где искорка? Она зажглась? Как ее увидеть? В глазах - сплошь зеленые пятна от огней.
Да нет, была бы искорка, я бы ее разглядел.
Значит, нет ее…
Все…
- Смотри, у тебя не совсем погасло, - раздался рядом звонкий голос.
Это мальчик - огонек. Он рядом стоял и смотрел вверх.
- Что? - сказал я. - Где?
Замигал. Сильно - сильно.
- Вон, - сказал мальчик. - Светлячок.
И я увидел на острие копья чуть заметную светлую точку.
Что? Правда?!
Какая маленькая…
Я перестал дышать. Осторожно - осторожно наклонил копье. Придвинул к лицу обугленный стерженек. Точка светилась на его верхушке. Но я слишком резко шевельнул копье, стерженек дернулся в сторону, а искорка повисла в воздухе.
Я, не веря, поднес к ней палец. Она не обожгла, не кольнула. Я придвинул к ней, к маленькой, ладонь, тихонько сжал пальцы. Спрятал искорку в кулак. И ощутил в кулаке чуть заметное щекочущее тепло.
- Поймал светлячка, - шепотом сказал мальчик.
- Ага… - сказал я тоже шепотом, потому что осип от счастья.
Остальные не обращали на нас внимания. Лежали животами на перилах и глазели, что делается на площади. Над ней все еще вспыхивали разноцветные взрывы фейерверка. В глазах мальчика горели разноцветные огоньки.
- Спасибо, - сказал я ему.
Он засиял улыбкой. И спросил хитровато:
- А за что?
- Так…
Он вдруг сказал:
- А я тебя знаю. Ты Травушкин из нашей школы. Ты к нам в класс приходил, про сверление Земли рассказывал.
Я правда зимой был у первоклассников, делал им доклад про сверхглубокую скважину, на которой работает папа. Такое мне дали задание. Я ужасно волновался, запинался и на ребят почти не смотрел. Ни одного лица не запомнил тогда.
Но лицо Огонька было знакомо. Очень - очень знакомо.
И я вспомнил! Огонек был в точности как мальчишка с Ереминого снимка.
Может, все это не случайно? Я сказал весело:
- Я тебя тоже знаю.
Нахлобучил на Огонька свой серебряный шлем, положил перед ним щит и копье, а сам побежал вниз.
Искорка в кулаке ласково грела мне ладонь.

ИСКОРКА

С Юркой и Янкой мы еще днем договорились, где встретимся после парада. На полянке позади летнего павильона. Полянка была незаметная, укрытая кустами сирени, поросшая высокой травой. Из травы кое - где торчали каменные раскрашенные гномы. Краска с них пооблезла - гномов забыли в этой парковой глуши.
Когда я пробрался на полянку, там еще никого не было. Стояла теплая, какая - то пушистая темнота. Лишь один далекий фонарь мигал сквозь листья. Зато звезды были громадные…
Я сел в траву, прислонился к твердому гному и разжал кулак. Искорка в темноте засияла ярко и радостно. Я осторожно убрал из - под нее ладонь. Искорка повисла в воздухе, не упала, не улетела от меня.
- Хорошая ты моя… - шепотом сказал я ей.
Зашуршали ветки. Я опять спрятал искорку в кулаке.
- Гелька, ты здесь?
Это появился Янка. С фонариком.
- Выключи фонарик, - сказал я.
Он выключил.
- Смотри, - сказал я. И разжал пальцы.
Янка наклонился близко - близко. Я даже почувствовал на ладони его дыхание.
- Чудо какое… - прошептал Янка. - Не гаснет?
- И не думает.
- Не обжигает?
- Нисколечко… Подержи, если хочешь.
Я оставил искорку в воздухе, потом поднес к ней Янкину ладошку. Искорка послушно села на нее.
- Теплая, - сказал Янка.
- Ага… А теперь попробуй перебросить ее мне. Полетит?
- Ну… пожалуйста.
Янка пустил искорку с ладони, будто крошечную бабочку. Она огненной ниткой прочертила воздух и остановилась передо мной. Я посадил ее на мизинец.
- Она никуда от нас не улетит, - уверенно сказал я.
- Потому что наша, - отозвался Янка. - В ней же наша кровь…
Ворча и цепляясь барабаном, выбрался из кустов Юрка. Мы показали ему искорку. Он притих, подержал ее на ладони.
- Смотри, как она слушается нас. Она живая, - сказал Янка. - Ну - ка, пусть она летит ко мне…
Мы долго стояли кружком на темной поляне и перебрасывали друг другу искорку. Она летала между нами, будто крошечный светлячок, и садилась то на ладонь, то на кончик пальца.
Наконец Юрка сказал:
- Жалко, что нельзя сейчас испытать ее. Никакого колесика не догадались взять.
- Завтра испытаем, - успокоил Янка. - И так видно, что она такая… настоящая.
- А у кого она будет до завтра? - ревниво спросил я.
- Ты зажег, у тебя и будет, - великодушно решил Юрка. - Янка, ты не против?
- Нет, конечно, пожалуйста… Только нельзя ее все время в кулаке носить. Давайте ее вот сюда. Я нарочно принес.
Он показал пробирку - гораздо меньше той, в которой делали порошок. Толщиной в карандаш, длиной со спичку. Скорее, ампула, а не пробирка.
- Сюда ее посадим, пробкой закроем…
- А если задохнется под пробкой? - испугался я.
- Мы же не глухую сделаем, а чуть - чуть…
Искорка висела в воздухе. Мы надели на нее ампулу - будто накрыли бабочку стеклянным сачком. Для пробки Янка скатал из травы шарик…

Я не стал откладывать испытания до утра. Дома я выволок чемодан со старыми игрушками, достал из него модель гоночной машины «Барракуда». Раньше в ней был двигатель с микроэлементами, но я давно его распотрошил. А машину не выбрасывал, мне ее папа подарил, когда семь лет исполнилось…
«Барракуда» лежала на полу вверх колесами, а я ломал голову: как приспособить искорку к оси? Сверлить стальной стержень было нечем… А может, спрятать искорку прямо в колесе? Отвинтить колпачок и вот сюда… Я коснулся ампулой колеса.
Вернее, даже не коснулся.
Я не успел задеть его, как задний мост у машины взревел. Колеса завертелись так, будто к ним подключили мотор от настоящей «Барракуды»!
- Геля! Что за шум! - тут же завелась за дверью тетя Вика. - Давно уже пора спать.
- Да пусть поиграет, - сказала мама.
- Ах да, конечно…
А я сидел на полу и смеялся. Колеса вертелись все тише: искорка снова была у меня в кулаке.
И почему - то мне представилось: идет по улице важный Ерема, а перед ним скачут двое - веселый роботенок Васька с задранным носом и мальчик - огонек в алой рубашке…

КЛОУН

Проснулся я поздно. Сквозь березы светило в комнату солнце. Я дотянулся до стула с одеждой, достал из - под майки заткнутую травяным комочком ампулу. Испугался на миг: погасла?
Искорка при свете дня была еле заметна. Можно подумать, что просто крошечный блик в стекле. Но я поднес ампулу к «Барракуде», и у той опять бешено рванулись колеса.
Я опять сказал искорке:
- Хорошая ты моя…
Где - то играл оркестр: в городе уже разворачивался новый праздничный день.
Пришли Юрка и Янка. Янка со скрипкой, в своем желтом костюмчике с бантиком. Юрка в форме и с барабаном.
- Ну? - нетерпеливо сказал Юрка. - Небось уже пробовал?
Я с удовольствием показал, как вертятся колеса «Барракуды». Юрка расцвел. Янка тоже заулыбался.
В комнату заглянула тетя Вика.
- Геля! Смотри, мальчики какие красивые. А ты опять…
- Я дам ему белую рубашку со звездочками, - сказала мама.
Я обрадовался. Не потому, что на плечах блестящие звездочки, как у скадермена, а потому, что нагрудные кармашки с клапанами. Удобное место для ампулы с искоркой.

