проговорил Глеб. - Если есть эта теория, эти параллельные пространства, тогда ясно… Я уже думал про такое. Через Старые Горы идет железнодорожная линия. Через Колыч тоже. Идут себе параллельно, ничего не знают друг про друга. Старогорск и Колыч тоже… живут параллельно и ничего друг про друга не знают. А где - то есть стрелка. Соединение рельсовых линий. Где - то мой поезд эту стрелку проскочил и привез меня сюда. Все очень просто.
- Вовсе даже не просто, - сказал я. - Параллельные пространства нигде не пересекаются. И не соединяются. Параллельные линии тоже. Про это в первом классе учат.
- В бесконечности могут пересекаться, - возразил Глеб. - Это всякий школьник тоже знает.
- В бесконечности! А ты ехал всего два часа.
Янка засмеялся:
- На этот раз бесконечности хватило двух часов.
- Наверно, - сказал Глеб. - А может быть, и в другой раз хватит?
- Скучаешь по Колычу? - спросил Юрик.
- Скучаю?…Я уже про это говорил: здесь я робинзон, а там на своем месте.
- Можно и здесь работу найти, - сказал я. Потому что не хотелось, чтобы Глеб куда - то уходил.
- Я, ребята, всю жизнь мечтал книжку написать. А здесь… Я не знаю.
- Значит, хочешь искать стрелку? - спросил Янка.
- Только неизвестно, на каком поезде туда ехать, - усмехнулся Глеб.
Янка встал.
- А зачем поезд? Мы и так на колесах. - Он запустил пальцы в кармашек на клетчатой рубашке Глеба. Выдернул ампулу с искоркой. Быстро пошел в конец вагона, сел там на корточки. Оглянулся на нас.
- Ось под полом где - то здесь, да?
Мы подскочили к Янке. Он осторожно вложил ампулу в мелкую выемку на дощатом полу…
И ничего не случилось.
Сначала - ничего. Только я услышал гудение, как в перегретом энергосборнике. Потом «Курятник» задрожал, и под полом раздался скрежет (уже после я сообразил, что это отдирали себя от рельсов приржавевшие колеса). Вагон дернулся. Так дернулся, что я полетел с ног. Юрка упал на меня. Мы вскочили. Пол встряхивало, фонарь на гвозде сильно качался и разбрасывал тени.
- Едем! - крикнул Янка.
Глеб стоял, расставив ноги, и задумчиво держался за бородку.
- А что? - сказал он. - Может, это действительно выход?

