на Лоцмана.
Таи потрогал кончик клинка, нервно сжал рукоять. Казалось, у него рука чешется вонзить стилет во что-нибудь, он только не найдет во что. Итель попятился от актера.
— Лоцман, — Таи посмотрел в Зазеркалье, — я для тебя готов сделать что хочешь. Ловить, кого скажешь. Убить, кого надо. Но не заставляй меня вылавливать актеров.
— Осталось всего двое. Я бы не поручал тебе, если б мог управиться сам. Идите, ребята. Спасибо.
— Лоцман, доколе?! — взорвался Итель. Лицо коротышки пошло красными пятнами. — С какой стати я должен терпеть тут ваших душегубов?
Актеры повернулись к нему. Издатель замер с приоткрытым ртом.
— Лоцман, — с тоской проговорил Таи, — позволь, я его убью.
— Не позволю. Идите.
— Жаль, — вздохнул Ловец.
Ушли. Отдуваясь, Итель добрел до кресла и повалился в него.
— Лоцман, — заговорил он возмущенно, — это вмешательство в личную жизнь! Мы с Анной решили, что я пока живу у нее; у нас, можно сказать, медовый месяц…
Не дослушав, охранитель мира закрыл границу и нагнулся над Ингмаром. Северянин лежал на полу бездыханный.
— Актеры запросто оживают в Большом мире, — сказал Лоцман Шестнадцатому. — А здесь он сам не воскреснет. Надо оживлять.
Летчик взял со стола свечу, рассмотрел крупные, мужественные черты мертвого лица.
— Тебе мало одного самоубийства?
— Ингмар не Эстелла. Он выдержит.
— Зачем?
Лоцман провел рукой по влажным волосам северянина:
— Инг был мне другом. Я хочу, чтобы он всё помнил.
— Если ты со мной советуешься, я против.
— Я сделаю волшебный свет.
Охранитель мира сосредоточился. Кристалл, испускающий волшебный свет. Чудодейственный кристалл… Я хочу, чтобы Ингмар ожил. Мой друг должен жить! Ему необходим чудесный кристалл… Ну же, ну!
Получилось. Источавший синеватый свет камень обжег ладонь. От неожиданности Лоцман выронил его, снова подобрал. Удерживая кончиками пальцев, морщась от боли, провел кристаллом надо лбом северянина, над висками, возле шеи. Пятнышко света бежало по коже.
— Расстегни ему куртку, — велел Лоцман пилоту.
Шестнадцатый разнял застежки, издырявленную полотняную рубаху просто-напросто разорвал. Кристалл осветил несколько шрамов и одну темную, бескровную ранку. Лоцман взял камень в другую руку: пальцы отчаянно жгло.
Широкая грудь северянина приподнялась и опала. Снова поднялась — Ингмар задышал. Начало биться сердце; поначалу робко трепыхнулось, затем застучало ровно и мощно, как положено сердцу северного воина. Ингмар открыл глаза.
— Великий Змей… — Лоцман выбросил погасший, израсходовавший чудотворную силу кристалл, подул на пальцы. — Ну, Инг, и хлопот ты нам задал!
— Влей в него полбочонка вина, — посоветовал Шестнадцатый. — Веди в столовую, я тут постерегу. Свечу возьми.
Ингмар тяжело поднялся, пошатнулся на нетвердых ногах.
— Лоцман…
— Пошли скорей. — Охранитель мира схватил свечу со стола. — Подними гобелен.
Ингмар стоял, точно не мог сообразить, о чем его просят. Шестнадцатый приподнял тяжелую ткань, выпуская их из комнаты. Северянин шагнул неуверенно, согнулся неловко. Лоцман схватил его под руку и повлек по коридору.
— Нас ждет чудный ужин. Хозяйка такие вина выставила — закачаешься; мы с Шестнадцатым еще не всё вылакали, тебе тоже осталось. Даже не знаю, в каких бочонках они хранятся. Наверно, Хозяйка сама сотворила… — Он болтал без умолку, заговаривая Ингмару зубы, не давая вставить ни слова. Только бы северянин не успел опомниться и что-нибудь учудить, лишь бы не сломался под грузом вины — действительной и мнимой.
«Хозяйка! — позвал Лоцман, открывая перед Ингмаром дверь в столовую — Приходи, поможешь мне его отвлечь».
«Хозяйка не показывается актерам», — откликнулась она.
«У нас особый случай».
«Прости, не могу. Напои его допьяна и уложи спать. Утром ему полегчает».
Спасибо за совет, обиженно подумал Лоцман. Это я и сам понимаю.
Он поставил свечу; пролившийся расплавленный воск закапал на белоснежную скатерть. Ингмар рухнул на стул, как будто внезапно отнялись ноги. Вслепую повел рукой, опрокинул графин с остатками вина, которое пили Лоцман с Шестнадцатым. Охранитель мира уселся рядом, придвинул чистый бокал и непочатый графин.
— Лоцман… — начал было северянин.
— Никаких разговоров. Сперва выпьем.
Он налил себе и Ингмару. Сам едва пригубил, а северянин осушил бокал, точно в нем была простая вода. Вино оказалось крепким — крепче всего, что Лоцману прежде доводилось пробовать в Замке. Он положил в рот кусок холодного мяса и вновь наполнил бокал Ингмара.