Сначала мы прибежали в «Курятник». Надо же обрадовать Ерему и Глеба! Но вагон оказался пуст. У косяка, на ржавом гвозде, висела записка: «Я ушел в магазин за бумагой. Будет время - найду вас в парке. Ерема почему - то не ночевал. Глеб».
Судя по всему, Глеб не очень - то верил, что искорка получится. Вчера в парк не пришел, отговорился, что надо много чего написать, пока не забыл. Сегодня тоже вот не дождался нас… А куда девался Ерема?
Гадать было некогда, мы торопились в парк.
…С утра в парке намечались разные состязания и концерт. Юрка должен был барабанить при всяких церемониях на стадионе, а Янка играть. Мы договорились, что встретимся с Юркой в двенадцать на лужайке с гномами, и я пошел слушать Янку.
Концерт проходил на окруженной высокими кленами площадке.
Я сел в третьем ряду и около себя занял еще два места - раздвинул руки и уперся в скамью ладонями.
Потому что народу полно, а Янке после выступления где - то надо сесть, да и Юрка может прибежать пораньше…
Выступлений было много. Пели хором и поодиночке, стихи читали, фокусы показывали. Один мальчишка даже с дрессированным котом выступал: толстый серый кот кувыркался и ходил по натянутой веревке. Все веселились.
Но концерт шел долго, кое - кто утомился, а солнце поднялось выше самых высоких деревьев и крепко жарило плечи и макушки. Зрители начали отвлекаться и галдеть. Я испугался, что Янку слушать не будут.
И правда, когда он вышел на эстраду, над рядами висел гул. Я чуть не заорал: «Да тише вы!» Но Янка не стал дожидаться тишины. Вскинул к подбородку скрипку, и она пропела тревожно и резко: «Та - а, та - та!»
И сразу упало молчание.
Янка заиграл всем знакомую песенку:

На планете Сельда
Дни стоят хорошие,
Брызжет, брызжет солнышко
В заводи речные.
На планете Сельда
Жили - были лошади - Умные и добрые,
Только не ручные…

Скрипка играла так, будто слова выговаривала. Кое - кто даже подпевать начал. Но Янка перешел на другую песню:

Желтый месяц висит
Над уснувшим прудом,
И журчит у плотины вода.
Мы вернулись сюда,
В этот край, в этот дом
Навсегда, навсегда, навсегда…