МЫ ЕДЕМ В БЕСКОНЕЧНОСТЬ

- Может, это действительно выход? - спросил Глеб и обвел нас блестящими очками. - А, ребята?
- Ничего себе выход, - сказал я, постукивая зубами от тряски. - Сейчас как хряпнемся…
Рельсы были старые, на гнилых деревянных шпалах. Вагон колотило на частых стыках.
- Сейчас выйдем на основной путь, - сказал Юрка.
- Ага, пока выйдем… - сердито начал я. Но тут под колесами сильно щелкнуло, тряска сразу кончилась.
Рельсы загудели ровно и спокойно. Это вагон проскочил стрелку, и пошла главная колея - сплошные рельсовые нити на могучих бетонных шпалах. Сразу выросла скорость. В дверь передней площадки рванулся ветер, у Янки взлетели и разлохматились волосы. Янка засмеялся.
Но мне было что - то не смешно.
- А как обратно? - спросил я.
Янка, не перестав смеяться, ответил:
- Да очень просто! Перенесем искорку к задней оси, она и заведется на обратный ход.
Я был в этом совершенно не уверен. Я вообще ни в чем не был уверен.
- А куда нас несет - то?
- Как куда? В бесконечность, - беззаботно отозвался Янка. И Юрка, который всегда с ним соглашался, весело засвистел.
Я сказал с досадой на их глупость:
- Вот врежемся во встречный поезд, тогда уж точно будет бесконечность и вечность…
Янка возразил:
- Встречный пойдет по левой колее, здесь двойной путь.
- В это время не бывает никаких поездов, - сказал Юрка.
Я не стал с ними больше разговаривать, взглянул на Глеба. У него - то ума больше!
Глеб озабоченно дергал бородку.
- Ребята, Гелька прав. Нужен какой - то сигнал. Давайте - ка вывесим фонарь.
Он опять понес на переднюю площадку «сатурн». Янка и Юрка пошли за ним. Я плюнул с досады и остался посреди вагона. В полумраке. Потом взял с ящика маленький фонарик и включил.
Глеб вернулся.
- Гелька… Ты что? Опять обиделся?
- Нет, - сказал я.
- Тогда что?.. Боишься?
- Еще чего! - сказал я. - То есть да, боюсь. Вдруг не вернемся к утру? Дома знаешь что будет!
Глеб положил мне на плечо горячую ладонь. Покачал меня туда - сюда.
- Вы вернетесь, Гелька… Если до полуночи никуда не приедем, все равно двинем назад. До рассвета будете дома.
Эти слова меня слегка успокоили. Правда, я сердито подумал, что если Глебу приспичило отправляться в свою бесконечность, мог бы ехать один. Зачем нас - то с собой тащить? Но это была совсем свинская мысль. Я даже откачнулся, чтобы Глеб ее не угадал. Он не виноват, никого он никуда не тащил, это все Янка придумал. И Янка с Юркой Глеба все равно не оставили бы. А я… я опять остался бы сам по себе?
Да что я, такой трус, что ли?.. Да ни черта я не боюсь! Если я и спорил, то из упрямства. Потому что поехали, меня не спросили.
Ровно гудит вагон, и в гудении этом прорезается струнный голос. Как отголосок Янкиной музыки рельсов! Как я мог забыть? Ведь совсем недавно я хотел мчаться в дальние дали, открывать какие - то тайны!..
Вот и хорошо, что едем. И что не знаем, чем это кончится, тоже хорошо! Должны же быть в жизни приключения!
Одно только портит мне радость: Юрка и Янка опять ушли вдвоем, не позвали меня. Но эта горечь - уже несильная и привычная, как боль от разбитого утром локтя.
- Глеб, - сказал я, - ты за меня не тревожься, я сам знаю, что такое дальняя дорога.
Он еще раз качнул меня за плечо - хорошо так, будто молча сказал «спасибо». И в это время зашелестели вокруг листы.
Ветер врывался с передней площадки, мчался через вагон и, закрутив спиральные вихри, улетал в заднюю дверь. Завихрения подняли с ящика и с полки стопки Глебовых бумаг.
Мы кинулись собирать их…
К счастью, не улетел ни один лист.
- Ну, все, - сказал Глеб, когда была собрана растрепанная стопа. - Вот… Слушай, Гелька, я тут еще кое - что понаписал… Может, дать тебе и эти страницы?
- Ты их тоже в двух экземплярах печатал?
- Конечно.
- Тогда дай, - сказал я и подумал, что, может быть, скоро Глеб окажется далеко - далеко. - Обязательно дай. А то… вот укатишь в свой Колыч… на веки веков…
Глеб на секунду прижал меня своей пятерней к рубашке. Потом взял у меня фонарик и шагнул в угол, где на гвозде шевелилась, как живая, Еремина куртка. Глеб снял ее, сунул свернутые листы во внутренний карман.
- Вместе с курткой и заберешь.
- Я сразу, чтобы не забыть…
Куртку я накинул на плечи. Она была большущая - обшитый кожей подол зачиркал по коленям. От куртки пахло Еремой - теплым металлом, смазкой и пластмассовой изоляцией. Я незаметно погладил у куртки отворот. Бедный Ерема. Не слишком ли быстро мы успокоились после его гибели?
И никто не знает, что погиб он, скорее всего, не случайно!
- Глеб!
- Что, Гелька?
- Нет… ничего.
Поздно. Глебу нельзя говорить про это. Он испугается за нас и не станет искать свой Колыч. Останется без дома. Получится, что я его задержал. А какое я имею право?
Глеб отошел от меня. Наверно, подумал: «Гелька загрустил о Ереме, а грустить лучше в одиночку». Я сел в проеме боковой двери, свесил наружу ноги. Теплый ветер ударил по ногам, забрался под куртку. Сильно пахло полынью. В той стороне, куда мы ехали, светил слабенький закат, а над головой и северным горизонтом небо стало совсем черным. Звезды были большие и белые. Гораздо ярче огоньков, которые мигали на краю земли.
Недалеко от линии тоже светились огоньки - фонари и окна какого - то поселка. И вот что удивительно! Обычно когда едешь в поезде, близкие огни проносятся назад, а звезды остаются неподвижными. Здесь же было наоборот: огоньки и фонари будто замерли, а звезды проплывали над головой, будто небо плавно вращалось. Что за неразбериха? А, я понял! Наверно, вагон делает какой - то хитрый разворот.
И я перестал думать о звездах.
Потому что подошел Юрка.
Фонарик лежал рядом со мной и светил вверх, на Юрку. Юрка стоял в метре от меня и почему - то опять казался похожим на страусенка Антона из мультфильма.
- Ты чего? - спросил я.
- На площадке сесть негде. А за день - то натопался…
Я подвинулся. Но Юрка не сел. Он рассеянно смотрел на небо и теребил у пояса краешек серебристого галуна. Этот блестящий лампас был пришит вдоль коротенькой штанины, и верхний кончик у него отпоролся. Юрка дергал, дергал его, а потом вдруг сильно потянул вниз и с треском оторвал весь галун. Кинул по ветру.
- С ума сошел? - спросил я.
- Не - а…
- Влетит, - сказал я.
- С чего? Эту форму нам насовсем подарили.
- А завтра как будешь без лампаса?
Юрка оторвал галун с другого бока.
- Никак. Я оттуда ушел.
Юрка зевнул и сел наконец рядом со мной.
- Почему ушел? - изумился я.
- А!.. Из - за одной дуры. Сперва у нас нормальный руководитель был, помнишь, толстенький такой, Виталий Гаврилыч… Потом он замотался с концертами, и сегодня к нам пришла эта… Ноги - как оглобли, шея лошадиная, голос, будто сирена на стадионе. Только и знает, что орать команды и ругаться… Я где - то палочку потерял, а она завелась: «Это что за отношение к делу! Таким людям вообще здесь не место!..» Не место? Ну и ладно. Поставил я барабан, положил на него накидку и берет, сверху - палочку, ту, что осталась. И пошел.
Услыхав про палочку, я, кажется, покраснел. И понял: теперь - то надо начать про все: про то, как от палочки разлетелся гипсовый гребец; и про то, что, наверно, не случайно мы рядом с тем гребцом падали; и про Клоуна.
- Юрка! Та палочка… тут вот что…
- Да не в палочке дело! Все не так.
- Что не так?! - в сердцах спросил я. - Будешь ты меня слушать?
- Ну, валяй…
«Валяй? Не скажу я тебе ничего!» И я сказал о другом, с досадой и ехидцей:
- Что - то я не пойму. Стоило ли записываться в барабанщики, чтобы уйти вот так… - Я чуть не сказал «так бесславно».
- А чего ж… - Я заметил, что Юрка улыбнулся. - Там было хорошо. Пока не пришла эта… штурм - бан - дура… Знаешь, Гелька, что - то есть в этих маршах. Когда все вместе… А самое главное в том, что я выяснил один вопрос.
- Какой?
Юрка молчал. А что молчать? Начал, так говори. Янке - то небось уже все рассказал… Кстати, где Янка? А, вон они на площадке с Глебом. О чем - то говорят, бойко так… А теплый ветер все летит навстречу, и вагон гудит басовой струной… И я уже думать забыл, как это странно: вагон без тепловоза, мчимся неизвестно куда… Кажется теперь, что в обычном дачном поезде едем. Не страшно нисколько. Разве так ездят в бесконечность?
Только одно удивительно: звезды продолжают лететь назад и закат почему - то стал ярче, будто мы догоняем его в пассажирской ракете.
А сколько времени мы едем? Я взглянул на часы.
Опять стоят, что ли? Вагон свой путь начал ровно в десять, я заметил, а сейчас десять ноль две… Надо спросить у Глеба или у Янки (у Юрки не хочу).
Я собрался вскочить, но Юрка остановил:
- Подожди. Я же не рассказал про свой вопрос…
И я остался сидеть. Смирно - смирно.
Юрка затеребил на груди аксельбант и начал говорить:
- Я в конце мая в Нейск ездил, к матери. Помнишь?.. Как - то раз вижу: она всякие бумаги и открытки перебирает, на меня не глядит. Вдруг со стола карточка упала. Старый такой снимок, даже не цветной. Я поднял, а мать почему - то испугалась: «Дай сюда!» «На, - говорю, - а что здесь такого? Посмотреть нельзя?» На самом деле, что такого? Двор какой - то снят, девчонка тощая и трое пацанов. Маленько на нас похожие. С палками, с саблями деревянными, вроде как мы тогда в мушкетеров играли. А один с барабаном самодельным. Видно, что из бачка, но все как надо сделано, шнуры натянуты… Я спрашиваю: «Кто это?» Мать заулыбалась, потом говорит, будто в чем - то признаться решила:
- Это я, - и на девчонку показывает.
Я даже заморгал: забавно так…
- А ребята эти кто?
- Ну кто… Мальчишки с нашего двора. Уж и не помню, как звали.
Странно, да? Вместе играли - и не помнит… Двое рядом с ней стоят, а тот, что с барабаном, чуть в сторонке. Оглянулся на них, голову повернул - будто окликнуть хочет. Локоть чуть отвел, ждет чего - то…
Мать говорит:
- Ну, давай карточку.
- На, - говорю. Повернулся, протянул ей. И себя в зеркале увидел… Знаешь, Гелька, сходства в лице никакого. Но вот голова повернута, рука откинута… Я сразу и спросил:
- Выходит, ты его с детства знала?
- Кого?!
- Отца.
Ну, сперва шум, крик: «Дурак, что ты выдумал, что за бред!..»
Я опять спрашиваю:
- А что, он в ваших играх был барабанщик?
Она вдруг в слезы и отвечает так… ну, не то что со злостью, а будто болит у нее что - то:
- Всю жизнь он был барабанщик…
- А он где?
- Господи, откуда я знаю! Кто на Земле может сказать, где он и что с ним?..
- А почему не может?
- Отстань! Я тебе раз и навсегда запретила об этом говорить!
- Он же отец.
- Да не отец он! Он даже не знал, что ты есть на свете!
И опять в слезы… Тут пришел этот, «зампапаша». Ну и конец разговору…
Юрка еще раз дернул аксельбант и замолчал.
- Дальше - то что?
- А дальше… Когда в парке меня в барабанщики позвали, я подумал: пойду. Если получится из меня барабанщик, значит, я в отца. Значит, парнишка тот и вправду отец. Ниточка будет…
Я сидел насупившись. Потому что не получился из Юрки барабанщик. Так я и должен ему сказать. Если решусь…
- Я знаю, - сказал Юрка. - Ты думаешь, что я сбежал и бросил ребят.
- Барабанщики не уходят из - за таких пустяков… - пробормотал я.
- Барабанщики не должны подчиняться горластым теткам.
- Спорил бы! Пусть ее прогонят!
Юрка хмыкнул:
- Восстание затевать? Здешние барабанщики не для боя, а для карнавалов… А восстания почти никогда не кончаются победой. Можно только уйти.
- Если вместе. А ты один…
- Я думаю, сегодня вечером ушли многие.
- Откуда ты взял?
- Раз говорю - знаю…
- Все ты знаешь… А вот про палочку, которую потерял…
- Гелька! Юра! - Это Глеб. Он помахал нам из дверей. - Давайте сюда, скорее!
Мы вышли на переднюю площадку. Здесь ветер был плотнее, он бил в лицо и распахивал на мне куртку. Рельсы блестели от фонаря и мчались под вагон. И закат… он правда приближался! Ясный, розово - желтый.
- А левой колеи уже нет! - громко сказал Янка. - Мы мчимся по однопутке!
- Зато справа, - сказал Глеб, - я видел… ребята, честное слово! Я видел огни и газовый факел завода «Богатырь»!
Справа за черными летящими кустами замелькала и побежала навстречу нам цепочка желтых квадратов. Поезд! Он промчался в сотне метров от нас.
- Значит, там тоже линия! - сказал Юрка.
- Конечно, - радостно отозвался Глеб.
Я спросил:
- Так что же? Мы едем в бесконечности?
Глеб засмеялся:
- Не знаю.
Я сказал:
- У меня часы встали. Сколько сейчас?
Глеб и Янка разом глянули на циферблаты.
- Десять ноль три.
- Да вы что? Мы едем всего три минуты?
Янка отозвался без всякой тревоги:
- А кто ее знает, эту бесконечность…
Закат сиял впереди, а над ним громоздилась резкая темнота, словно вечернюю зарю придавили черные тучи. Но это были не тучи, потому что в темноте сияли звезды. Они все еще двигались, но уже тише. Линия, которая шла справа от нас, делалась все ближе. Вдоль нее изредка мелькали фонарики. Наконец мы увидели, что рельсы этой линии побежали совсем рядом. Вот - вот пересекутся и сольются с нашими.
- Стрелка! - крикнул Янка. Метнулся в вагон и тут же вернулся. Он держал на ладони ампулу с искоркой.