— Пей.
Северянин снова выпил до дна. Охранитель мира тоже глотнул и отправил в рот второй кусок мяса. Ингмар потянулся налить себе еще.
— Что Эстелла?
— Мертва.
Темное вино пролилось через край. Ингмар поставил графин, одним глотком опорожнил бокал. Положил руки на стол. На белой скатерти они казались выточенными из дерева.
— Лоцман. — Северянин мотнул опущенной головой, светлые пряди почти скрыли профиль. — Спасибо, что оживил. Я… всё помню. И Большой мир. И наши съемки. — Слова давались ему с трудом — медленно, нехотя отрывались от губ. — Даже свой прежний мир помню.
— Всё утрясется, — сказал Лоцман, подливая ему вина. — И съемки у нас еще будут. Человеческие, а не эти, Ителевы.
Ингмар приговорил четвертый бокал. Согнулся над столом еще ниже.
— Ты был моим другом. А я… тебя чуть не убил. Ты спал в машине… беззащитный… — Он заплакал, стыдясь и закрывая лицо руками.
Лоцман глотнул вина. Мы останемся друзьями, как же иначе. Инг больше не будет играть идиотских ролей, пусть Анна только попробует…
Северянин отнял руки от лица, вытер их о скатерть.
— Разреши, я пойду к себе.
Лоцман взял свечу. Расплавленный воск покатился мутными каплями, обжег и без того ноющие пальцы.
— Я провожу. Инг, начнутся новые съемки — и всё будет хорошо.
Он довел северянина до его комнаты; посветил, стоя в дверях, пока Ингмар добрался до постели.
— Доброй ночи. — Актер не ответил.
Держа зловредную свечу наклонно, чтобы воск не тек на пальцы, охранитель мира шагал по коридорам дворца. Надо бы Шестнадцатого отпустить — пусть вздремнет чуток.
От стены отделилась темная тень, обратилась Хозяйкой. Капюшон плаща скрывал ее волосы.
— Я принесла лечебную мазь.
Лоцман поставил свечу на пол. Хозяйка извлекла из-под плаща салфетку, пропитанную мазью, обтерла ему руки. Свежо запахло хвоей, боль стала униматься.
— Вот кого мне не хватало, — Лоцман осторожно, без излишнего нахальства, обнял свою красавицу.
— Мне тебя тоже. — Она прижалась к нему, провела ладонью ему по груди. — Ох, Ясноликая… Что с нами будет?
— Мы с тобой — самые счастливые на свете. Понимаешь? У каждого Бога — свой Хозяин и Лоцман, у Богини — Хозяйка и Лоцманка. И только мы с тобой…
— Да. — Она положила прохладные пальцы ему на губы. — До поры до времени.
— О чем ты? — Он отвел ее руку от лица. Хозяйка промолчала, и тогда Лоцман поцеловал ей пальцы — сначала с внутренней стороны, потом с тыльной. Она не отняла руку, и он поцеловал запястье и ладонь, снова перебрал губами пальцы.
— Оставь. Не надо, — попросила Хозяйка с изумившей его горечью.
— Почему?
— Скоро узнаешь. — Она отпрянула от него и мгновенно растаяла в сумраке коридора. Из темноты долетел ее голос: — Твой летчик зовет.
Лоцман ничего не слышал, однако подхватил свечу и поспешил к себе. Хоть бы понять, что так тревожит Хозяйку, чего она ждет, какой напасти. Ее пугают грядущие съемки? Она обмолвилась, что Мария заберет Лоцмана себе. Да, это проблема, над этим требуется поразмыслить.
Он нырнул под гобелен в свою комнату.
— Хорошо, что пришел. — Шестнадцатый стоял перед зеркалом.
— Ты меня звал?
— Нет. Но этот гад что-то задумал.
В Зазеркалье горел яркий свет. В кабинет вошел Итель — с видом решительным и непреклонным, с длинной железякой в руках.
Встав перед ходом в иномирье, он размахнулся и с кряканьем обрушил свое орудие на зеркало. Отброшенная границей двух миров, железяка чуть не вырвалась из рук. Итель отложил ее, потер ладони, подул на них. Заново размахнулся, саданул зеркало со всей силы. Едва устоял на ногах.
— Открой границу, — сказал Шестнадцатый. — Открой, а? Я его самого этой железкой…
Лоцман обнял пилота за плечи и увел из комнаты.
— Ляг, отдохни. — Он отворил перед летчиком соседнюю дверь. — Мои дарханцы скоро всех переловят, и нам с тобой дело найдется.
Шестнадцатый ощупью отыскал постель.
— Как я надеюсь, что ты прав…
Утром актеры привели Рафаэля. Не сумевший одолеть зеркало Итель бросил Аннин дом на произвол судьбы и уехал, поэтому четверо актеров вошли тихо, без скандала. Лоцман их не услышал бы, если бы спал. Он открыл границу. Шестнадцатый, который уже выспался и пару минут назад взялся собирать на подоконнике осколки разбитого стекла, оставил свое занятие и подошел к зеркалу.
— А тде ваш черноглазый? — спросил он.
— Никто не знает, — отозвался Милтон и подтолкнул виконта.
— Иди.