Эту песню любит мама. Я вспомнил, как мы с мамой и папой сидели у костра. Я был тогда крошечный, пятилетний. Высоко - высоко качались мохнатые головы сосен, и казалось, что звезды среди них плавают туда - сюда. Костер стрелял красными угольками, а мама пела. И было это на Юрском полуострове, под Ярксоном, где скважина, - мы туда один раз летали с мамой вместе…
Что же все - таки со скважиной? При чем тут теория параллельных пространств? Она совсем не про это… Хотя, кто знает, что может случиться на страшной глубине? Я помню, как отец говорил: «К звездам летаем, а до нутра матушки - планеты нашей добраться до сих пор не сумели. Она нам это припомнит когда - нибудь…»
А может, дело не в матушке - планете и не в скважине? Может, отец просто не захотел приехать? И не приедет совсем? Почему тетя Вика сказала тогда маме странные слова: «Я даже не знаю, кто я теперь…»?
Кто? Уже не родственница?
Тьфу, какая чепуха в голову лезет…
А если не чепуха?
Если я буду, как Юрка, без отца?..
Юрке легче: он своего отца никогда не знал… Только легче ли? Что значит «легче», если одиночество?..
Глеб правильно написал про одиночество.
Вроде бы все хорошо в жизни, а почему тогда у многих грустные глаза? У мамы, у Юрки, даже у тети Вики? И у Глеба…
Ну, то, что у Глеба, - это понятно…
Янка, словно вспомнив о Глебе, заиграл «Вечернюю песенку» - он теперь хорошо ее знал. И этой песенкой закончил игру.
Все захлопали. Сперва не сильно, а потом громче, громче. И я захлопал. Хотя, по правде говоря, мне больше нравилось, когда он играл в вагоне. Но все равно молодец Янка!
Я хлопал и совсем забыл, что надо беречь соседние места. Когда спохватился, с двух сторон уже сидели какие - то девчонки. Я с досады чуть не треснул каждой по шее и стал выбираться из рядов. Вышел на лужайку рядом с эстрадой. Замахал Янке, чтобы он бежал ко мне. Но на эстраду выскочили два клоуна - рыжий и белый, они задержали Янку. Белый клоун затряс над колпачком ладонями и женским голосом закричал:
- Дети! Внимание! Дети!.. Янка играл замечательно! За это ему вручается праздничный почетный диплом! И подарок!
Янка смущенно затоптался. Ему дали блестящий лист и плоскую красную коробку. Наверно, с конфетами. Он быстро наклонил голову, шевельнул губами: видимо, сказал «спасибо». И пошел с эстрады. Я опять замахал ему: давай сюда! Он заметил, кивнул.
Но тут клоун снова закричал:
- Дети! Пока готовятся наши танцоры, мы успеем наградить еще нескольких ребят! Пусть поднимется на сцену Геля Травушкин!
Кто? Я?
Зачем? Я же не артист…
- Геля!.. Дети, среди вас есть Травушкин?
Знакомых было много. Из рядов закричали клоуну, что «тут он», а мне: «Гелька, давай! Копейкин, жми на сцену!»
Я пожал плечами и пошел.
Рыжий клоун захлопал растопыренными ладонями, а белый взял меня за руку и радостно объявил:
- Геля Травушкин прекрасно потрудился во время подготовки праздника. Замечательно потрудился! Давайте поблагодарим его за это!..
Зачем это он? Разве я лучше других? Все работали, все ходили перемазанные краской и клеем. Я хотел сказать об этом, но ребята захлопали, зашумели, а клоун закричал:
- Поэтому Геля Травушкин тоже получает диплом и подарок! Диплом - вот он, а подарок очень большой. Пусть Геля пройдет вон в ту дверь и там получит свою награду!
Я пробормотал «спасибо» и пошел к дверце в глубине эстрады. Было ужасно неловко, но и любопытно было: что за подарок? И даже мелькнула мысль: «Может, я в самом деле немножко лучше других работал?»
За дверью оказалась фанерная комнатка. Но подарка мне там не дали. Там переодевались для танца девчонки. Они завизжали и вышибли меня вон. Хорошо, что не на сцену, а в другую дверь - в кусты позади эстрады. Я выбрался из кустов и ошарашенно помотал головой. Вот так подарочек! Что это, карнавальная шутка? Ничего себе шуточки…
Я очень разозлился. Скомкал захрустевший диплом и закинул в кусты. И тогда из кустов появился еще один клоун. Вышел легко, незаметно как - то, даже веточки не шелохнулись. Он был в желто - красном балахоне и в маске. Маска - такая веселая рожа, губы растянуты в широченную улыбку и похожи на жирный красный полумесяц.
- Это ты Геля Травушкин? - спросил клоун воркующим голосом из - под маски.
- А что вам надо? - ощетинился я. Потому что хватит с меня шуток.
- Тебя надо, голубчик! - обрадовался он. - Пойдем.
- Куда?
- За подарком, конечно!
Он взял меня за локоть красной плюшевой перчаткой. Я вздохнул и пошел. Стало жаль диплом, но тут же я подумал: «Потом найду и разглажу».
Клоун повел меня по узенькой заросшей аллейке. Идти по ней вдвоем было тесно, царапались ветки, но я стеснялся сказать «отпустите». Мы пришли к старой кирпичной будке, вроде водокачки. Клоун толкнул дощатую дверь и промурлыкал:
- Входи. Здесь подарочная кладовая.
Окон в будке не было, у потолка сияла белая лампа. Под лампой блестел обитый металлом длинный стол. А на его дальнем краю стояла… Вот это да! Там стояла серебристо - голубая модель марсианского шагающего вездехода «Кентавр - супер»!
Не игрушка, а именно модель. Копия. Большая, в полметра высотой. Я такую видел в Музее Звезд, когда ездили на экскурсию в Южный Пояс городов.
Клоун подтолкнул меня к столу и шелестящим голосом сказал:
- Она твоя… Она управляется мыслью. Вернее, импульсами желаний. С помощью этих приборов. - И он ловко надел мне на запястья широкие кожаные браслеты. На браслетах оказались черные металлические диски размером побольше часов. Тяжелые…
- Пойдем, Геля Травушкин…
Клоун усадил меня на табурет напротив модели. Придвинул к самой кромке стола - так, что я уперся в нее грудью. Руки мои он вытянул вперед и положил на стол. Диски на браслетах звякнули о металл.
Стол был холодный. На голых руках сразу высыпали пупырышки. Металлический край леденил грудь сквозь рубашку. Я вздрогнул и почему - то оглянулся на дверь. Она была закрыта.
- Слушай, Травушкин…
Клоун стоял рядом с «Кентавром». Маска его улыбалась изо всех сил. Было неприятно видеть широкий неподвижный рот, когда слышишь разговор.
- Сосредоточься, Травушкин.
- Холодно…
- Ничего, ничего. Сосредоточься. Прикажи машине двигаться. И она пойдет!
Я вздохнул, поежился и сосредоточился. Приказал Кентавру: «Иди! Ко мне!» Даже представил, как он идет.
Но «Кентавр» не двигался.
- Не работает, - сказал я.
- Сейчас, сейчас…
Клоун, подпрыгивая, обежал вокруг стола и опять подскочил к модели. Поднял крышку кожуха.
- А! - сказал он. - Ба!.. Да она без двигателя! Ну… это ничего. Это ведь не беда. Верно, Травушкин? - В прорезях маски странно шевельнулись и заблестел его голубые глазки. Клоун осторожно пошел ко мне. Встал сбоку. Повторил, воркуя:
- Это не беда, Геля… Ведь у тебя есть искорка .
Я вздрогнул. Даже дернулся назад. Но браслеты прочно держали мои руки на столе. Примагнитились, что ли?
- Пустите! - сказал я.
Клоун прошелестел надо мной:
- Но ведь искорка есть?
- Какое вам дело?! Она не для этого нужна!
- Она совсем не нужна, - возразил Клоун. - Тебе не нужна и твоим приятелям. Подари ее нам.
- Кому вам?
- Ну… мне.
- Зачем?! - крикнул я, пытаясь освободить руки.
- Подари… А мы подарим тебе вездеход. Не такой, а настоящий. Ты будешь ездить на нем в школу…
- Нет! - крикнул я и рванулся изо всех сил. Но браслеты держали мертво.
- Подари… Мы ничего плохого с ней не сделаем. Просто нам нужен образец. Я напружинил все мускулы. Пятками уперся в пол дернул руки так, что они чуть не вырвались из плеч. Но браслеты не шелохнулись. И так мне жутко сделалось…
- Пустите меня сейчас же! - отчаянно сказал я и стиснул зубы, чтобы не разреветься.
Он приподнял плечи. Сказал с каменистым хрустом в голосе:
- Разве я тебя держу? Иди, Геля Травушкин… Только подари искорку.
Кто он такой? Сумасшедший? Ампула лежала у меня в нагрудном кармашке, под клапаном. Этот псих может ее просто - напросто отобрать. Или не догадывается? Или не смеет?
Он будто услыхал мои мысли. Сказал опять с шелестом:
- Ты должен подарить ее сам. Только сам .
- Нет, - выдохнул я, дрожа от страха. И от холода. Стол сделался просто ледяным. Я пошел на хитрость:
- Что вы, сами не можете сделать, что ли? Есть рецепт…
- Не можем, Травушкин, - прошуршал он, будто песок просыпал. - Что - то мешает. Не тот состав, она же на крови… Геля Травушкин, подари искорку.
- У меня ее нет!
- Неправда, Геля. Подари… Это очень просто. Скажи «дарю», и она сама вот сюда… - Клоун протянул мне плюшевую растопыренную лапу. - Одно словечко. Ну?
Он согнулся, наклонился надо мной совсем низко. Я увидел на маске вмятины, царапинки, застывшие подтеки лака. И шевелящиеся глазки - бледно - голубые, с розовыми прожилками на белках. Маска смеялась мертво и безжалостно.
- Уходите! - заорал я. - Кто вы такой?! Снимите маску!
Он быстро отошел. Будто испугался.
- Снимите маску! - снова крикнул я.
- Зачем?
- Снимите сейчас же!!
- Это не маска, - сухо сказал Клоун. И… я увидел!. Угол красного рта у него двинулся. По лаку пробежали трещинки. Нарисованные брови тоже шевельнулись. Или показалось?
Это, наверно, сон!
Клоун протянул руку и с перчатки на стол уронил шмеля.
Я обмер. Я перестал чувствовать холод. Это был шмель - чудовище. Величиной с грецкий орех. Его покрывала свинцово - серая жирная пыль. Шмель приподнялся на мохнатых лапах и пошел к моей левой руке. Прямо к руке! Он шел, и лапы его громко скребли по металлическому листу. И обвисшее брюшко скребло. И за ним тянулся маслянисто - свинцовый след.
Я понял, что отчаянно завизжу. И это будет не просто визг, с ним вырвутся слова: «Не надо! Возьмите ее! Дарю! Дарю!» И потому я опять сжал зубы - изо всех сил. Хотел зажмуриться, но не смог. А шмель шел, шел…
Ну за что меня так? Что я сделал? Не надо!
Шмель заполз мне на браслет. Я сквозь толстую кожу почувствовал, какой он тяжелый. Свинцовый… Сейчас он страшной лапой своей ступит мне прямо на руку…
Такой жути не бывает наяву. Я сейчас проснусь! Скорее!..
И грохнули барабаны.
Они ударили за кирпичными стенами, отдаленно и глухо, но шмель съежился и тяжелым орехом скатился с браслета.
Клоун тоже съежился. Отскочил от стола, сел у стенки на табурет. Согнулся, обхватил себя за колени. Я рванулся…
Я рванулся к барабанщикам! К Юрке! Браслеты не держали. Я отлетел к двери, грохнулся об нее спиной. Дверь зашаталась. Я вскочил, трахнул по доскам ногой, они вылетели, и я вылетел за ними.
На солнце! На свободу!
- Юрка!! - Я помчался через кусты, через цветники.
- Геля! Что с тобой?
Я увидел Марфу Григорьевну. Она держала большущего надутого слоненка.
- Геля, мы тебя ищем! Вот подарок…
Я кинулся туда, где мелькали за ветками голубые накидки и грохотали красные барабаны.
- Юрка - а!!