НА СТРЕЛКЕ

Вагон гасил скорость. Правая рельсовая колея, прибежавшая из неведомых далей, где был город Колыч, плавно сошлась с нашей. Мелькнул столбик с фонарем и рычагом. Защелкало под колесами. Вагон прошел еще метров двадцать и встал, будто уперся в упругую подушку.
Мы соскочили в траву.
После вагонного шума показалось, что кругом тихо - тихо. Только наше дыхание и шепот. Было очень тепло, и по - прежнему пахло полынью. Янка вполголоса сказал:
- Пойдемте к стрелке.
Мы обогнули вагон и по шпалам подошли к фонарю на низком столбике. Фонарь горел неярким желтым светом. Это был жестяной ящик с круглым отверстием, в котором светилось ребристое стекло - как у фары старинного автомобиля. Казалось, за стеклом не лампа, а свечка. А может, так и было.
- Ручная стрелка, - тихо усмехнулся Глеб. - Рычаг для соединения пространства на границе мироздании… Как я в прошлый раз прозевал этот механизм?
Из - под фонаря торчала метровая рукоять с противовесом. Янка расставил ноги и крепко ухватился за нее. Оглянулся на нас. Его лицо освещал закат, и в глазах блестели светлые точки. Как искорки.
- Переведем стрелку, - сказал он. - Потом проводим Глеба до Колыча. Верно, ребята?
- Подожди, - попросил Глеб.
Он тихонько отодвинул Янку от рычага. Постоял. Потом пошел к вагону. Мы двинулись за ним. Глеб вскочил на площадку под «сатурном», исчез в «Курятнике», но тут же вышел снова с сумкой на плече. Зачем - то выключил фонарь. Сумерки подступили к нам вплотную, а закат сделался еще ярче. Рельсы засветились. Они были очень прямые и убегали в дальнюю даль. Мы приехали в бесконечность, где соединились параллельные линии от Старогорска и Колыча, а отсюда колея уходила еще дальше. Ну и правильно. Ведь у бесконечности нет ни конца, ни края! И, может быть, эти две стальные нити потом тоже соединяются в одну? И пойдет сквозь Галактику тонкий сверкающий монорельс…
Я смотрел вдоль убегающей под закат линии, и опять зазвенела в тишине Янкина музыка рельсов. Ее слушали головки высокой травы, которые четко рисовались на желто - розовом горизонте. И казалось, что рельсы сливаются не так уж далеко от нас.
Но куда они бегут? Кто их проложил?
Глеб сказал:
- Вот что, ребята. Не будем трогать стрелку… Если разобраться, что мне делать в Колыче? Наверно, уже и не ждет никто. Пойду - ка я вперед.
Мы молчали.
Пахнущая полынью бесконечность, в которой начали потрескивать кузнечики, обнимала нас. И то, что сказал Глеб, не показалось мне странным.
Янка напряженно спросил:
- Ты решил? Ты ведь хотел домой.
- Я хотел делать свое дело… И сейчас хочу. И вот смотрю - эта дорога. Кто - нибудь знает, что там впереди? Нельзя, братцы, идти назад, когда впереди такая дорога. Потом всю жизнь себе этого не простишь… А может, это и есть главное дело - узнать, куда она ведет. Может, про эту дорогу я напишу свою книжку…
- Если вернешься, - тихо, но жестко сказал Юрка.
- Ну… это уж как получится. Зато не надо метаться и выбирать.
- Что выбирать? - спросил я.
- В Старогорске я думал о Колыче. В Колыче грыз бы локти: зачем ушел из Старогорска… от вас ушел… А теперь все ясно - дорога одна.
Я опять посмотрел вдаль, куда собрался шагать Глеб. Закат бледнел, рельсы угасали. Мне показалось, что на горизонте из - за темных трав встали какие - то тени, будто очертания странного города. Но, наверно, это поднимался туман.
Глеб сказал:
- Все нормально, ребята. Одно плохо: надо прощаться с вами…
- Может, еще увидимся, - прошептал я.
- Может быть, - согласился Глеб. - Ну… давайте ваши лапы.
Мы сложили руки в его огромную пятерню. Он сжал их все разом, тряхнул, выпустил. И сразу стал уходить от нас, шагая быстро и широко - не со шпалы на шпалу, а через одну. Длинный, большерукий, сутулый. Хороший такой наш Глеб…
- Глеб, подожди!
Это крикнул Юрка.
Глеб замер шагах в двадцати. Оглянулся.
- Глеб, я с тобой…
Юрка быстро пошел к нему. И мы с Янкой, ничего не понимая, поспешили следом.
- Ты что? - сказал я Юрке.
- Все как надо, - откликнулся он. - Все получается в самый раз.
«Зачем? - чуть не закричал я. - Неужели тебе плохо с нами? Юрка…»
И сказал:
- Дома будет тарарам. Станут искать.
- Не станут. Тетка решит, что я уехал в Нейск. Пока разберутся…
- Но ведь разберутся же!
- К тому времени, может, и я разберусь.
- В чем?
- Да во всех этих пространствах и бесконечностях… Может, там его и найду…
- Кого? - тупо спросил я.
- Отца… Он же наверняка мотается с экипажем в субпространстве. Где же их искать, если не в бесконечности?
«Дурак ты, Юрка, - думал я. - Что ты плетешь? Что ты выдумал?..» Но сказать это «выдумал» я не мог. Не смел. А Янка? Он - то что молчит?
Янка молчал. Я сказал тогда отчаянно:
- Ну с чего ты взял, что он был скадермен?
- Мать же проговорилась: «Кто на Земле может сказать, где он?» А если не на Земле, тогда где?.. Я пойду.
«А как же я? Юрка! Не уходи! Ну ладно, будь с Янкой, не обращай на меня внимания, только останься в Старогорске! Юрка - а!! Если хочешь, снова делай меня человеком! Называй Копейкиным! Только останься…»
Он шагнул ко мне.
- Гель, ты это… В общем, ты на меня не злись…
- Ну зачем ты идешь, - прошептал я.
- Надо, - вздохнул он.
- Ну и убирайся! - крикнул я.
Он молчал. Не сердито, а как виноватый страусенок Антон.
- Черт с тобой, - сказал я. - Все равно через две недели я уеду в Ярксон. К отцу.
Юрка отыскал под курткой и покачал мою повисшую руку, повернулся к Янке:
- Янка, пока… Не забывай, про что говорили, ладно?
- Юр… - нерешительно сказал Глеб. - Я даже не знаю. Я, наверно, не имею права брать тебя…
Юрка коротко засмеялся:
- А ты меня и не берешь. Я сам иду. С тобой рядом… Ну, пошли!
Я сел на теплый рельс и смотрел, как они уходят. Их силуэты уменьшались быстро - быстро. Потом они слились в одну точку. Может быть, там, где слились в одну линию параллельные рельсы. И мы с Янкой остались одни на краю Вселенной, в бесконечности, где все громче трещали ночные кузнечики.

ДВОЕ НА РЕЛЬСАХ

Янка сел рядом со мной.
Юрки и Глеба уже совсем не было видно. Только маковки черной травы рисовались на закате, который все бледнел и стал зеленоватым. Над закатом висел вверх ногами очень большой и очень тонкий месяц.
Не хотелось вставать, не хотелось ничего делать. Но не сидеть же всю ночь. Тем более что вдруг она в этой бесконечности тоже бесконечная…
- Поедем? - спросил я у Янки.
- Ну… пожалуйста, - сказал он. И встал. Я тоже. Шурша по головкам травы курткой, пошел к вагону. Вагон громоздился на рельсах, как темное чудовище. Янка вдруг сказал:
- Гель… подожди.
Я остановился.
- Вот… - проговорил он неловко. - Возьми это… Юрка велел передать. Еще давно велел, да я как - то… не получалось. - Он сунул мне в руку что - то маленькое, плоское и твердое.
И я сразу понял. Догадался. Это была та арабская монетка.
- Откуда?
- Он ее тогда нашел. Долго лазил по траве… Потом говорит: «Отдай как - нибудь…»
- Да? - сказал я, и захотелось зареветь, как в давнем дошкольном детстве, когда первый раз уезжала мама. - А сам - то… он почему не отдал?
- Ну, он вообще… - вздохнул Янка. - Я ему один раз сказал: «Зачем ты так с Гелькой? Ему же обидно». А он говорит: «Так надо».
- Почему надо? - горько спросил я.
- Он говорит: «Гелька - такое существо… Он привязчивый. Я уйду, а он будет изводиться. Пускай уж лучше злится на меня…»
- Почему? - прошептал я. - Разве он знал, что уйдет?
- Давно…
- Откуда? Он же только сегодня увидел эти рельсы. Он из - за Глеба…
- Не из - за Глеба, - виновато сказал Янка. - Наверно, из - за меня… Потому что я играл ему «Восстание».
- При чем тут «Восстание»? Ты же не хотел, чтобы он ушел!
- Не знаю… - шепотом отозвался Янка. - Теперь все равно… Гель…
- Что?
- А зря мы не отдали искорку…
- Кому?! - испугался я. Сразу вспомнил о Клоуне.
- Глебу и Юрику. Им она нужнее. Они там одни, впереди неизвестно что… А в ней вон какая энергия.
«И опасность», - подумал я. И боязливо оглянулся. А что если кто - нибудь в темноте скажет сейчас шелестящим голосом: «Геля Травушкин, подари искорку…»
И фонарь не горит, Глеб его зачем - то погасил.
Я прыгнул на площадку вагона, дотянулся до выключателя «сатурна». Но «сатурн» не зажегся, сколько я ни давил кнопку. Я потряс его - никакого результата.
- Теперь не загорится, пока не зарядим на солнце, - сказал снизу Янка.
Мне по - прежнему было страшно. Я соскочил с площадки и судорожно нащупал свой фонарик - он оттягивал боковой карман куртки и колотил по колену. Без света нельзя. Войдем в темный вагон, а там - хлоп - и кожаные браслеты на руках… «Геля, подари искорку…»
- Янка! - сказал я.
- Что?
«Ну, а если расскажу? - подумал я. - Чем он поможет? Легче разве, если будем бояться вдвоем?»
- Янка… чего теперь говорить. Юрку и Глеба все равно не догнать…
- Не надо их догонять. Сделаем бумажного голубка, искорку - на него. Пустим - и он долетит.
- Он - то долетит. А мы без искорки как доберемся домой?
- Пешком. Это же недалеко, оглянись.
В той стороне, откуда мы приехали, за вагоном, горели огни Старогорска: ряды окон в многоэтажном квартале, освещенные прожекторами башни монастыря, красные лампы телевышки.
- За час дошагаем, - вздохнул Янка. - Не такая уж длинная оказалась эта бесконечность…
- Да, - сказал я и обрадовался: не хотелось мне в темный вагон.
- Значит, пошлем искорку?
Я молчал.
- Неужели жалеешь? - тихо спросил Янка.
- Янка, я не жалею. Ты не знаешь…
- Что?
- Сядь.
Он сразу послушался. Мы опять сели на теплые рельсы. Друг против друга.
И я наконец - то рассказал про все. И даже про то, почему молчал до сих пор. Наверно, я это очень сбивчиво объяснил, но Янка понял. И не удивился.
- Кажется, я про такие дела уже слышал.
- Да? Янка, где?
- Не помню. Давным - давно. Может, дедушкина сказка…
- Это не сказка, Янка. Опасно посылать искорку. Вдруг эти… Клоун и его дружки, начнут охотиться за Юркой и за Глебом, а те даже ничего не знают…
- Можно объяснить им. Написать прямо на голубке… Гель, они искорку сберегут лучше нас. Они сильнее нас, и смелости у них побольше.
Это была правда.
- Ладно, давай! - Я встал. - Бумага для голубка у тебя есть?
- Ой нет…
Я накинул свою длиннополую куртку на Янку, а сам зашарил по карманам на шортах и на рубашке.
- Да тут в куртке полно каких - то листов, - сказал Янка.
- Это нельзя, это записки Глеба… Вот, я нашел… Смотри, это письмо Еремы!
Янка включил фонарик. Прочитал. Сказал серьезно:
- В самый раз. Вот его и пошлем. Только напишем еще…
У Янки в кармане оказался автоматический карандашик. Янка разложил листок на твердой шпале. Я светил, а он писал:

Мы посылаем вам искорку. Вам с ней будет лучше. Только охраняйте ее от врагов. Не верьте клоунам в масках и берегитесь гипсовых шпионов, они охотятся за искоркой. Вот Еремино письмо.
Он хотел что - то рассказать, но не успел.