Рафаэль, с руками в наручниках за спиной, шагнул к зеркалу, глянул в лицо охранителю мира.
— Здравствуй, Лоцман.
— Проходи.
Виконт шагнул в серебряную раму.
— Прими мои извинения. И я избавлю тебя от необходимости находиться со мной в одном Замке.
Лоцман снял с него наручники, бросил на стол. Взял Рафаэля за плечи, сказал:
— Мне очень жаль, что всё так получилось.
— Он сам к нам пришел, — промолвила Кис. Лайамка была измучена и, кажется, недавно плакала. — А Таи надел ему наручники; это было оскорбительно.
Юный виконт смотрел сквозь охранителя мира, его тонкое лицо было отрешенным, нездешним. Этого вином не отпоишь, понял Лоцман. Здесь нужно участие Богини… Да разве от Анны доброго дождешься?
— Если позволишь, я пойду, — сказал Рафаэль.
— Я провожу.
— Не стоит.
— Я сказал: пойдем вместе. — Лоцман вгляделся в осунувшиеся, погасшие лица актеров в Зазеркалье. — Так где же Таи?
— Ушел, — хмуро сообщил Стэнли. — Как только Рафаэль оказался у нас, он исчез. По своей привычке, без объяснений.
Шестнадцатый обеспокоенно сдвинул брови.
— Ребята, ищите. Сперва его, потом уж Лусию.
— Не учи, — огрызнулся Стэнли. — Без тебя тошно. — Лоцман вдруг озяб, как от порыва зимнего ветра.
— Ищите, — повторил он за летчиком. — Скорей.
— Говорил я: нельзя выпускать его в Большой мир. — Шестнадцатый проводил актеров глазами.
Рафаэль рванулся.
— Пусти. Я пойду к себе.
Придерживая за локоть, Лоцман вывел его из комнаты. Виконт торопился, почти бежал и едва ли видел что-нибудь перед собой. Если бы не Лоцман, Рафаэль промчался бы мимо лестницы, по которой ему надо было подняться. На крутых ступеньках ноги у него стали отказывать. Он споткнулся раз, другой — и повалился на колени.
— Раф! — Охранитель мира удержал его, не дал упасть лицом о камень. — Раф, дружище… Да что ты?! Ох-х, — выдохнул он, всё поняв.
Лоцман положил безжизненного виконта на ступеньку и сел рядом. Кончено. Рафаэль не хотел жить с такой памятью — и не стал. Прощай же… до новых съемок.
— Лоцман? — набрел на него Ингмар. — Что это?
— Видишь, как обернулось…
— Что он с собой сделал?
— Ничего. Просто не захотел жить — и сердце остановилось. Приведи Анну, пусть поглядит.
Могучие плечи северянина опустились.
— По-моему, она не поймет. Дай отнесу его.
Лоцман не отозвался, не поднял головы. В живом мире актеры умирают не навсегда; и всё-таки, до чего больно их терять…
Хоть бы поскорей Лусию отловили — он сам сможет вырваться в Большой мир. Да еще Таи пропал, будь он неладен. Как бы чего не случилось — с ним или еще с кем-нибудь.
Лоцман не находил себе места. В Аннином доме никто не показывался, сама Богиня где-то притаилась. Он не хотел ее видеть. Он поговорит с ней — жестко, круто, — но не сейчас. Сейчас он на взводе и может сорваться, наорать или даже ударить. Потом, потом… Он беспокойно бродил по дворцу. Неумолчное пение и посвист делались всё глуше, сменялись вздохами и шелестом. Печаль-деревья роняли цветы без звона, с мягким звуком, словно падали крошечные тельца каких-то зверьков; каменные плиты шатались и проседали под ногами. Сине-серые горы стояли совсем рядом; казалось, заберись на зубчатую стену Замка — и достанешь рукой. Белый флаг с золотыми буквами уныло обвис, замирающий бриз чуть шевелил полотнище. В комнате возле зеркала дежурил безотказный Шестнадцатый, и Лоцман лишь раз сменил его ненадолго, чтобы летчик сходил пообедать.
Вечерело. Охранитель мира стоял на Львиной галерее, когда пилот вдруг показался на третьем этаже.
— Лоцман!
— Здесь я. — Он сбежал вниз.
— Грузимся в вертолет — летим на Дархан.
Они скатились вниз, к стоящей во дворе машине. Охранитель мира залез в кабину, в кресло второго пилота.
— Что такое? Почему на Дархан?
— Не знаю. — Летчик нахлобучил шлем, застегнул. — Явилась твоя большеглазиха, вся зареванная. Сказала, чтоб ты встречал ее с Таи в поселке.
— Что еще? Да говори же! — Лоцман удержал Шестнадцатого за руку, не дал запустить двигатель, который взревел бы и заглушил слова.
— Таи запрограммировал кого-то из писателей, чтоб они прикончили Ителя.

Глава 21

— Ты не мог свой драндулет поближе посадить?
Шестнадцатый приземлился метрах в пятистах от поселка. Высокая трава хватала за ноги, не давала бежать.
— Я нарочно. Чтоб ты остыл, пока доберешься, а то уж больно сердит.