ПИСЬМО ЕРЕМЫ

Я догнал барабанщиков. Они шагали по аллее от стадиона к площади. Путаясь ногами в траве, я побежал по обочине. Увидел Юрку.
Барабанщики били походный марш. Сквозь рокочущие удары Юрка не слышал меня. Я, задыхаясь, пошел рядом, дернул его за коротенький плащ. Юрка сбился, гневно оглянулся на меня:
- Рехнулся? Не суйся под ноги!
Я чиркнул ребром ладони по горлу: «Ты нужен! До зарезу!»
- Иди на поляну, я сейчас! Иди!
Я отстал. Оглянулся. Марш барабанщиков быстро откатывался за деревья, и стали слышны другие звуки: голоса, музыка. И даже кузнечики в траве. И недалекие шаги.
«А если это опять Клоун?» - подумал я. Но не очень испугался. Теперь казалось, что жуткая встреча с Клоуном произошла давным - давно. Потому что слишком уж неестественный был случай. Как страшный сон, от которого просыпаешься среди ночи и минуту лежишь, замерев, а потом… потом страх быстро тает и все делается, как всегда. Слышишь: часы пощелкивают, Дуплекс чешется за открытым окном, в своей будке; бабушка вздыхает и кашляет наверху. Все настоящее, привычное, и места для страха в этом мире просто нет.
Может, и сейчас был сон? Или чья - то глупая шутка?
Но кто из взрослых будет так шутить? На запястьях до сих пор следы от жестких браслетов…
А если не взрослый? Если Клоун - это мальчишка большого роста: в ширину да в высоту вымахал, а ума не набрался!
А магнитные браслеты?
И шмель!..
Я опять задрожал как от холода, и оглянулся. Но кругом было солнце. Мимо пробегали беззаботные мальчишки и девчонки. Проехал по аллее фанерный автомобильчик на велосипедных колесах, в нем хохотали трое малышей, одетых поросятами, и щелкал пластмассовой челюстью косматый волк.
Я потрогал карман: ампула с искоркой была на месте. Я вздохнул, потер запястья и пошел на нашу полянку. Там я сел, привалился спиной к каменному гному и стал думать, как все объясню Юрке.
Юрка пришел очень быстро. Сердитый. У него опять была до крови ободрана нога.
- На том же месте, - зло сказал он. - Заколдованное оно, что ли? Там, где эта дурацкая фигура с веслом стоит… Платок есть?
У меня, к счастью, был: мама утром положила в карман. Я молча протянул платок Юрке. Он стал промокать им кровоточащие царапины. А сам все оглядывался, прислушивался к рокочущим вдали барабанам. И понял, что он еще всей душой там, в блестящем строю барабанщиков, где свой строгий праздник, своя красота, своя жизнь. И где для меня места нет…
- Ну? - сказал наконец Юрка.
- Там… какой - то псих. Клоун… Пристал и говорит: «Подари искорку»… Хотел отобрать…
- Но ты не отдал? - вскинулся Юрка.
- Нет, конечно! Только он…
Про что сперва рассказать? Про шмеля? Юрка презрительно дернет щекой: - «Опять козявки испугался…»
Надо все по порядку. Но Юрка нетерпеливо смотрит назад.
Он сказал недовольно:
- Подумаешь, Клоун! Что ты так его боишься?
Он решил, что я испугался мальчишки с улицы Речного флота! Там есть один такой вредный тип, семиклассник по кличке Клоун.
- Да не тот! Этот гораздо больше!
Юрка сморщил лоб.
- А откуда этот клоун узнал про искорку? Ты, наверно, болтал направо и налево?
- Ты, наверно, сам болтал! - взвился я. - Вместе с Янкой!
- Чего ты на Янку - то зря… - хмуро сказал Юрка.
- Потому что…
«Потому что Янку ты выслушал бы до конца. Не дергался бы от нетерпенья». Но я не стал это говорить. Отвернулся.
- Знаешь что? Давай искорку мне, - предложил Юрка. - А, черт… На этой дурацкой форме ни одного нормального кармана.
Он врал: форму дурацкой он не считал, она ему нравилась. Но был он в ней не такой, как в прежние времена. Не тот сердитый, насмешливый, но все равно лучший друг Юрка. Другой…
- Не дам я тебе искорку. Не ты зажигал, - тихо сказал я.
Юрка не разозлился. Миролюбиво посоветовал:
- Тогда спрячь дома. А к трем часам принеси в вагон. Там разберемся.
- Сам знаю, - буркнул я.
- Эх ты, Гелька ты Гелька… - вдруг вздохнул он.
Я вскинул глаза. Потом встал.
- Ты еще скажи «Копейкин»…
Юрка быстро улыбнулся:
- Не скажу… Ну, до встречи в «Курятнике».
Он положил мятый платок на голову гнома и ушел с поляны. Я подумал и медленно двинулся следом. Просто не знал, что делать. Шагов через десять я увидел на тропинке барабанную палочку. Поднял ее, покачал в руке - легонькую, точеную.
Юркина? Потерял? Как же барабанщик без палочки?
Я выскочил на аллею, кинулся вдоль цветников туда, где не умолкали барабаны. Что - то зацепило мою ногу, я полетел и плашмя проехался по мелкому гравию.
Вскочил…
За что я запнулся? Ничего на аллее не было, ровненько все… Кажется, кто - то хихикнул. Я со злостью огляделся. Но кругом ни души. Только гипсовый гребец - физкультурник стоял на покрашенном белилами постаменте. Он небрежно изогнулся, опираясь на тонкое весло. Смотрел поверх деревьев и - мне так показалось - нахально улыбался белыми губами.
«Ах ты, гад!» - Я от досады и от боли просто взбесился. И с размаха швырнул в болвана палочкой.
Палочка пошла странно - петлями, как бумеранг. Но попала! Головкой клюнула гребца в плечо. И… он треснул!
По гребцу разбежались черные щели, упало весло с отвалившейся рукой, посыпались куски гипса. Часть шеи вывалилась, и открылся железный стержень.
Я перепуганно мигал несколько секунд, потом рванул через клумбы - подальше от места преступления! Не хватало еще, чтобы меня поймали за разбивание скульптур! Как Ерему…
Кто же знал, что этот гипсовый дурак такой хилый?
Я остановился у фонтана с чугунными цветами и каменными лягушками. Сел на край бассейна, вытащил платок с бурыми пятнами, промыл ссадины на левом локте. И подумал, что мне еще повезло: я пострадал меньше Юрки.
А пробирка не разбилась?
Нет, вот она, целая. Искорка на месте, хотя еле видна при солнце.
Я застегнул карман…
- Травушкин!
Звонкий такой голосок. Я оглянулся. Рядом стоял вчерашний знакомый, мальчик - огонек. Он был не в алой рубашке, а в синей матроске, но я его сразу узнал. Он улыбался. И я улыбнулся, несмотря на боль от царапин и ушибов. После всех неприятностей было так хорошо увидеть веселого Огонька.
- Тебе письмо от Еремы! - Огонек протянул свернутый в четвертушку лист. - Он меня встретил и говорит: «Знаешь Травушкина? Разыщи его, дело срочное, а я ковыляю медленно…»
Я сразу понял Еремину хитрость: он, бедный, мучится от нетерпения, хочет скорее узнать, получилась ли искорка. А в парк, где он когда - то нахулиганил, идти не решается.
- Разве ты знаком с Еремой? - спросил я.
Огонек улыбнулся еще шире:
- Ага… Он мне много раз игрушки делал… Я побежал!
- Ладно. Спасибо…
Что же пишет Ерема?
Я развернул лист и увидел раздерганные строчки:
"Биригитес их они не люди Приход ити вва гон я расскажу я узнал Эрема".
Я взглянул на Огонька, но тот был уже далеко. Помахал мне рукой.
Я перечитал записку. Почти ничего не понял, но стало опять зябко и неуютно. Ерема никогда не шутил и никогда не тревожился зря. Что - то случилось.
От парка до станции недалеко. Сначала - на холм, где ретранслятор, а оттуда - вниз.
И я побежал!
Я не успел…