- Янка и Гелька

Мы свернули из письма голубка. Такого, каких пускаем в школе на переменах (а иногда и не на переменах). Выпустили из ампулы искорку. Посадили ее на бумажный клюв. Крошечная галактика засветилась ярко - ярко, будто прощалась с нами.
- Пускать? - спросил Янка.
- Пускай.
Он встал и легонько толкнул голубка - в ту сторону, где все еще светлело над горизонтом небо и горел месяц. Голубок пошел легко и ровно. Последний раз мигнула нам искорка и вместе с голубком растворилась в темном воздухе.
- Долетит, - сказал Янка.
Я кивнул. И спросил:
- Пошли домой?
- Да…
Мы не стали заходить в вагон. Не потому, что страшно. Теперь - то бояться было нечего. Просто «Курятник» был для нас как дом, а прощаться с опустевшим домом всегда грустно. Лучше уж так… Хорошо, что вагоны не умеют думать и чувствовать. А то ему сейчас тоже было бы тоскливо. Мы уходим, а он смотрит вслед. Что он будет делать один? Стоять бесконечное время на пустых путях…
А почему на пустых? Что мы знаем про эту линию? А если оттуда, из бесконечности, вылетит на полной скорости поезд?
- Янка! А вдруг кто - нибудь врежется в вагон?
Мы быстро оглянулись.
Вагона не было.
Там, где он только что громоздился черным неровным кубом, не было ничего. Только рельсы да высокая трава рядом с ними.
- Не врежется… - прошептал Янка.
Я даже не удивился. Мало ли что может быть на границе разных пространств. Просто сделалось горько - горько. Понял я, что все кончилось.
Кончились вечера в «Курятнике», приключения, сказка про искорку, неуклюжая моя дружба с Юркой, тайна Глеба, опасности… Даже страхи и опасности мне стало жаль.
- Пойдем… - прошептал я.
И мы пошли к недалеким огням Старогорска.
Шагать по шпалам было неудобно. Ступать на каждую - это слишком частый шаг, а через одну - широко. Я встал на рельс и двинулся по нему, как по канату. Ничего, можно идти. Главное, не думать все время про равновесие, оно само собой появится.
Янка тоже шел по рельсу.
Звезды были очень яркие, да и месяц за нашими спинами набирал силу. Можно было различать дорогу и друг друга. Я посмотрел на Янку, он на меня. Еремина куртка была теперь на Янке, и он в ней казался похожим на пингвина - канатоходца из цирка.
Я чуть - чуть улыбнулся. Янка сказал:
- Давай держаться за руки, будет легче идти.
- Давай.
В самом деле стало легче. Не так шатаешься, когда рука в руке. Янкины пальцы были теплые и очень тонкие. Но были такие крепкие…
Так мы шли минут пятнадцать. А впрочем, кто знает? На часы я не смотрел: вдруг там опять какая - нибудь путаница. Тяжелая куртка часто сползала с Янкиного плеча, он ее поддергивал.
Я сказал:
- Мешает? Давай понесу.
- Да ничего… Она какая - то вся бумагой набитая. Все карманы.
- Я же говорю, это Глеб мне оставил.
- Гель… А дашь почитать?
Я усмехнулся:
- Ну… пожалуйста.
- А давай сейчас посмотрим…
- Зачем? - удивился я. - Не успеешь, что ли?
- Ну… так. Давай немножко глянем, а? Мне всегда было интересно, что он пишет, а спросить боялся. Там стихи?
- Да с чего ты взял?
Мы остановились. Я включил фонарик.
- Доставай.
Янка вытащил мятые свернутые листы. Серые, исчерканные.
- Да не то, - сказал я. - Это старые какие - то. В другом кармане возьми.
Но Янка придвинул мою руку с фонариком.
- Гель, смотри… Это Еремины чертежи. Это же Васька!
Я увидел какие - то линии, квадраты, а среди них - начерченную фигуру тонконогого роботенка. А потом, на других листах, его улыбающуюся квадратную голову с носом, похожим на рожок чайника. Руки, туловище…
- Гелька! - радостно сказал Янка. - Раз есть чертежи, можно сделать Ваську!
- Мы же не умеем.
- Научимся! Главное, что есть чертежи!
- А искорка? Ее - то нет.
- Гель… Разве мы не можем сделать вторую?
«А ведь правда же! - подумал я. - Мы же помним рецепт!»
Но тогда опять… Опять надо жить с оглядкой, бояться всяких клоунов и других непонятных врагов.
Но если прятаться от них, так и не поймешь, кто они такие! Не поймешь, зачем им нужна искорка, и почему так легко разлетелся от удара барабанной палочки гипсовый дурак с веслом…
А он хорошо разлетелся!
Я засмеялся, вспомнив это. А потом честно сказал Янке:
- Страшновато.
- Из - за Клоуна?
- Из - за пальца. Я знаешь как боялся иголкой тыкать. А теперь опять…
- Я еще больше боялся.
- Ты?!
- Конечно. Ты все же сам проткнул, а я струсил… Ну, ничего.
- Как - нибудь, - согласился я.
- Зато будет Васька.
- Будет, - сказал я. И подумал, что ничего еще не кончено.
Мы затолкали чертежи в карман и опять пошли по рельсам. Каждый по своему. В одной руке я держал Янкину руку, а в другой сжимал Юркину монетку. И все время помнил, что где - то далеко от нас так же шагают Юрка и Глеб. И, наверно, держат в ладонях голубка с искоркой. И помнят про нас.
- Гелька! - вдруг встревоженно сказал Янка. - А ведь нас всего двое!
- Ну и что?
- А капелек надо не меньше трех. Кто еще даст? Я даже не задумался. Сразу мелькнула в памяти огненная рубашка и веселое лицо.
- Даст, - сказал я.
- Надо, чтобы надежный человек.
- Он надежный. Тот мальчик, что принес от Еремы письмо.
- А, ясно, - откликнулся Янка, и я понял, что он улыбнулся.
Но тут же он печально сказал:
- Нет, Гелька, ничего не получится.
- Почему?
- Ты же скоро уедешь в Ярксон.
Я не сразу ответил. Не так - то легко было ответить. Я вспомнил печальные мамины глаза и еще многое вспомнил. И отца, и свои тревоги. А Янка ждал, я понимал, что он ждет. Почему - то мне вспомнилось, как он при первой встрече загораживал скрипку и какое у него было лицо.
И мне показалось, что теперь у него в темноте такое же лицо.
- Нет, Янка, - сказал я. - Не уеду.
Он задышал так, будто сбросил в траву со спины тяжеленный рюкзак. И заговорил быстро и весело:
- Конечно! Нам же столько сделать надо! И узнать про многое надо!
- Про Клоуна…
- Конечно. А когда будет полнолуние, надо пробраться на свалку. Есть на самом деле ржавые ведьмы или нет?
- По - моему, Ерема не врал, - сказал я.
Справа, от темного горизонта, потянул ветерок. Сильно зашелестела трава, ночные кузнечики опять примолкли. Ветерок был зябкий, и я вздрогнул, дернул плечом. И задел им плечо Янки. И только сейчас понял, что мы идем вплотную друг к другу. Не вытягиваем руки, чтобы держаться, а касаемся локтями.
- Янка, ты разве не по рельсу идешь?
- По рельсу.
Рельсы - Янкин и мой - стали ближе. Может быть, бесконечность искала еще одну точку, где параллельные линии могут сойтись?
Снова потянул свежий ветер. Видимо, предрассветный. Янка распахнул куртку. Она была широченная, как плащ. Янка накинул ее на нас двоих. Это нетрудно, если идешь совсем рядом.