Лоцман закусил губу. Трава проклятая — как на заказ, ведь вон рядом, по ту сторону дороги, такая не растет… Ах, Ловец, чтоб ему неладно было, — что отколол! Прав был Шестнадцатый, ох как прав…
— Послушай, — летчик придержал его, заставил умерить шаг, — торопиться мы всё равно опоздали. Ты ему морду-то не бей. Итель получил по заслугам, правду тебе говорю. Ты видел, что в Кинолетном творится. Лоцманов умирающих помнишь? А летчиков, которых сотворил? Девушек своих, Эльдорадо. По чьей милости их перестреляли? Честно сказать, я бы сам Ителя с удовольствием порешил.
— Вот именно. Если бы Таи сам — я бы понял.
— Ты ж ему запретил.
— Великий Змей! На других убийство повесил — еще хуже. Мы с тобой были в Кинолетном, мы можем прийти и сказать: ты виноват, ты умрешь. А эти — писатели хреновы? Они ж не соображают, что пишут и зачем! За что они убили издателя? Ты можешь мне объяснить — за что? С точки зрения Большого мира.
— Логику Большого мира надо было блюсти раньше. Нечего выпускать туда таких актеров.
Лоцман промолчал. Шестнадцатый опять прав. Но это было так естественно — отправить решительного, толкового Ловца гоняться за беглецами; без него дарханские актеры едва ли справились бы с задачей. Охранитель мира был уверен, что недоигранная роль над Таи не властна — не затмит ему рассудок, не заставит нарушить запрет… Выходит, Лоцман ошибся.
Он вошел в дом землян, перегорев.
В иномирье, в комнате Марии, были распахнуты окна. На столе работал компьютер, светился экран монитора; однако рабочее кресло пустовало. На полу, у стеллажа, спиной к внушительным корешкам Британской энциклопедии, сидела Кис, поставив локти на колени и сжав руками голову; пряди волос завесили ей лицо. Таи стоял, непринужденно прислонясь к стене, скрестив на груди руки, и смотрел в окно. Видно было, что Ловец совершенно измотан, однако держался он с холодным достоинством.
Лоцман открыл границу. Таи повернул голову, огромные лайамские глаза уставились на Лоцмана и пилота. Охранитель мира мог бы поклясться, что из этих жутковатых глаз по лицу растекается чернота.
— Здравствуй, мой Лоцман, — промолвил актер. Кис вскочила на ноги, шагнула к границе двух миров.
Ее золотые брови страдальчески изогнулись.
— Не сердись на Таи, — начала она умоляюще. — Он… — Актриса осеклась, повернулась к Ловцу.
Его четко очерченные, твердые губы сжались.
— Где земляне? — спросил охранитель мира.
— Там, — ответила Кис с убитым видом. — С писателями, которых… Они их программируют, чтобы снова стали нормальными людьми. Лоцман, ну пожалуйста, не сердись.
Ему стало тошно — гордая Кис так униженно просит…
— Поди сюда, — велел он Ловцу.
Таи отделился от стены. Долгим взглядом посмотрел на актрису, словно прощаясь, затем переступил границу мира. Обернулся и с тоской поглядел обратно в Большой мир, в распахнутые окна, на виднеющиеся за ними корявые яблоньки.
— Проходи, проходи. — Шестнадцатый увел Ловца в глубь комнаты. — Когда последний раз обедал? Не помнишь? Отощал — смотреть не на что. Сейчас перекус соорудим. Лоцман! Изволь сотворить нам харчей.
Охранитель мира всматривался в лицо Кис. Плохо ей, совсем плохо. Под глазами синяки, губы бледные. Нет, не от голода это; уж не Большой ли мир постепенно убивает дарханских актеров?
— Мы скоро приведем Лусию, — шепнула Кис. — Но только… я тебя прошу… ты помягче с Таи. Ведь всё кончилось… — Она оборвала фразу, словно испугавшись, — и пропала.
Открылась дверь, и вошла Мария с подносом в руках. На нем стояла джезва с дымящимся кофе, чашка, сахарница и сливочник. Мария вздрогнула, увидев открытую границу мира.
— Кого я вижу! Лоцман, вы переловили своих бродяг?
— Почти. Одна Лусия осталась.
— Это не самое страшное. — Мария поглядела на поднос. — Может, кто кофе хочет?
— Таи не прочь, — заявил летчик, который взял под свою опеку провинившегося Ловца. — Заходите сюда, пожалуйста.
Мария с опаской приблизилась к границе мира — и прошла ее, не заметив; опустила поднос на стол, где лежала маска с ядовитым газом. Осведомилась с любезной улыбкой:
— Вы правда любите кофе?
— Понятия не имею. Возможно. — Замкнутое, отчужденное лицо Таи смягчилось: перед ним стояла его собственная Богиня.
Охранитель мира порадовался, что Ловцу не пришло на ум пасть перед Марией на колени, как это сделали актеры Поющего Замка при виде Анны. Он придвинул к столу пару имеющихся складных стульев; Шестнадцатый сходил в соседний дом и принес еще два.