Часть четвертая. ГДЕ СХОДЯТСЯ РЕЛЬСЫ

ОТКРЫТИЕ

На пустыре за путями, у вросшего в землю бетонного блока мы вырыли яму. Сложили в нее искореженные обломки. Засыпали, а сверху настелили дерн.
- Давай пиши, - сумрачно сказал мне Юрка. - Ты кистями работать привык…
Он дал мне кисточку и банку с черной несмываемой краской.
- Только не надо, что он был робот… - попросил Янка.
Я вывел на бетоне:

ЕРЕМА
Погиб 6 августа 210 г.к.э.

Вот и все. Я размахнулся и бросил банку далеко в траву. Отошел, чтобы ни на кого не смотреть мокрыми глазами. Все молчали. На станции весело играло радио, а в парке оркестр.
- А я - то хотел с ним пойти бродить по белу - свету, - сказал сзади Юрка.
Я обернулся. Юрка дернул щекой и сказал снова:
- С ним да еще с Васькой…
- Не будет никакого Васьки, - вздохнул Глеб и стал сердито лохматить волосы.
Янка сидел на корточках у бетонного блока и разглаживал на дерне травинки.

Ерема погиб за час до того, как я сюда прибежал.
Он шел через пути к вагону. По ближней от вагона колее мчался электровозик технической службы. Ерема остановился метрах в двух от рельсов, чтобы пропустить его. Все это было у Глеба на глазах. Ерема стоял спокойно, на электровозик даже не смотрел. Когда машина проносилась мимо Еремы, из нее высунулось что - то длинное и тонкое - то ли рельс, то ли грузовая стрела. Концом она ударила Ерему в спину, и он взлетел высоко в воздух… А падал уже отдельными кусками.
Глеб оттащил обломки с рельсов и с полчаса сидел над ними, ошарашенный и беспомощный. Сделать ничего было нельзя - голова Еремы оказалась разбита вдребезги… Глеб вскочил и яростно бросился к начальнику станции. Тот сперва перепугался до немоты. Потом стал орать, что никаких электровозов на станции не было и быть не могло. Начал куда - то звонить, с кем - то ругаться. А Глеб понял, что все бесполезно. Кого винить, с кого спрашивать за Еремину гибель?
Ведь Ерема не был человеком. Ни документов у него, ни жилья в городе, ни должности. Если смотреть по закону - он был вообще никто. И даже ничто. Он не мог считаться даже машиной, потому что все машины где - то записаны, имеют номера и технические паспорта. И кому - то принадлежат. Ерема ничего не имел и принадлежал себе. А так не положено. Значит, Ерема был просто беспризорной кучей электронного хлама. Так начальник и заявил Глебу. Он вообще - то был добрый дядька, но сейчас, видимо, думал только про одно: чтобы не очень попало за происшествие.
Глеб вскипел и сказал, что Ерема был умнее всех начальников станций, вместе взятых. Начальник ответил, что это возможно. По крайней мере, он, начальник станции Старые Горы, действительно лысый дурак: позволил какому - то беспаспортному проходимцу и мальчишкам (за которыми совсем не смотрят родители!) устроить в вагоне ночлежку. А теперь из - за этого неприятности. Шастают по рельсам! Хорошо, что пострадал железный болван, а не живые люди. Хватит! Если Глеб к утру не очистит вагон, начальник явится туда с патрулем транспортной спецохраны.
Глеб сказал, что спецохрану вместе с начальником он видел в белых тапочках.
Но было ясно, что с вагоном надо прощаться.
Это не очень огорчило нас. По сравнению с Ереминой гибелью это была такая ерунда.
Ерема, Ерема… Кажется, сейчас поднимемся в вагон, а он сидит, скрючившись над сундуком, чертит своего Ваську.
Мы забрались в «Курятник». Не было Еремы. Только похожий на Огонька мальчик смеялся на фотоснимке - он - то ничего не знал. Глеб подошел к снимку, оглянулся на нас. Неловко попросил:
- Можно, я этого пацана себе возьму?
- Бери… - сказал Юрка, не пряча мокрых глаз. Мы с Янкой кивнули.
Глеб убрал снимок в свою обшарпанную сумку. Я сказал ему:
- Ты можешь к нам перебраться, в мою комнату. Я с мамой договорюсь.
- Там видно будет, - откликнулся он. - До утра время есть… - И открыл Еремин сундук.
Мы подошли.
В сундуке лежали разные железки, мотки проводов, желтые пластины с блоками памяти от вычислительных машин, лампы, трубки… Детали будущего Васьки. Глеб вздохнул и хотел опустить крышку. Янка осторожно придержал ее.
- Смотри - ка… Это зачем?
В отдельной картонной коробке лежали блестящие линзы. Разные - величиной от пятака до блюдца.
- Наверно, для Васькиной оптической системы. Для зрения… - неуверенно сказал Глеб.
Янка помолчал и виноватым шепотом проговорил:
- Я подумал, что… давайте возьмем по стеклышку на память о Ереме… Они ведь сейчас все равно ничьи.
- Давайте, - сказал Глеб.
Мы, не толкаясь, не споря, выбрали по линзе.
Я взял очень выпуклую, очень чистую и очень тяжелую. Размером с донышко большого стакана. Отошел с ней, сел в дверях «Курятника», опустил наружу ноги, прислонился к теплому косяку.
Посмотрел через линзу на белый свет.
Белый свет в стекле был маленький и перевернутый. Бетонный блок, под которым зарыли Ерему, выглядел серой точкой.
Я навел стекло на ноготь. Он стал громадный, как розовая лопата. Засохшая царапинка на большом пальце сделалась похожей на модель горного хребта. Я поводил глазами: что бы еще увеличить? По доске рядом со мной шла черная букашка величиной с точку. А под стеклом оказалось такое рогатое страшилище! Я прямо вдавился в косяк…
Хорошая линза. Я покачал ее на ладони. Солнце отразилось в выпуклом стекле крошечной искоркой…
Искорка!
Я торопливо достал ампулу. Отошел с ней в самый затененный угол «Курятника». Огненная точка неподвижно сияла. Мне стало жаль ее, осиротевшую: не будет для нее веселого роботенка Васьки. Я погладил ампулку, будто крошечного беспризорного котенка.
Потом поднес к ней стекло.
Под линзой вспыхнуло огненное пятно. Я двинул стекло туда - сюда, чтобы поймать резкость. И наконец увидел…
Это был светящийся диск чуть больше копейки. Но не ровный, не гладкий. У него оказались размытые края, а пламя и свет разбегались от центра лохматыми завитками. Я смотрел и не верил. Но это было. Мне вдруг показалось, что я не в вагоне, а в черной бесконечной пустоте, лечу куда - то…
Потому что я не раз листал дедушкины атласы и видел на черных листах снимки ярких спиральных галактик.