Книга третья. МАЛЬЧИК И ЯЩЕРКА

АРСЕНАЛ

1

Форт стоял на мысу у впадения Большой реки в море. В старые времена он защищал левый берег, если к устью подходили вражеские корабли. Даже и сейчас в нескольких казематах сохранились изъеденные ржавчиной и покрытые окалиной чугунные орудия.
Мыс был плоский, полукруглый, и форт повторял его очертания. Его форма напоминала подкову. По выпуклой, обращенной к морю стороне тянулся тройной ряд амбразур (теперь большей частью застекленных). На концах «подковы» поднимались широкие квадратные башни - тоже с амбразурами. Верхние амбразуры были узкие и маленькие - рассчитанные на ружейную стрельбу.
Между башнями стояло трехэтажное здание. Оно называлось «горжа» (откуда такое слово, ребята не знали). Построили горжу не так давно, перед самой войной Берегов. Но стены здания были сложены из того же серовато - желтого крепкого камня, что и форт, поэтому оно казалось частью крепости…
На ступенчатое крыльцо горжи вышел мальчик лет девяти. Запрокинул лицо и сощурился от солнца. На лице светились редкие веснушки - золотистые, как шелуха спелого овса. Мальчик поморгал и посмотрел в середину неба. Там носились чайки и бежали маленькие светлые облака. Они быстро бежали, их гнал с моря ровный ветер.
Мальчик прислушался. Снаружи, за внешними обводами крепости, ухали волны. Мальчик знал, что эти волны - синие и гривастые - разбиваются о камни и пена прилипает к стеклам в нижнем ряду амбразур.
Над сигнальной вышкой метался бело - синий клетчатый флаг. Он означал, что в Морском лицее начались занятия. Флаг громко хлопал на ветру. Но в полукруглом просторном дворе, защищенном каменной подковой крепости, стояла солнечная тишина. Ни одна травинка, проросшая среди булыжников и плит, не шевелилась. Двор заполняло сухое тепло. Мальчик взмахнул тонкими, как коричневые ветки, руками и прыгнул в это тепло. Квадратный белый воротник с вышитыми якорями взлетел над его щетинистой рыжеватой макушкой и вновь упал на ярко - зеленую рубашку.
Мальчик пошел вдоль горжи к правой башне. Он был босиком и ступал неслышно. Никто не следил за мальчиком, но он сам с собой немножко играл в разведчика. Потому что у него была тайна.
У фундамента башни росли среди камней пыльные плоские подорожники. Валялся обрывок ржавой цепи, один конец которого был вмурован в стену в полуметре от земли. Пониже этого места из фундамента косо выступал отесанный каменный блок. На его краю грелась на солнце ящерка.
Мальчик тихо присел на корточки.
Ящерка была небольшая, длиной с указательный палец мальчика. Ее плоскую головку, спинку и хвост покрывали мельчайшие квадратные чешуйки. Они были серые, и по ним разбегался коричневатый спиральный узор.
Растопыренные лапки ящерки походили на ручки малюсенького человека. И смотрела она, как человечек - разумно и живо. Ее крошечные выпуклые глазки обрадованно приглашали: «Давай поиграем».
Мальчик приподнял ладошку, словно хотел накрыть ящерку. Она скользнула с солнцепека, сбежала по вертикальной стенке камня и спряталась под листом подорожника. Оттуда выжидательно глянула на мальчика. Он опять притворился, что хочет поймать ее. Ящерка стрельнула своим тельцем из - под листа и притаилась в расщелине ракушечной плиты.
Такая была у них игра…
Мальчик и ящерка давно знали друг друга и часто играли вдвоем. Он изображал охотника пустыни, а она - хитрого песчаного дракона, которые водятся в горячих дюнах и развалинах брошенных городов. Иногда мальчик ловил ящерку и сажал в плоский нагрудный кармашек. Она притихала там - наверно, слушала, как под рубашкой бьется упругое и неутомимое сердце мальчика. Но она не пугалась и не обижалась, и потом они снова играли вместе…
Ящерка выскочила из расщелины и побежала по теплой плите, быстро переставляя лапки - ладошки. Мальчик двинулся за ней на четвереньках. Ящерка хитро метнулась в сторону и скрылась под грудой камней от разломанной сторожевой пристройки.
- Эй, так нечестно, - сказал мальчик, пытаясь заглянуть под камни.
Но ящерка, видимо, считала, что поступает честно.
«Ладно, - решил мальчик. - Я тебя дождусь и сцапаю».
И в этот момент его окликнули.
На крыльце стояла мама.
- Я еду в поселок, - сказала мама. - Хочешь со мной? Зайдем на рынок, а потом можем сходить в кино.
Мальчик подумал секунду.
- Нет! - откликнулся он. - Я здесь поиграю!
- Как хочешь… Только не бегай на берег, там сильный прибой.
- Нет, я здесь!
Он опять присел у камней, но теперь не было прежней беззаботности, царапали его неприятные коготки. Он тут же понял, отчего: зря он отмахнулся от мамы. Наверно, ей хотелось поехать вдвоем. Может быть, она даже обиделась.
С полминуты мальчик сидел насупившись и не знал, как быть. Потом оглянулся на проход между башней и горжей, куда ушла мама. Догонять ее поздно. Но, пожалуй, можно взбежать на башню и сверху помахать маме.
На башенную площадку вела со двора коленчатая ржавая лестница. Мальчик запрыгал вверх по дребезжащим ступеням. Вообще - то подниматься на башни ребятам не разрешалось, но он не учился в Морском лицее, он просто жил здесь с родителями и считал, что для него запреты не очень обязательны. К тому же все равно никто не видел.
На верхних ступеньках его туго ударил в спину ветер. Вскинул широкий воротник, прижал к затылку и ушам. Когда мальчик поднялся на площадку, ветер совсем сошел с ума. Рванул на мальчике рубашку, самого его чуть не сбил с ног. По цементу со скрежетом носились высохшие листья, принесенные сюда прошлой осенью.
Площадка окружена была метровыми квадратными зубцами. В промежутках тянулись трубчатые поручни. Ветер подтолкнул мальчика к поручню. Мальчик лег на него животом и внизу увидел маму. Она садилась в оранжевый автобус, который остановился на обочине. Мальчик окликнул маму и замахал рукой. Но мама не заметила его и скрылась в автобусе. Мальчик долго махал ему вслед, и коротенький рукав бился у плеча, как зеленый флажок.
Потом он еще с полминуты смотрел на пустую, белую от солнца дорогу. На холмы, поросшие орешником. За холмами вставали далекие синеватые башни Пустого Города, куда запрещалось ходить. В городе жили страхи и опасности, про это знали все. Мальчик о чем - то вспомнил и усмехнулся.
Наконец, преодолев хлесткий напор ветра, он вернулся к лестнице и спустился в теплую тишину двора.
Ему было немного не по себе…
Ящерка ждала мальчика, выглядывая из - за камня.
- Эх ты… - сказал ей мальчик.
Ящерка скользнула на серую плиту и побежала к фундаменту - туда, где к башне примыкало правое крыло форта.
В прошлом веке здесь взорвался чудовищный круглый снаряд, брошенный с вражеского монитора. На фундаменте до сих пор чернели кривые трещины и щели. Когда - то их пытались залатать цементом и замазать известью, но до конца дело не довели. Здесь же, косо прислоненные к стене, стояли плоские каменные блоки. Ящерка хотела юркнуть между блоками и стеной, но мальчик накрыл ее ладошкой.
Он подержал ее - щекочущую, живую, стучащую крошечным сердечком - и посадил в нагрудный кармашек.
- Вот тебе. Теперь сиди… - пробормотал он. И хотел встать. Но из - под каменных блоков, что стояли у стены, донеслись смутные голоса. Неразборчивые слова, полушепот.
Мальчик сунулся под камни. Здесь, в зябкой тени, он разглядел на фундаменте у самой земли щель. Большую. Плита около метра, а ширина такая, что может протиснуться кошка. Мальчик пролез подальше и замер у щели.
В ней ничего не было видно. Лишь на краях лежали неподвижные отблески желтоватого света. Зато стали различимы обрывки фраз:
- …и на той площади, где колокола…
- …кино про мушкетеров…
- …А Илюшка ногой ка - ак двинет и обломил разрядник! А они…
- …Зря они так. Все - таки на лодке лучше…
Мальчик слушал долго, хотя стоять на четвереньках было неудобно: ныла спина, острые камешки и сухая известковая крошка впивались в коленки и ладони.
- …Если они узнают, мы сами виноваты… - услышал мальчик, и тут его кто - то легонько пнул в босую пятку.
Он вздрогнул, ладошкой прижал кармашек с ящеркой и, пятясь, выбрался из - под камней.

Над ним стояли двое мальчишек лет по двенадцати. Один - широкоскулый, коротко стриженный, с сердитыми глазами и трещинками на пухлых губах. Второй - тонкоплечий, сильно загорелый, со светлыми волосами, косо лежащими на коричневом лбу, с коленом, замотанным грязной синей тряпицей.
Мальчик знал, что у сердитого прозвище Летчик. У загорелого прозвища не было, а звали его, кажется, Андрюшка. Оба они были в форме младших воспитанников: сизых флотских блузах навыпуск и коротких полотняных штанах - пыльных и мятых. Андрюшка не то спросил, не то просто сказал:
- Подслушивал, птенчик…
- Нет! - поспешно отперся мальчик. - Я случайно…
- Подслушивал случайно, - усмехнулся Летчик. - Интересно, много ли слышал?
- Почти ничего, - сказал мальчик. - Бормотанье какое - то.
Мальчишки загораживали дорогу к дому, бежать было немыслимо, да, по правде говоря, и не хотелось.
Мальчик опять сказал:
- Я не нарочно…
- Что будем делать? - сумрачно спросил Летчик у Андрюшки.
- Вот это прокольчик, - проговорил Андрюшка печально. Так говорят о большой неприятности, когда не знают, как ее исправить. Он поддернул подол блузы, сунул руки в карманы на штанах и прошелся по мальчику взглядом. От босых ступней до медных волосков, торчащих на макушке. И с беспощадной ноткой сказал:
- Придется тащить в штаб.
Потом деловито предупредил мальчика:
- Попробуй только пикнуть.
- Не буду пищать, - тут же пообещал мальчик.
Он не испугался. Если бы ребята злились по правде, они могли бы накостылять ему прямо здесь. А сейчас была, видимо, игра. Мальчик давно мечтал, чтобы лицейские мальчишки взяли его в свои игры, но просить не решался.
Летчик недоуменно глянул на Андрюшку:
- А… как?
- Завяжем глаза. Не помрет.
- Не помру, - согласился мальчик.
Летчик поморщился и спросил:
- А чем?
Андрюшка стал разматывать на колене синюю тряпицу.
- Маленькая, - сказал Летчик.
- У меня есть платок, - торопливо сообщил мальчик. Платок ему в карман всегда клала мама, и там он лежал неделями чистый и нетронутый.
- Какой воспитанный ребенок, - сказал Андрюшка почти без насмешки.
- Можно быть воспитанным, когда мама и папа… - заметил Летчик. - Давай платок.
Они положили платок мальчику на глаза, а сверху плотно обмотали Андрюшкиным бинтом.
- Не вздумай подглядывать, - очень серьезно сказал Андрюшка, - Худо будет.
- Не вздумаю. Честное слово.
- Честное слово ты маме давай. А с нами не валяй дурака, - проговорил в наступившей для мальчика темноте Летчик.
- Я ни разу не нарушал честного слова, - обиженно отозвался мальчик.
- Ну и… пошли, - сказал Андрюшка.
Они взяли мальчика за локти твердыми горячими пальцами. Повели сквозь сухую траву, торчащую у стены…
Скоро под ногами оказались крутые ступени из холодного ноздреватого камня. Пахнула навстречу влажная землистая прохлада. С глаз убрали повязку.