— Присаживайтесь. — Мария села к столу, налила в чашку кофе. — Таи, вам с сахаром? И со сливками, конечно. — Богиня подала Ловцу чашку. Ее зеленоватые глаза блестели. — Ах! Вы не представляете, до чего приятно оказаться в компании молодых интересных мужчин. Ну, вы мне в сыновья годитесь, — она с шутливым пренебрежением махнула рукой на Лоцмана с пилотом, — а Таи для меня — в самый раз. — Она с шальной улыбкой обняла Ловца за плечи.
Он молча цедил кофе. Не похоже было, чтобы угощение ему нравилось. Мария обвела всех искрящимся взглядом:
— Что-то вы, друзья мои, приуныли?
— Мы господина Мейера вспоминали, — уклончиво отозвался Лоцман.
— Нашли чем голову забивать! Чепуха это всё.
— Не скажите, — возразил Шестнадцатый. — Издатель — страшная сила.
— Ну… Пауль как издатель не вечен. Он ведь что хочет? Скармливать читателю книги, которые идут вразрез с нравственными законами. А это, дорогие мои, законы природы — и против них не попрешь. Мораль формировалась на протяжении сотен тысяч лет, она сидит у нас в генах. Это называется инстинктивными, или генетическими, программами и запретами, которые создал естественный отбор. Например, материнский инстинкт, любовь ко всем маленьким — детям, щенкам, котятам; это запрет бить женщин и детей, запрет убивать себе подобных… Таи, я вам налью еще чашечку?
— Будьте добры. Но без сахара.
— По-моему, люди только и делают, что убивают друг друга, — заметил Шестнадцатый. — А генетическая программа молчит.
— Молчит, — согласилась Мария. — Я вам поясню отчего. Начнем с животных — с тех, кто от природы сильно вооружен. Скажем, волк. Он одним ударом разорвет горло или брюхо оленю, но в драке с другим волком этот прием не применит. Знаете, как дерутся волки? Бьют зубами по губам. Дерущиеся львы бьют, представьте себе, по ушам. Больно — жуть, но ни один лев от этого не умер. Я повторю: это касается сильновооруженных видов.
— Сдается мне, что человек вооружен сильнее прочих, — сказал Шестнадцатый.
— Ошибаетесь, друг мой: мы говорим не об оружии вообще, а о том, что дано от природы. У нас нет когтей, рогов и клыков. Если двое людей дерутся голыми руками, один из них устанет и отступит прежде, чем другой его убьет. Поэтому у человека почти нет врожденных ограничений для действий в драке, а наши запреты «не убий» и «не бей лежачего» слабы, их легко перебивают природная агрессивность, мстительность. И когда человек изобрел оружие, он оказался редчайшим существом на Земле — убивающим себе подобных.
Мария помолчала, всматриваясь в хмурые лица Лоцмана и пилота.
— Когда говорят об упадке нравственности, я сохраняю известный оптимизм, — продолжала она. — Мне верится, что наши генетические программы выстоят и нравственность возродится. Как уже не однажды бывало. Но поскольку наши инстинкты от природы слабы, их необходимо поддерживать воспитанием. Литературой, искусством… религией в том числе, поскольку нравственные заповеди пророков — это и есть вынесенные из подсознания и словесно оформленные инстинкты.
— Иначе говоря, — произнес Лоцман, — господин Мейер с романами нового типа топчет и без того хилые программы.
Мария кивнула.
— Так, мальчики. — Она приподняла тяжелую джезву и стукнула ею по столу, точно судейским молотком. — Я читаю вам лекции, а вы сидите с похоронным видом и стараетесь быть вежливыми. Что стряслось?
Лоцман и пилот переглянулись. Таи вертел в руках пустую чашку, рассматривал разводы гущи на дне.
— Кажется, дело серьезное. Лоцман, я имею право знать?
— Это к вопросу о программах. Таи запрограммировал кого-то из писателей, чтобы они убили Ителя.
Ловец поднял на охранителя мира глаза. Мария растерялась.
— Что? Когда?..
— Сегодня, — сказал Таи.
— Вы с… с ума сошли? Господи! Запрограммировал? Кого?
— Троих, которые живут к нему поближе, — ответил Ловец.
— То есть… — Мария соображала, — Бенедикт, Элеонора… Кто там еще? Бог мой, не вспомнить. Их же посадят в тюрьму! Таи, как вы могли?!
— Роль у него такая, — зло бросил Лоцман. — Убивать людей чужими руками.
— А отчего никто не поинтересуется здоровьем драгоценного Ителя? — спросил Таи. — По-вашему, если этих олухов запрограммировать, они тут же побегут и выполнят что надо?
Лоцман откинулся на спинку кресла.
— И ты, тварь нелетная, столько времени морочил нам башку! — возмутился Шестнадцатый.
— Я не морочил. Меня не спрашивали.
«Кис намеревалась рассказать, да не успела — удрала от Богини», — подумал Лоцман. Она же начала: «Ведь всё кончилось…» Подразумевалось, что благополучно. Ну, Ловец, Змеев сын! И всё это время молчал.
— Милтон со Стэнли перепрограммировали тех писак. — Таи налил себе в чашку чистых сливок. — Бесценный Итель может спать спокойно.
— Поседеешь с вами, — выдохнула Мария. — То есть уже не поседеешь, а полысеешь… Таи, попробуйте сахар — там внутри, под песком, лежат кусочки. Да-да, ройте ложкой. Ну, знал бы Пауль! Призадумался бы. — Она вскочила со стула, склонилась над Ловцом и, в приливе чувств, прижала его голову к груди. — Таи, я при свидетелях обещаю: когда стану писать «Последнего дарханца», роль у вас будет самая благородная.