ГАЛАКТИКА

Мы выпустили искорку из ампулы, и она повисла в метре от пола. Никуда не улетала и не двигалась. Мы рассматривали ее через линзу со всех сторон: и прямо, чтобы разглядеть спиральные вихри света; и с ребра, когда она делалась похожей на крошечное веретено.
Мы тихо дышали и молчали. Наконец Янка отдал линзу Юрке и прошептал:
- Значит, она галактика…
- Да ну… - с сомнением отозвался Юрка.
Мне стало обидно за искорку.
- Почему «да ну»?
- Такая маленькая…
Янка выпрямился. Сказал негромко, но звонко:
- Почему же маленькая?.. Ребята!.. Для космоса что значит маленький или большой? Космос - то все равно бесконечный. Верно, Гелька?
Он впервые так обратился ко мне: за поддержкой. Не к Юрке, а ко мне. Я глянул на Юрку мельком, но с победой.
- Да, - сказал я. - Если в космосе бесконечная бесконечность, как с ней что - то сравнивать? Это просто глупо.
- Ну конечно! - тут же взъелся Юрка. - Ты один у нас умный, в дедушку профессора.
- Юр… - сказал Янка.
- А чего… Я не сравнивал ничего с вашей дурацкой бесконечностью. Я сказал, что эта искорка крошечная, а галактики… сами знаете какие…
- Мы же не все их знаем, - возразил я. - Знаем только громадные, которые в телескопы видны. А может, они всякие бывают. Может, вот таких еще больше на свете.
- Это, выходит, мы, как господь бог, создали целую галактику? - насмешливо спросил Юрка. Он забрался на верхнюю полку и теперь сидел, качая ободранной ногой.
Глеб взял стекло, опять посмотрел на искорку.
- Едва ли мы ее создали. Наверно, просто открыли для себя. Приблизили к себе. Из пространства…
- Как это? - спросил я.
- Вот уж не знаю, «как это», - улыбнулся Глеб. - Тут сплошное космическое колдовство.
- Мало нам нашей Галактики, - сумрачно сказал сверху Юрка. - Начали другие выуживать из космоса…
- Ребята… - Янка всех обвел обеспокоенными глазами. - Я сейчас подумал… А может, она и есть наша …
- Как это? - опять спросил я.
А Глеб возразил:
- Едва ли… Ты хочешь сказать, что получилась маленькая модель, образец?
«Нам нужен образец», - вдруг вспомнил я Клоуна и обжегся резкой, болезненной тревогой.
- Ребята! Я хочу рассказать…
- Подожди, - поморщился Юрка. - Пусть Янка объяснит. Как это «наша»?
- Не модель, - сказал Янка. - Просто наша Галактика. Та самая, в которой живем. Она вот, вокруг… - он оглядел вагон, словно был среди космоса. - …И она вот. Одна и та же…
Юрка сердито качал ногой. Глеб нерешительно улыбался. Я… я начал догадываться, про что говорит Янка. Потому что про это куча всякой фантастики написана. «Легенда о синем шарике», «Солнышко в ладонях», «Звезды под микроскопом»… Но не только фантастику я читал.
- В «Технике юных» тоже про это писали, - вспомнил я. - Некоторые ученые считают, будто бесконечно большое и бесконечно маленькое - это одно и то же. Что они где - то в бесконечности сливаются.
- В бесконечности ведь, а не в нашем драном «Курятнике»… - отозвался Юрка.
- Юрик, - сказал Глеб. - Ну, если нам хочется верить, что в наших руках наша Галактика, разве тебе жалко?
Юрка прыгнул с нар. Прямо в лучи вечернего солнца, которое било из - за дальних тополей в раздвинутые двери вагона…