2

Подземная комната была похожа на внутренность перевернутой ступенчатой пирамиды. Высокие брусчатые ступени уходили вниз и смыкались квадратом вокруг небольшой площадки. Там, на площадке, горел ярким светом круглый корабельный фонарь. Кажется, масляный. Он снизу вверх бросал желтые лучи на мальчишек и на камни.
Мальчишек было человек семь. Они сидели на средних ступенях. Сидели, как люди, которые у себя дома. И удивленно смотрели на мальчика.
- Вот… - произнес Андрюшка с виноватой ноткой.
- Шпиона привели, - разъяснил Летчик.
- Я не шпион, - сказал мальчик.
На него смотрели молча.
Среди сидевших только трое были в лицейской форме. Остальные кто в чем. Это и понятно. Если говорить по правде, Морской лицей уже не был морским лицеем. Старшие ребята - курсанты в штурманских куртках с якорями - еще изучали навигацию и морское дело, проходили практику на рыболовных и пассажирских судах, а потом получали капитанские свидетельства. А младшее отделение давно превратилось в обыкновенный приют. Сюда направляли мальчишек, оставшихся без родителей во время военных стычек между Берегами. Подбирали тех, кто бродили по дорогам беспризорные и голодные. Впрочем, были и такие ребята, которых привезли родители - некоторые отцы и матери думали еще, что здесь ребята получат профессию и «научатся порядку».
В казематах, переделанных под спальни для четырех человек, теперь жили по десятку и больше. И вместо полусотни младших воспитанников - подтянутых, знающих устав мальчиков, одетых в блузы с голубыми воротниками, - на крепостной двор каждый день после занятий вываливалась кипящая и пестрая мальчишечья толпа.
Отец мальчика говорил:
- Рынок, а не школа. Как можно их учить, если даже не помнишь всех по именам? Да многие и не отзываются на имена, привыкли к прозвищам…
Сюда попадали мальчишки с обоих берегов. Они сколачивались в группы наподобие маленьких партизанских отрядов. Между отрядами шла скрытая, но постоянная война. Иногда она вспыхивала короткими кровавыми схватками, в которые боялись вмешаться учителя и надзиратели. Дрались обычно младшие. Между старшими вражда была сдержанной. Зато у старших случались дуэли - честные и жестокие. Потом курсантское отделение перевели из форта в казармы береговой охраны и дуэльный обычай перешел к младшим. Однако здесь обошлось без крови, и скоро всякая стрельба прекратилась.
Рассказывали, что Музыкант отказался стрелять в противника и бросил на камни пистолет.
- Трус! - сказали ему и те, кто были за него, и те, кто были против.
- Мы тебе знаешь что сделаем в спальне… - сказали те, с кем он жил в одном каземате.
- Дурачье, - сказал Музыкант. - Был бы я трус - не отказался бы. Мне в него пулю всадить - дело не хитрое… - Он кивнул на щуплого гордого мальчишку, который стоял на другом конце площадки, спрятанной в прибрежных скалах. - А умирать легко? Кто - нибудь пробовал! Хоть разок? А? Давайте постреляем друг друга, а они пусть радуются.
- Кто «они»? - спросили его.
- Вот и я хочу знать - кто? Из - за кого вы все здесь? Кто стравливал Берега? Кому это было надо? И зачем? Ведь никто даже не знает, за что воевали…
- Тебе не понять, ты сам не знаешь, с какого ты берега, - сказал старший из мальчишек.
- Я знаю, с какого берега. С хорошего, - сказал Музыкант. - Там у нас…
Но тут все услышали странные звуки, будто кто - то захлебывался и кашлял. Это на другом конце площадки щуплого мальчишку тошнило от запоздалого страха смерти.
- Сопляки, - сказал Музыкант, хотя многие были старше его. Поднял и бросил в море пистолет. На глубину.
- Пистолет - то не твой, чего кидаешься, - хмуро сказал старший мальчишка.
- Вы же храбрые, достаньте, - презрительно ответил Музыкант. - Прыгните вон оттуда! - Он показал на скалу, напоминавшую шахматного коня. Высота была метров десять. - Ну?..
Он посмотрел на каждого по очереди, сплюнул и полез по каменной «гриве коня». И сверху прыгнул. Прыгнул, не сняв свою странную форму с непонятными нашивками и потрепанным аксельбантом.
Пистолет он, правда, не нашел. Но он прыгнул…
Впрочем, кто знает? Может быть, это был просто рассказ. Про Музыканта много чего рассказывали. Он появился в лицее прошлой весной - сумрачный, молчаливый, ничего не знающий. Не знал даже, с какого он берега, и это было совсем невероятно. А может быть, он что - то скрывал… Был он нелюдимый, но не злой. Часто насвистывал что - то и за это получил свое прозвище. Про свою голубую форму - откуда она и почему такая - он коротко сказал однажды: «Вы же сами говорите, что музыкант. Значит, музыкантская…»
Его пробовали дразнить. Он отбивался коротко и умело. Нашлись такие, кто нападал на него на одного целым скопом. Тогда он завел друзей - среди тех, кого часто обижали. С ними он был тоже молчалив, но ласков. А их - недавно еще самых слабых и затюканных - теперь опасались трогать.
Того мальчишку, противника по незаконченной дуэли, он тоже, говорят, взял в свою компанию… если, конечно, все это не выдумки, если дуэль и прыжок со скалы были.
Но выдумки это или нет, а с той поры вражда в лицее стала утихать, мальчишки будто устали от нее. Население спален скоро перемешалось, часто в одном каземате сходились теперь ребята с левого и с правого берега.
Это почему - то не нравилось новому директору по прозвищу Чуф. Но он ничего не мог поделать. Мальчишки не признавались, кто с какой стороны, врали надзирателям. Чуф дергал кадыком и морщился: он был сторонником четкой дисциплины, а вранье, несомненно, растлевало воспитанников…

Обо всем этом быстро и сбивчиво вспомнил мальчик, когда увидел среди ребят Музыканта.
- Почему вы решили, что он шпион? - спросил Музыкант и глянул из - под темных волос.
- Я не шпион, - опять сказал мальчик.
- Помолчи, - одернул его Летчик и доложил: - Он подслушивал у щели.
- Да не подслушивал я! - громко сказал мальчик. Ему стало обидно. - Вовсе я не шпион! Это взрослые бывают шпионы, а мне зачем?
- Он сын учителя, - задумчиво проговорил курчавый мальчишка. - Небось думал заложить нас папаше.
- Ничего подобного! Папа терпеть не может доносчиков!
- Вообще - то правда, - сказал еще один из мальчишек, остролицый, светленький, в оранжевой майке. - Его отец - ничего дядька… Ладно, ты не бойся.
- А я и не боюсь. Что вы мне сделаете? Отлупите? Если я шпион, это вам не поможет… Замуруете здесь навеки? - Он глянул с насмешкой.
А они смотрели на него серьезно, без самых маленьких улыбок. Будто что - то решали. Мальчик вздрогнул. Он вдруг ощутил, что сейчас не совсем игра. Вообще не игра. Он знал, что среди лицейских мальчишек есть всякие. Есть и такие, что прошли во время партизанских стычек огонь и воду. Видели, как убивают, и, кто знает, может быть, и сами стреляли в живых людей. Такие могут, наверно, и замуровать…
Нет, эти не могут. Андрюшка не может, Музыкант не может. И вот этот, в оранжевой майке… И вот тот - в желтой рубашке и с желтыми соломенными волосами. У него хорошее имя - Денек.
Денек сказал:
- Говоришь, не подслушивал. Тогда скажи, пожалуйста, что делал у щели?
Ящерка беспокойно шевельнулась в кармане. Может, хотела выручить мальчика? И мальчик решился. Он высадил ящерку на ладошку.
- Вот… Я гонялся за ней. Мы играли…
Ребята повскакали со ступеней. Окружили мальчика. Навалились на плечи друг другу, кто - то поднял над головами фонарь.
- Ух какая… - ласковым шепотом сказал курчавый мальчишка.
- Это геккон, - определил Денек.
- Сам ты геккон. Это каменка, - возразил мальчишка в оранжевой майке. - У гекконов не такой узор…
- Эй, не мешайте! У нее хвост может отвалиться. У них легко хвосты отрываются.
- Другой вырастет…
- Когда еще вырастет!
- А это редкая порода?
- Ой уж редкая! У нас в Желтых Камнях таких тысячи!
- Зато она ручная, - сказал мальчик, слегка сгибая пальцы, чтобы прикрыть ящерку от желающих ее потрогать и погладить.
- Как это - ручная? - спросил мальчишка в оранжевой майке. - Дрессированная?
- Нет. Но она меня знает, мы вместе играем…
- А у нас в Орехове… - начал кто - то. Но Музыкант перебил:
- Поглядели, и хватит. Садитесь.
Все послушно расселись на ступеньках, и Денек сказал мальчику:
- Садись и ты.
И опять все стали смотреть на него. Правда, уже не так подозрительно. Музыкант задумчиво проговорил:
- Ну и что же нам с тобой делать?..
Мальчик понял, что пришла решительная минута. Он зажмурился и отчаянно попросил:
- Возьмите меня к себе!
Они не ответили, только запереглядывались. Курчавый вполголоса сказал:
- Ага… А потом разболтает.
- Я ничего не разболтаю! - клятвенно пообещал мальчик. - Если бы я хотел, я давно бы мог про вас разболтать.
Все насторожились, а Музыкант строго спросил:
- Про нас? А что ты знаешь?
Мальчик понял, что назад пути нет.
- Много знаю. Знаю, где ваша лодка спрятана, чтобы через Реку плавать. Знаю, что вы в Пустой Город ходите. И что вы поклялись никогда не ссориться, если даже с разных берегов… Только не знаю, кто такие ветерки…
Он замолчал, и тишина сделалась такой, что опять страшновато стало. В фонаре потрескивало нагретое железо.
Музыкант спросил - уже не строго, а печально:
- Как ты про это выведал?
- Я не нарочно, - слегка покривил душой мальчик. - Но щелей - то в камнях много. А я тут все закоулки знаю, мы ведь давным - давно здесь живем… - Он осмелел и улыбнулся. - И глаза вы мне зря завязывали, этот погреб я тоже знаю…
Денек вдруг засмеялся:
- А мы - то думали, что полный секрет…
Мальчик вздохнул:
- А у вас и так полный секрет. Кроме меня, никто не знает, а я не выдам. Если не возьмете к себе, все равно не выдам, я не предатель.
- Возьмем, наверно, - серьезно сказал Музыкант. - Что ж теперь… Вы как думаете? Ты как, Денек?
- Я? Ну, пожалуйста, я не против. Даже наоборот.
- А другие?
- Да ладно, - усмехнулся Андрюшка. - Только не испугался бы…
- Пусть клятву даст, - сказал Летчик. - Где листок?
Кто - то зашуршал бумагой. Летчик вытащил из воротника длинную иглу.
- У нас кровью расписываются. Не боишься?
Мальчику стало неуютно и зябко, но он протянул руку без задержки. И быстро заговорил:
- А правда, что в Пустом Городе само собой кино крутится в пустых кинотеатрах? В нашей школе… ой… в нашей школе ребята говорили, что…
- Правда, правда, - усмехнулся Музыкант. - Пиши.
Мальчик мизинцем с красной капелькой вывел на мятом листе свое имя.
- Кино не само крутится, - сказал Денек. - Его крутят ветерки.
- А кто они такие? - опять спросил мальчик. Он был теперь полноправным членом мальчишечьего братства, он мог спрашивать про все тайны.
- Слушай… - сказал Денек.