— Спасибо. — Таи вежливо высвободился. — С ролью я как-нибудь управлюсь, а вот что на весь поселок, простите, одна женщина — так это сущее издевательство.
Мария пару секунд соображала, потом засмеялась:
— Таковы были условия игры.
— Это для вас игра. А для нас — жизнь. Благодарю за кофе. — Он поставил чашку на поднос, давая понять, что разговор окончен.
Мария улыбнулась и провела рукой Таи по волосам — с таким выражением лица, словно гладила черного ягуара.
— Суровый какой. Лоцман, я хочу вас попросить. Раз с Паулем всё обошлось, можно, я приглашу Таи к себе? Я бы показала ему город, море. Наши книги.
Ловец вскинул глаза; в них читалась немая просьба.
— Нет, — ответил охранитель мира им обоим.
— Ну что ж… Тогда мне, пожалуй, пора. — Мария взяла со стола поднос с посудой. — Очень жаль.
— Мне тоже, — сказал Лоцман. — Мы с вами еще увидимся.
— Надеюсь. — Мария улыбнулась ему и ушла в иномирье.
Лоцман закрыл границу, подтолкнул Шестнадцатого:
— Вставай. Надо в Замок лететь, встречать Лусию. — Таи тоже поднялся:
— Обожди. Послушай меня.
Лоцман приготовился повторить, что не отпустит его в Большой мир, а летчик вышел из дома, чтобы не слышать, как Таи будет унижаться и просить.
— Надеюсь, ты мне поверишь. — Прежде ясный, энергичный голос Ловца звучал устало, глухо. — Я запрограммировал тех идиотов для пробы. Мария свидетель — невозможно программировать человека против его воли. Она не хотела, и Ингмар не сумел ее подчинить. А эти, продавшие своих Лоцманов, — они в мгновение ока смирились.
— Тебе не пришло в голову, что похожий опыт уже проделали актеры из Замка?
— Пришло — позже. Я о другом. Я не собирался заставлять их по-настоящему убивать. Я не пытаюсь оправдаться, но я не хотел делать из них убийц. Роль, о которой ты говорил, — она не взяла верх совершенно, не лишила меня ума. Молчишь? Считаешь, это не имеет значения?
Наверное, он не простил себе, думал Лоцман. Он готов уйти и умереть, чтобы в будущих съемках участвовал новый актер, не запятнанный ни прежней ролью, ни бесчинствами в Большом мире. Но как объяснить, что Лоцману он дорог такой, как есть, и что Кис тоже его любит, хотя и не совсем так, как Ловцу того хочется?..
— Выбрось дурь из головы и послушай меня, — сказал охранитель мира. — Как только Лусия вернется в Замок, мне понадобится твоя помощь. Поэтому иди-ка ты, отдохни хорошенько.
— Моя помощь? В Большом мире?
— В нем. Так что по-быстрому перекуси — и спать. — Лоцман повернулся, намереваясь бежать к вертолету.
— Постой. Ты знаешь, что Большой мир нас убивает?
— Знаю, — солгал Лоцман. Он подозревал это, глядя на дарханских актеров, но откуда же быть уверенным? Пленникам Замка ничего не делалось — они активно подпитывались энергией от продавшихся Ителю писателей. Дарханцам же силы брать неоткуда, кроме как от Марии, они чахнут на глазах. — Знаю, — повторил он. — Именно поэтому я прошу о помощи тебя, а не Милтона или Стэнли.
Он умчался. У Таи достанет сил не скиснуть — однако всё равно лучше его поддержать. Нельзя потерять Ловца, ни в коем случае…
…Лусию привел Стэнли. Актриса строила ему глазки и призывно улыбалась, землянин с нежностью обнимал ее за талию.
— Какая пара! — воскликнул Шестнадцатый, который вперед Лоцмана подошел к зеркалу. — Я готов прослезиться.
— Я тоже. — Охранитель мира не спешил открывать границу, с невольной улыбкой наблюдая за актерами. Стэнли его не видел; Лусия видела, но притворялась, будто не замечает. — Придется втолковать Марии, что сочиненный ею мир — для мужиков сущее мученье.
— Да таких миров сколько угодно. Это же прямо беда! — Они посмеялись.
— Лусия! — окликнул охранитель мира; граница открылась.
— Ну вот! — актриса обиженно надулась. — Как некстати!
— Иди сюда.
— А вот не пойду. Мне и здесь хорошо. Правда, Стэн? — Лусия сцепила кольцо рук у него на шее, с насмешкой поглядывая на Лоцмана.
— Дай нам еще пять минут, — попросил Стэнли.
— Никаких минут. Лу, поди сюда немедленно.
— Вот вредный! Стэн, моя радость. — Она поднялась на цыпочки, потянулась к нему губами.
Они звонко поцеловались. Закинув за спину концы своего алого шарфа, актриса с решительным видом прошагала через комнату и ступила в мир Замка. Обольстительно улыбнулась Шестнадцатому:
— Привет бравой авиации! Надеюсь, хоть сейчас Лоцман соваться не будет?