Теперь, когда я думаю про Юрку, я чаще всего вспоминаю его именно таким. Как он стоял тогда в горизонтальных оранжевых лучах. Весь какой - то натянутый, будто каждая жилка в нем звенела, как струны под Янкиным смычком. Он по - прежнему был в форме барабанщика, только без берета и без накидки. Блестели галуны и аксельбанты. И глаза Юркины блестели, отражая оранжевое солнце.
- Если это правда она, - сказал Юрка незнакомым звенящим голосом, - тогда что? Вы понимаете? Значит, она вся замешана на крови!
Мне на секунду показалось, что лучи стали совсем красными. Даже вздрогнул.
- А разве нет? - тихо спросил Глеб. - Сколько было войн, восстаний и бед…
- Нет, - встревоженно откликнулся Янка. - Это же только на Земле они были, а не во всей Галактике.
- А что мы знаем про Галактику? - усмехнулся Глеб.
- Но скадермены же не нашли ни одной живой планеты. Люди - только на Земле, - сказал я.
- Скадермены… - сердито бросил Юрка. - Ты мне про скадерменов не рассказывай. Я теперь про них знаю больше всех вас. Что они успели открыть? Несколько шариков, не пригодных для людей. А в Галактике, может, миллионы планет с людьми…
Я посмотрел туда, где в стороне от лучей, в полутемном углу теплилась наша искорка. Миллионы планет в ней? Люди? И может быть, мы сами?
Янка ласково сказал:
- А что плохого, если на крови? Это же не та кровь, которая от войны, а наша, живая.
- Вот я и думаю… Тогда, значит, вся Галактика живая, - сказал Юрка.
- Ну и что, - сказал я. - Пусть.
- Тогда изо всех сил беречь ее надо, вот что!
…Ее надо беречь, нашу искорку. Вдруг все, про что мы говорили, правда?
Глеб оставил искорку у себя. Сказал, что незачем таскать ее в кармане по улицам. Правильно, конечно, сказал. Сам он остался в вагоне - до утра.
…Когда я брел по вечерней улице к дому, мне казалось, что возвращаюсь я из далекого и тяжелого путешествия. Из такого, в какие уходил когда - то Флота Капитан Ратманов. Потому что столько всего случилось за этот день. Но капитаны, когда возвращаются и сходят на берег, вздыхают с облегчением: все, что было горького и страшного, теперь позади. А я так вздохнуть не мог.
Потому что опять я думал о Клоуне.
Зря я все - таки не рассказал про Клоуна Глебу и ребятам.
Я даже головой замотал от досады на себя. Но я не смог, не сумел рассказать.
Конечно, причина не в том, что хмыкал и перебивал Юрка. Ведь, если честно говорить, я даже радовался, что он перебивает. Я не решался рассказывать, потому что до конца ничего не знал. Может, все - таки это был чей - то глупый розыгрыш, и получится, что я трус. Испугался какого - то шмеля (попробуй докажи, какой он жуткий). И ведь, по правде говоря, я чуть - чуть не отдал искорку. Хорошо, что спасли барабанщики.
А может, я все - таки не отдал бы? Зубы сцепил бы, как клещи, задохнулся бы от ужаса, но не отдал бы? Не знаю… Но если не знаю, как рассказывать?
А еще я смутно боялся, что если разболтаю про Клоуна, он и его сообщники нам отомстят. Я мог бы рассказать о четкой опасности, а как говорить о неясных страхах? «Опять ты сам не знаешь, чего боишься, Копейкин…»
И еще была причина. Глупая, конечно, даже стыдно вспоминать, но была. Юрка несколько раз перебивал меня, и наконец появилось чувство: «Ладно, Юрочка! Ты не знаешь, а я знаю. У меня есть тайна, о которой вы с Янкой слыхом не слыхивали!» И страшно, и в то же время гордость какая - то…
Но сейчас, по дороге к дому, я отчаянно ругал себя, что не крикнул там в вагоне: «Да послушайте же, наконец, что со мной случилось!»
Столько загадок свалилось на меня!
Как эти охотники за искоркой про нее узнали?
Зачем им наша крошечная Галактика? (А может, и не крошечная?)
Кто они? Хулиганы? Космические пираты?
Почему сами не могут сделать искорку? Клоун проговорился: «Не тот состав». Состав чего? Крови?
А может, у них вообще нет крови? Я вспомнил, как шевелилась маска. Вдруг они из каких - нибудь кристаллов, твердые и неживые, будто статуи…
Статуи?
На одном и том же месте, у гипсового гребца, запинались и падали я и Юрка…
«Ерема, зачем ты расшибал скульптуры?»
«Я думал, они шпионы…»
Я отчаянно зашарил по карманам: где Еремино письмо? Балда я, балда! Я же совсем про него забыл! Вот оно…
«Берегитесь, они не люди! Приходите в вагон, я расскажу, я узнал…»
Не успел рассказать… Почему не успел? Откуда тот бешеный электровоз?
А если сейчас и на меня вырвется из - за угла сумасшедшая машина?
Солнце село, были очень теплые сумерки. Никогда ничего я не боялся на нашей ласковой улице, где пахнет диким укропом и травой «бабкины бусы», и так хорошо светятся окна. А теперь мне стало жутко.
Я, оглядываясь, побежал.
Машина с яркими фарами и в самом деле выскочила из - за угла. Свет прямо в глаза! Я вскрикнул, вжался в забор, зажмурился…
- Гелька!
Ох… это же Митя, старший брат Севки Селезнева с нашей улицы. Вот и сам Севка в машине, и еще ребята.
- Гелька, поехали на Оленье озеро купаться! К полуночи вернемся! Смотри, машина новая, «Клипер - два».
Я слабо помотал головой.
- Не могу, домой надо… Гоняете, как сумасшедшие…
Ух, даже спина мокрая стала… Стыдно, Травушкин. Чего ты боишься, кому ты нужен? Никто не знает, что ты догадался про статуи. И живая искорка не у тебя. У Глеба…
Но Глеб - то не знает ничего! А если те нападут на него?
Я был уже у самого дома. Я вскочил на крыльцо и дернул дверь.

- Явился, - вздохнула мама. - Хотела уже искать… А чумазый - то какой. Умывайся, буду кормить.
Но я весь звенел от тревожного нетерпенья.
- Мама! Можно, я пойду к Юрке ночевать? Ну, мам… Я там поем.
Мама печально сказала:
- Неправда, Гелик.. Ты собираешься не к Юре, а в ваш «Курятник».
Я, видимо, покраснел, как Юркин барабан. По крайней мере, ушам стало горячо. Прошептал с трудом:
- Ты откуда знаешь… про «Курятник»?
- Знаю. И Глеба вашего знаю. Очень славный, только история у него какая - то странная.
- А… кто тебе сказал?
- Да он сам! Он приходил в тот вечер, когда я приехала, волновался, что тебе досталось за машинку. И все объяснил.
Вот он какой, Глеб… А я его сегодня бросил!
- Мама! Мне очень надо! Честное слово! Последний раз!
- А почему последний?
- Начальник станции не велит, Глеба выселяет. Мама… а можно ему у нас?
- Подумаем, - сказала мама и опять стала печальной.
Я очень спешил к Глебу, но то, что мама очень грустная, остановило меня.
- А ты что… такая? Из - за папы?
Она слабо улыбнулась.
- Ты опять к нему уедешь? - испугался я.
Мама взяла меня за локти.
- Гелик. А если поехать вдвоем? Ведь живут и там дети. Школа маленькая, но учиться можно.
«Да? - быстро подумал я. - А что… Папа там, ребята новые, никто не скажет „Копейкин“. Найду верных друзей. Не будет страшных загадок. Не будет огорчений из - за Юрки… Но и самого Юрки не будет. И Глеба, и Янки…»
- Ма… подумаем, ладно? - осторожно сказал я. - Время - то есть, хотя бы до завтра… Я побегу?
- Беги…