Оказалось, что ветерки - это маленькие ветры, которые живут в лесах, в скалах и в пустых переулках. Они живые. Некоторым очень много лет - целая тысяча. Но они все равно как мальчишки. И многие из них умеют превращаться в мальчишек, потому что раньше были настоящими, такими, как нынешние ребята.
Эти ветерки давние, вечные..
А есть и другие. Это обыкновенные мальчишки, которые умеют иногда делаться ветерками. Умеют превращаться в маленькие спиральные вихри и мчаться куда хочешь - стремительно и неуловимо. Такому мальчишке не страшна любая высота и любые враги. Он и погибнуть по - настоящему не может, в крайнем случае превратится в ветерка навсегда…
- И вы все - ветерки? - с недоверием и восхищением прошептал мальчик.
- Не все пока, - объяснил загорелый Андрюшка. - Кое - кто еще готовится. Нас тут в лицее много таких… Станем ветерками - никого не будем бояться. Даже тех, которые велят.
- А разве они есть? - удивился мальчик.
Музыкант усмехнулся.
- А как сделаться ветерком? - спросил мальчик.
- Сначала надо переплыть Реку, - объяснил Денек. - Хотя бы один раз. Это не просто река, а такая… ну, вроде волшебной границы. Потом надо побывать в Пустом Городе. Там на Башне Ветров написано заклинание ветерков. Его надо выучить…
- И все?
Это было так просто!
- Не все, - сказал Музыкант. - Потом самое главное. Надо забраться на высоту и не испугаться - прыгнуть вниз…
- Как ты за пистолетом? - спросил мальчик.
- При чем тут это… - неохотно сказал Музыкант. - Я тогда и не слыхал еще про ветерков… Надо не бояться и прыгнуть. Тогда станешь невидимкой и полетишь.
Мальчик подумал. Потом спросил нерешительно:
- А если будешь очень бояться, но все равно прыгнешь? Тогда получится?
- Получится, - сказал Денек. - Главное, чтобы перебороть страх…
В это время в щель донеслась хриплая игра сигнальных рожков.

3

Воспитанников построили на дворе широким квадратом. Директор Чуф, морщась, оглядывал пестрые и неровные шеренги. Рядом с ним стояли классные надзиратели. Только они, учителей не было.
Мальчик, разумеется, был не в строю. Он забрался до половины на железную лестницу башни и оттуда все видел. И все слышал - каменная подкова крепости отражала и доносила любое слово.
Мальчишки стояли тихо и понуро. Директор Чуф, двигая кадыком, отчетливо говорил:
- Раньше мы были терпеливы. Мы только предупреждали. В крайнем случае наказывали очень мягко. Трое суток в штрафном каземате - самое большее, что получали те, кто плавал через Реку или посещал Пустой Город. Опыт показал, что эти меры не принесли результата. Число нарушителей лицейской дисциплины неуклонно растет. И посему… - Чуф передохнул и молча подвигал кадыком. - Посему высшее начальство потребовало от меня - и я отчетливо понимаю необходимость этого требования - принять самые решительные меры… - Он кивнул надзирателю Кате - круглому человечку с гладким и белым, как тарелка, лицом.
Надзиратель Катя подскочил и женским голосом пропел:
- Воспитанники Андрей Корда - а… Виктор Липун… Феликс Юма - а… Александр Кулик! Ша - а - а - аг… впр т!
Загорелый Андрюшка беспомощно оглянулся на ребят и, припадая на забинтованное колено, шагнул из строя. И еще трое шагнули, незнакомые мальчику. Один - совсем малыш, даже непонятно, как такой оказался в лицее. Он испуганно вертел круглой стриженой головой с большими ушами.
Ко всем четырем подошли надзиратели, взяли ребят за плечи и вывели на середину двора.
- Эти четверо, - деревянно произнес Чуф, - будут наказаны первыми. Сейчас их запрут в штрафном каземате, а после необходимых формальностей и воспитательных бесед их направят в трудовую школу на острове Крабий Глаз. Так нам велено, и так будет, а если этот печальный пример не…
- Они не виноваты! - звонко сказали из рядов.
- Ма - а - алчать! - запел Катя.
- А если этот печальный пример…
- Бандюги! Он же совсем малек, - сказали в строю. Видимо, про ушастенького.
- Ма - а - алчать! - Катя вытянулся на носках. - Имейте в виду! В крайнем случае нам разрешено применять электрощупы!
Строй замер. Но почти сразу опять прорезался голос:
- Какой храбрый с пацанами! Где ты был, когда воевали!
- В отряде умиротворения! - крикнули из задней шеренги.
- В интендантской конторе, ворюга!
- Молчать! - это крикнул уже директор. - Разойдись! По классам! Марш!
Строй стал медленно разваливаться. А четверых повели к приземистой железной дверце.

Страшная мысль ударила мальчика. Так, что он едва удержался на ступеньках. Вдруг ребята решат, что это он выдал мальчишек! Все вынюхал и донес!
Эта мысль была такая отчаянная, что мальчик бросился искать Музыканта или кого - нибудь еще из новых знакомых. Но двор быстро опустел.
Мальчик промучился до вечера - то во дворе, то дома.
- Ты заболел? - тревожилась мама.
- Нет. Просто скучно.
- Ничего. Скоро поедем к дедушке в Чайную Пристань.
- Папа, а что за школа на острове Крабий Глаз? - спросил мальчик, когда вернулся отец.
- Это не школа, а тюрьма.
- А этих ребят… Их правда отправят туда?
- Ох да помолчи ты… - со стоном сказал отец.
Вечером, когда двор был уже в глубокой тени и остывали камни, мальчик увидел у старой пушки Музыканта, Летчика и Денька. Он подбежал, остановился и заплакал:
- Вы, наверно, думаете, что это я! Честное слово… Я же клятву давал…
- Что? - удивился Денек. - Ты о чем? Да перестань ты реветь, пожалуйста! Кто на тебя думает?
- Катя, сволочь, выследил, - сказал Летчик. - Морда фаянсовая…
Мальчик всхлипнул. И стыдно было за слезы, и радостно, что верят ему.
- Может, попросить папу, чтобы заступился за ребят? - неуверенно предложил он.
- А что твой папа сделает? - хмуро отозвался Музыкант. - Он кто? Учитель черчения. Он даже не в лицейском совете. Выгонят с работы - и крышка.
- Он говорит, что на Крабьем Глазе тюрьма, - пробормотал мальчик.
- Ребятам еще до этой тюрьмы достанется, - сказал Денек и пошевелил плечами. - Воспитательные беседы… Знаешь, что такое электрощуп?
Мальчик кивнул. Электрощупы были у пастухов, которые охраняли табуны в степи под Чайной Пристанью. Мальчик видел, когда был у дедушки. Электрощуп напоминает спиннинг с коротким удилищем. Круглый разрядник похож на катушку. Конец у щупа гибкий и всегда дрожит… Мальчик помнил, как пастух задел этим концом непослушного жеребенка. Тот даже не заржал, а вскрикнул по - ребячьи. Опрокинулся на спину и забился…
Неужели так можно? Каменная каморка, некуда деться, те четверо сжались в углу, а эти гибкие жалящие концы все ближе, ближе…
- Нет… - прошептал мальчик.
- Что «нет»? - зло усмехнулся Летчик. - Год назад было бы «нет». Они тогда не смели… Я говорил тебе, Музыкант, не надо выбрасывать оружие. Если этот шкет Фелька не выдержит и расскажет про всех, кто был в Городе, завтра что будет?
- А давайте завтра поднимемся все! - Денек стукнул кулаком по пушке. - Если все разом, мы справимся! И щупы пообломаем, и ребят освободим…
- И через полчаса явится отряд умиротворения, - сказал Летчик. - Я говорил, не надо выбрасывать пистолеты.
- Выбросили, чтобы не стрелять друг в друга, - ответил Музыкант. - И ничего другого тогда нельзя было сделать.
- «Тогда»… А что делать сейчас?
- Да, - согласился Музыкант. - Сейчас оружие пригодилось бы.
У мальчика сердце билось, как горошина в погремушке. Потому что он понял: пришла пора сказать о своей главной тайне. Это была не детская тайна. Дело пахло не игрой, он это понимал. Но он же поклялся, что будет вместе со всеми. И четверо сжались в каземате, ждут…
- У нас в квартире есть глухая кладовка, - сказал мальчик.
- Ну и что? - сумрачно спросил Летчик.
- Там в углу, над полками, такая квадратная дыра с решеткой. Вентиляция. Решетку я вынимал, в дыру залазил. Там такой узкий проход. Вернее, пролаз… Я люблю везде лазить.
- Знаем, - буркнул Летчик.
- Дальше, - попросил Денек.
- Я ползал по нему. Он длинный такой, и трудно ползти, но я один раз добрался до конца. Там подвал, комната запертая… И в ней карабины.
- Что? - быстро спросил Музыкант.
- Карабины со штыками. И железные ящики с патронами. Раньше старших курсантов учили стрелять.
Музыкант, Летчик и Денек быстро оглянулись. Музыкант положил мальчику на плечи твердые ладони. Будто младшему братишке.
- Ты молодчина. Я сразу понял, что ты такой, ты похож…
- На кого?
Музыкант коротко улыбнулся:
- На хорошего человека… А много там карабинов?
- Штук тридцать… Только я боюсь…
- Не бойся, - успокоил Музыкант. - Мы все сами сделаем, про тебя никто не узнает.
- Да я не этого боюсь. Ход очень кривой. Я прямо замучился, пока полз. - Он улыбнулся. - Извивался, как моя ящерка. А карабины - то прямые, длинные, могут не пролезть.
Мальчишки переглянулись.
- Думайте, - сказал Музыкант.
- Что думать. Пополам не сломаешь, - огрызнулся Летчик.
Денек неуверенно спросил:
- А если снять штыки и отвинтить приклады? Может, протащим?
Мальчик подумал.
- Да, - сказал он. - Тогда можно.