Чтоб тебя Змей задавил, мысленно пожелал ей охранитель мира.
— Где остальные? — обратился он к Стэнли.
— А? У Марии сидят. — Землянин растерянно глядел на переметнувшуюся к летчику актрису и не сразу осознал, о чем его спрашивают.
— Отлично. Двигай туда, я сейчас тоже там буду. — Лоцман закрыл границу, кивнул пилоту. — Летим.
— Что-о? — возмутилась Лусия. — Ты и пешком через Большой мир дойдешь, а этот лапочка пусть со мной останется.
— Лапочка в ваши игры не играет и немедля отправляется в Кинолетный, — заявил Шестнадцатый.
— Ну и дурак. — Вздернув голову, Лусия удалилась.
— Ты что — серьезно? — не поверил Лоцман.
— Я тебе больше не нужен. Беги. Недопроданный ты наш. — Летчик крепко обнял охранителя мира. — Живы будем — свидимся.
— Война скоро закончится, — сказал Лоцман.
— Почем ты знаешь?
— Поверь на слово. — Шестнадцатый вгляделся ему в лицо:
— Верю.
Он ушел вслед за актрисой.
Увидимся ли еще? Навряд ли… Задавив грустные мысли, Лоцман проскочил в иномирье.
Вслушался в Большой мир, в его тугое информационное поле. Взял направление на дом своей Богини, на актеров. И побежал.
Плохо, что Шестнадцатый улетел, думал он, пробегая мимо изгородей и домов. Сейчас я уже был бы на Дархане, а не носился тут безо всякого толку.
Впрочем, некоторый толк был. Лоцман усиленно вслушивался, улавливал интересующие его сведения. И с горечью осознавал, как сильно он запоздал, как много успели здесь пленники Поющего Замка, насколько враждебен стал Большой мир ему и актерам-дарханцам.
Ну, господин Итель, берегитесь. Я поклялся вас уничтожить, и ваш час пробил.
В вечерних сумерках дом Марии гостеприимно светился окнами. Лоцман поднялся на крыльцо, вошел, как к себе домой. Милтон, Стэнли и Кис чинно сидели в гостиной на диване. Перед ними стоял человек в дорогом, но слегка помятом костюме, что-то говорил негромким, уютным голосом.
— Лоцман пришел! А у меня муж приехал! — раздался веселый крик Марии, когда Лоцман появился на пороге.
Незнакомец обернулся. Бог!
— Здравствуйте, — Бог шагнул навстречу охранителю мира. Немолодой, симпатичный, с интеллигентным лицом и улыбающимися глазами. — Томас Бельгай.
— Здравствуйте. Я ваш Лоцман. — Они пожали друг другу руки.
— Я, знаете ли, до конца не разобрался, — продолжал Бог. — Зачем в моем доме новое окно, в которое ничего не видно, и кто эти люди? Мария объясняет в высшей степени невнятно. Может, хоть вы растолкуете?
Лоцман поглядел на Марию. Ее распирало от сдерживаемого смеха. Томас Бельгай тоже усмехнулся — светло и добродушно.
— Она что-то лопочет о своих детях, но я не верю. Моя жена не могла быть в юности столь ветрена. — Он обвел рукой троих актеров.
Мария расхохоталась:
— Дети, конечно, дети! Вот погляди: Милтон — вылитый твой приятель Вайр в молодости…
— А Лоцман похож на Марию, — вставила Кис. Она была измучена, но глаза сияли. — И на Томаса. Вы согласны?
— Еще бы, — подтвердила Богиня. — Господа, я могу предложить вам ужин… Лоцман, вы не откажетесь? И будьте добры, пригласите Таи.
Он оглядел актеров. Большой мир убивает в них жизнь — однако на лицах у всех троих читалась такая горячая просьба, что у него не хватило духу прогнать их на Дархан.
— Я оставлю границу открытой. Если кому-нибудь станет плохо, сейчас же возвращайтесь домой. Мария, Томас, извините: нас с Таи не будет. К тому же, — он открыл границу двух миров, и черная стена сделалась прозрачной, за ней появилась комната, куда затекал свет ночных фонарей, — боюсь, что мне придется доставить вам изрядные неудобства.
— Сколько угодно, — отозвался Томас; его глаза перестали улыбаться. — Это и есть ваше иномирье? Можно, я туда войду?
— Пожалуйста. Только здесь нет ничего интересного. — Лоцман прошел в дом землян, Бог шагнул следом. — Мир без актеров пуст и непривлекателен.
— Это на ваш взгляд. Если позволите, я побуду здесь минут десять.
Охранитель мира не задерживаясь помчался к Таи. Вернувшийся с научной конференции Бог — это, конечно, Бог, однако война в Кинолетном куда важнее.
Он выскочил из дома, кинулся бежать по хрустящей гравийной дорожке. И вдруг стал, не добравшись до большой дороги. Что-то было неладно.

Глава 22

Пронизанный светом фонарей поселок молчал — молчал недобро, как Поющий Замок перед началом съемок. Он пуст? Лоцман неслышно шагнул в сторону, в жидкую тень кустов. Откуда это ощущение опасности? Как будто тянет гарью. Да, точно. Великий Змей, кем Мария успела населить мир?! Неужто убийцами с Шейвиера, которые сожгли город на Лайаме и добрались до дарханской колонии?