ТЕОРИЯ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ ПРОСТРАНСТВ

Когда я подбегал к вагону, у меня кололо в боках от спешки. Но вот уже совсем близко, вот я вижу: щели светятся. Значит, Глеб там, значит, все в порядке.
Там был не только Глеб. Рядом с ним сидели на лежанке и беседовали Юрка и Янка. Спокойненько так. Будто и не уходили.
Значит, не успели мы разойтись, как они снова сюда!
Сами отпросились, а меня опять не позвали!
Но Янка сказал:
- Мы как раз хотели за тобой бежать. Спорили, отпустят тебя или нет.
- Да? - обрадовался я. - А я вот он! Мама на всю ночь отпустила.
- Мы хотели, чтобы ты атласы деда прихватил, - объяснил Юрка. - Чтобы по ним проверить: наша эта галактика или другая.
А, значит, не я ему нужен. Атласы нужны…
Я сел на сундук Еремы и сказал, глядя на фонарь:
- Это глупо по двум причинам… Даже по трем.
- Первая: то, что тебя опять какая - то курица клюнула, - отозвался Юрка. - Какая?
- Не в курице дело. Просто бабушка эти атласы никому не дает из дома выносить. Это раз…
- А «два»? - усмехнулся Юрка.
- Ты думаешь, в атласах все галактики и туманности напечатаны? Их миллиарды… А третье - это как раз даже курице ясно, а тебе, Юрочка, нет: откуда в атласах возьмется наша Галактика? Кто ее мог снять со стороны? Люди не выходили за ее границы.
- Эскадер - три выходил, - быстро сказал Юрка. Он смотрел прищуренно, как при стрельбе из лука.
- «Тройка»? Ха! Кто это докажет? Они сами не знали, что с ними было! Может, вынесло из Галактики, а может, им показалось. Фокусы субпространства… Про это еще в третьем классе объясняют.
- Но не говорят, что они сделали снимок, - возразил Юрка.
- Потому что это научно не доказанный снимок. И в атласах его не печатают.
- Ну и дураки, кто не печатает, - хмуро огрызнулся Юрка. - Если не верить скадерменам, зачем посылать их в пространство?
Янка тихо сказал:
- Наверно, поэтому и не посылают больше. Говорят, что скадеры вообще запретили строить.
Юрка недовольно проговорил:
- Никто не запрещал. Просто они очень дорогие… Все равно строят помаленьку. «Девятку» заложили недавно.
- Братцы! - взмолился Глеб. - Может, вы мне объясните? То и дело слышу: скадеры, скадермены! А что это такое?
- Ты и этого не знаешь? - изумился Янка.
- Что же это за дыра твой Колыч? - сказал Юрка.
Глеб жалобно поморщился, и мне стало обидно за него.
- Глеб, скадер - это тип звездолета. Суперкрейсер дальней разведки. Сокращенно - СКДР. Их мало строят, потому что спор идет: нужны они или нет. Многие ученые говорят, что не нужны. Мой дедушка, например, был против…
- Ну и Гелий Травушкин тоже, конечно, против, - поддел Юрка.
Я пожал плечами. Против я или за, меня все равно не спросят. Но вообще - то я в самом деле не люблю, когда кто - нибудь улетает надолго.
Юрке я сказал:
- Скадер построить - дороже, чем несколько городов. Но дело даже не в этом. Просто есть другая теория, академиков Скальского и Коцебу. Мне наш знакомый рассказывал, дедушкин ученик. Можно разрывать пространство, не покидая свою планету…
- Моментальный разрыв пространства - это, наверно, еще дороже, чем скадер, - задумчиво сказал Янка.
- Зато быстрее, - возразил я. - Не надо ждать кучу лет, пока крейсер вернется. Туда и обратно - как на соседнюю улицу.
- А, это все треп, - отозвался Юрка. - Это старая теория параллельных пространств.
Я сразу вспомнил скважину в Ярксоне и папу. Что там? Может, правда поехать?
- Параллельные пространства - это совсем другое, - сказал я Юрке. - Это когда на одной планете может быть несколько разных миров. И они никогда не пересекаются.
- Значит, так в самом деле бывает? - быстро спросил Глеб.
Юрка зевнул:
- Много чего придумают в академиях. Только доказать не могут. Это сказки.
Я опять подумал про скважину.
- Если бы… - сказал я.
- Если бы… - повторил Глеб. - А давайте - ка ложиться, ребята! Завтра на рассвете надо освобождать гостиницу…
Мы погасили «сатурн» и легли на тугие надувные матрацы. На нижних нарах. Я слева от Глеба, Юрка и Янка справа. Стало тихо, в щели полезла трескотня ночных кузнечиков.
«Пора», - опять подумал я и приготовился заговорить о Клоуне. Наконец - то!
Янка сказал в темноте:
- Все кажется, что сейчас закряхтит в углу Ерема… на площадке.
- Ладно вам, и так тошно, - проворчал Юрка.
- Если тошно, разве обязательно молчать? - возразил Янка.
Глеб сказал ему:
- Жаль, что ты не взял сегодня скрипку… Может, было бы легче на душе.
«Вот сейчас расскажу про Клоуна, будет вам легче», - подумал я. И сказал:
- Янка может и без скрипки. Он играл и на лунных лучах…
- Сейчас новолуние, - заметил Юрка.
Мы помолчали. Кузнечики надрывались за стенками вагона.
- Это неважно… - вдруг сказал Янка.
- Что? - спросил я.
- Что новолуние…
- Но лучей же нет.
- Я могу хоть на чем…
- Янка… это как «хоть на чем»? - осторожно спросил Юрка.
- Ну… на всем, что похоже на струны.
- И на проводах?
Я разозлился: чего Юрка придирается? Ну, ко мне - это понятно, это по привычке. А к Янке - то зачем?
Янка сказал:
- Ну… пожалуйста.
- Разве до них дотянешься? - спросил я.
- Это неважно.
- Смычка нет, - напомнил я.
- Для этого необязательно. Для такой музыки.
Тогда я спросил, будто меня толкнул кто - то:
- Янка… А на рельсах?
- Ну… пожалуйста. Только это будет не такая музыка…
- Какая не такая? - спросил Глеб.
- Не знаю… Не как на скрипке. Наверно, просто музыка рельсов… Нет, не знаю.
Глеб зашевелился.
- Пойду покурю… Янка, а как это - музыка рельсов?
Янка сказал:
- Зажги фонарь.
Свет «сатурна» ударил по глазам. Янка легко вскочил, пошел в угол к Ереминому сундуку, снял с гвоздя куртку (Ерема был без куртки, когда погиб, она так и осталась в углу). Я удивился: зачем она Янке? Но оказалось, что под курткой висит на гвозде длинная металлическая линейка. Ерема ею пользовался, когда чертил Ваську. Янка взял линейку и пошел к выходу на площадку. Мы за ним. Янка попросил Глеба:
- Пожалуйста, возьми фонарь.
Глеб повесил фонарь на крючок под крышей площадки. Свет разлетелся далеко - далеко, трава у вагона сделалась очень зеленой, на путях - и ближних, и дальних - заискрились рельсы. На рельсах задвигались наши вытянутые тени.
Янка сказал, будто извиняясь:
- Вы, пожалуйста, сядьте. Надо, чтобы только моя тень…
- Лучше сойдем, - предложил Глеб.
Мы спустились в траву. Встали у ржавых буферов. Было очень тихо. Кузнечики молчали, испуганные неожиданным светом. Янка встал на краю площадки, у подножки. Его тень выросла, вытянулась поперек путей. Взметнула великанскую руку с линейкой. Или со смычком? Тень смычка легла на рельсы длинной полосой, замерла. Потом шевельнулась, прошла по блестящим рельсам, как по струнам…
И это словно добавило тишины.
- Ничего не слышу, - прошептал Юрка.
- Помолчи, - сказал Глеб.
Я тоже ничего не слышал. Кроме тишины. Кроме того, что за горизонтом пропел сигнал локомотива. Красивый такой и печальный. Сигнал растаял в ночи, а ночь будто вздохнула, и вздох отозвался под небом, как внутри громадной гитары. Что - то совсем негромко зазвенело вокруг - в траве, в дальних тополях, в черной высоте надо мной. Зазвенело и запело еле слышно…
Это Янка играл? Или мне показалось? Не знаю. Только мне очень захотелось в дорогу. В дальнюю. Куда - то идти, ехать, лететь. И чтобы не знать, что там впереди…
Может быть, это в самом деле была музыка рельсов?
…Мелодия затихла, и мы молча поднялись в вагон. Повесили фонарь на гвоздь, вбитый в край верхней полки. Сами сели на нижнюю. Рядышком.
- Если так… - медленно