МАГИСТР

1

Елка была большая, украшали ее долго. За окнами давно стемнело. Директор наконец сказал дежурным пятиклассникам, что они могут идти домой. Их учительницу он тоже отпустил. Она в глубине души была довольна, однако суховато спросила:
- Как же так? Дети не кончили работу.
- Ничего. Я останусь, и мы кончим.
Она не удержалась:
- Простите, директор Яр. Вы и… кто еще?
- Мои ребята.
Учительница поджала губы. То есть она улыбнулась, но мысленно поджала губы. Но даже мысленно она не позволила себе произнести слово «любимчики». Это была пожилая опытная учительница, строгая к другим и к себе. Она гордилась тем, что всегда была справедливой. Другой вопрос, что справедливость эта часто была причиной ребячьих слез. Зато никто не мог упрекнуть ее в необъективном отношении к людям. Вот и сейчас она одернула себя: «Вовсе не любимчики. Просто давние знакомые директора. Он был дружен с этими детьми, когда еще не работал в школе. (Хотя странно, конечно: как это можно дружить с детьми?) Говорят, они много испытали во время нашествия, спасали друг друга. Естественно, он позволяет им немного больше, чем другим школьникам…»
Впрочем, подумала она, директор и другим позволяет бог знает что. Он разрешил девочкам являться на занятия без лиловых форменных фартуков, заявив, что девочки должны быть похожи на девочек, а не на юных послушниц из монастыря кармелиток. (Кстати, необходимо узнать, кто такие кармелитки).
Он смотрит сквозь пальцы на то, что дети приносят этих ужасных бормотунчиков и пользуются их подсказками на уроках математики.
Когда учитель естествознания не сдержался и закатил болтливому четверокласснику оплеуху, директор Яр самолично содрал с его форменного сюртука нашивку старшего преподавателя и предложил немедленно покинуть школу. И это на глазах учащихся! Конечно, оплеухи - не лучший и даже запрещенный метод. Но все - таки учитель был учитель …
В коридорах теперь на переменах вместо чинных прогулок - беготня, гвалт и хохот младших учеников. На школьном дворе до самого снегопада было то же самое. Эти любим… эти юные друзья директора научили третьеклассников и четвероклассников какой - то дикой игре с мячиками. Мячики надо катать через ямки, а потом куда - то швырять. Причем ямок должно быть пять! Один из директорских мальчишек, сумрачный очкастый подросток с непонятным прозвищем - не то Чила, не то Чира - даже организовал в младших классах соревнования по бросанию мячика в цель. Соревнования были командные. Это вообще не одобряется нынешними правилами, а тут еще каждая команда состояла из пяти человек! Дети, конечно, веселились, а каково педагогам? Никто не спорит, надо бороться с предрассудками, но нельзя же нарушать приличия! Да и что за глупая игра - мячики? Чего с ее помощью добились? Порядка? Хороших оценок? Только того, что любой мальчишка теперь попадает мячом с тридцати шагов в открытую форточку…
Впрочем, эти мысли не очень тревожили наставницу пятиклассников. Они были не новыми и потому привычными. Гораздо больше ее беспокоили семейные дела. Дома больной муж и взрослая дочь, которая успела выйти замуж и развестись, а в короткий период супружеской жизни родила учительнице внучку. Это, конечно, радость, но хлопот от такой радости выше головы. Вот и разрываешься между работой, домом и магазинами… Бакалейная лавка на Южной еще открыта, надо забежать, купить хоть чего - нибудь для новогоднего вечера. Если, конечно, удастся. После нашествия прошло полгода, а в магазинах все еще пусто. Может быть, к празднику подбросят продуктов?.. Праздник! Одно название. Скорее бы уж он миновал. Так хочется думать, что следующий год окажется счастливее минувшего. Кстати, на собрании учителей директор говорил, что так и будет… Он все - таки ничего директор, хотя и с причудами. Не заставляет заниматься лишней писаниной, добился, чтобы все учителя получали дрова, пока в Орехове не восстановят центральное отопление. Говорят, что не боится никакого начальства. Говорят даже… но это уж не ее дело! Мало ли что говорят в учительской женщины! Главное, что директор отпустил ее пораньше.
Учительница вышла на школьное крыльцо. Над ним качалась от ветра голая лампочка, но в пяти шагах было уже темно. И вьюжно было, и холодно. Учительница поежилась: до лавки три квартала. «Не опоздать бы», - подумала она. И ощутила крайнюю досаду, когда из темноты шагнул заснеженный бородатый человек и сказал:
- Прошу прощения. Не смогли бы вы проводить меня к директору?

Бестолковые пятиклассницы порвали елочные бусы. Теперь Данка сидела на ящике из - под игрушек и надевала блестящие шарики и висюльки на новую капроновую нитку. Алька торчал на трехметровой стремянке. Он развешивал на ветках стеклянные сосульки и звезды из желтой фольги, похожие на подсолнухи. Повесив игрушку, он обязательно спрашивал с высоты:
- Яр, ну как?
- Нормально. Только не загреми, - с беспокойством отзывался Яр и поглядывал на дверцу у сцены. Там была комнатка, в которой ребята готовили гирлянду. Наконец появился Чита. Он сказал:
- Переключатель искрит, надо перепаять. Ничего, это быстро…
Открылась большая дверь, и недовольный голос учительницы произнес в коридоре:
- Директор Яр, к вам пришли.
В зал шагнул человек в барашковой шапке и заснеженном пальто. Бородатый. Борода была светлая, подстриженная аккуратным квадратом. Пахнуло холодом.
Пахнуло холодом не из открытых дверей, а словно отовсюду. Яру показалось, что кто - то незаметно и быстро вынул из окон двойные стекла. У Данки посыпались с нитки бусины (к счастью, не на пол, а в подол). Сверху, от Альки, упал и глухо лопнул на полу серебристый шар.
- Растяпа. Уже четвертый, - быстро сказала Данка, хотя это был первый разбитый шар.
- Ничего подобного, третий, - отозвался Алька и стал сбивчиво насвистывать.
Яр посмотрел на Читу. Чита коротко зевнул и прислонился к стене у дверцы. Он стоял в небрежной позе и разглядывал елочную верхушку. Левую ладонь держал за спиной, правую - у брючного кармана. Карман кругло оттопыривался, будто в нем лежало яблоко.
- Прошу прощения, директор Яр, - хрипловато сказал в бороду незнакомец. - Я не решился бы на это бесцеремонное вторжение, если бы не крайняя нужда.
- Проходите, - сказал Яр, стараясь задавить в себе тоскливое ожидание беды. - Можете раздеться… Можете даже снять бороду, если она вам мешает. На роль Деда Мороза вы все равно не тянете.
- Не тяну, - согласился гость. - Но борода натуральная… насколько это возможно.
Он снял шапку, стряхнул с нее капельки. Размотал шарф. Медленно, по - стариковски, стянул пальто. Вешалки в зале не было, он положил одежду на стулья у входа. Выпрямился. Теперь он был похож на пожилого профессора: аккуратная седоватая прическа, отутюженный пиджак, что - то вроде университетского значка на лацкане. Широкая борода наполовину закрывала темно - малиновый галстук.
Бледноватое лицо «профессора» было добродушным, голубоглазым и вполне живым. Однако и в лице, и в речи его была та излишняя правильность, которая резанула тревогой Яра и ребят. Даже Данку и Альку, хотя они знали тех только по рассказам.
- Где мы можем побеседовать, Ярослав Игоревич? - осведомился «профессор».
- Здесь, - сказал Яр.
- Но… - «Профессор» посмотрел на ребят.
- Ничего, - сказал Яр. - Они в курсе. Это те, кто был в крепости.
- А! - произнес «профессор» с чисто человеческой ноткой. С уважением и сдержанной грустью. - Это ваши бойцы…
- Да, - сказал Яр. Он шагнул к окну, снял с шахматного столика коробку с елочной мишурой, придвинул два стула.
- Садитесь.
- Благодарю… - Гость сел, аккуратно поддернув на коленях отглаженные серые брюки. Стало тихо. Чита смотрел на елочную верхушку. Алька с очень беззаботным видом укреплял на ветке золотистого петуха. Данка вновь собирала бусы.
«Профессор» наконец сказал:
- Я понимаю, что мой визит слегка портит вам предпраздничное настроение…
-