Впрочем, они не посмеют причинить вред охранителю мира. А если они что-нибудь сотворили с Таи — он сейчас голову снимет с командира группы.
За спиной стукнула дверь. Томас! Ах как не вовремя… Лоцман повернул голову и вполголоса произнес:
— Томас, немедленно возвращайтесь.
Бог не откликнулся, зато Лоцман расслышал звук, от которого по спине пробежали мурашки, — задушенный вскрик человека, даже не успевшего открыть рот.
«Таи!» — крикнул он мысленно. Услышит Шейвиер — пускай, это всего-навсего актеры. Если же на Дархане орудует кто-то другой…
«Назад! — донесся немой вопль лайамца. — Здесь…» Вопль оборвался.
Затылком ощутив опасность, Лоцман упал наземь, перекатился, хотел метнуться прочь — но что-то плотное, душное пало ему на голову. Ядовитая жгучая дрянь полезла в рот и в ноздри, обожгла горло, грудь. Задыхаясь, он отбивался, стремительно слабея, пока не перестали подчиняться руки. Тогда его куда-то поволокли; он потерял сознание, а очнулся уже на дороге, под фонарем.
Внутри жгло, каждый вдох пронзал новой болью. Эта боль не давала сосредоточиться, сотворить какое-нибудь средство защиты.
«Таи! Томас!»
Молчание.
Над Лоцманом нагнулась темная фигура. На плечах лежали погоны. Офицер.
— Отлично. А теперь поговорим по душам. — Кажется, охранитель мира уже слышал этот голос. Да, конечно. «Я еще в состоянии отличить пилота от Лоцмана». Офицер был в Поющем Замке, застрелил подсунутого ему лжепилота. Это же бывший летчик — кто еще может безнаказанно шнырять из мира в мир?
— Ты слышишь меня?
— Слышит, — отозвался голос со стороны. — Эти твари живучие.
Автоматчик. А вот еще один. Что с Томасом?
Стон. Лоцман повернул голову на звук; соприкоснулись обожженные стенки гортани. Великий Змей, как больно! Вон Томас, стоит согнувшись. Автоматчики держат его с двух сторон.
— Я чувствовал, что стрельбой в Замке дело не ограничится, — проговорил офицер.
Ясно: он прокололся — и прибыл довести свою миссию до конца, добить мятежного Лоцмана. Но как он узнал?
Офицер сел на корточки, рассматривая охранителя мира. Его лицо скрывала тень от козырька фуражки.
— Шестнадцатый уверяет, будто войне скоро конец. Почему?
Лоцман вздрогнул. Шестнадцатый, друг! Его заставили говорить…
— Что ты затеял? — Офицер повысил голос. — Отвечай!
Лоцман дышал с хрипом и присвистом. Даже не знаю, есть ли голос, чтобы ответить. Помолчу.
Офицер сыпанул ему в лицо жгучего порошка. Захлебываясь болью, Лоцман замотал головой, задерживая дыхание, пытаясь избежать хоть частицы этой отравы. Ужасно жгло глаза — казалось, в них сунули по горящей спичке. Сквозь потекшие слезы он перестал что-либо различать.
«Милтон, Стэнли!» Граница осталась открытой — может, они услышат?
— Я переломаю тебе палец за пальцем, ребро за ребром. Отвечай!
«Милтон! Стэн!» Лишь бы дозваться. Они смышленые парни, сообразят, что делать.
Носок ботинка наступил на горло. Внутри полыхнул огонь. Ботинок убрался.
— Отвечай! Как — ты — собираешься — прекратить — войну?
Лоцман молчал.
— Говори!
«Стэнли! Милтон!» А-ах как больно! Зверь!..
— Оставьте парня, — простонал Томас. Охранитель мира не узнал его голоса. Неужто Бога тоже истязали, пока Лоцман был без сознания?
— Говори!!!
Не скажу. У армии найдется проданный Лоцман, который, в свою очередь, откроет границу, вышлет в Большой мир актеров… Будь ты проклят, НЕ СКАЖУ!
Он стонал и бился на земле, уже не сознавая, что с ним творят.
— Оставьте его! — просил Бог. — Прекратите!
— Сдохнешь, — прошипел выведенный из себя офицер. — Всё равно сдохнешь! Но прежде скажешь. Сейчас язык развяжется…
Удар. Томас хрипло вскрикнул.
— Слыхал? Отвечай, или… — Еще удар. Новый хрип.
— Говори: как ты намерен прекратить войну? Молчишь? Ладно. Положите этого рядом. Лоцман, это твой Бог. Его жизнь в твоих руках. Он умрет в страшных мучениях, если ты не скажешь. Ты ведь не предашь своего Бога, а, Лоцман?
Охранитель мира стиснул зубы. Пусть нас убьют — но я не дам сгубить Большой мир. Только бы Милтон со Стэнли догадались, что делать дальше, — прежде, чем в Кинолетном сообразят, что к чему, и бросят в Большой свои силы. Сейчас еще можно всё изменить, повернуть назад. Завтра уже может быть поздно…
Выстрел, за ним другой, третий. Крик, затем предсмертный хрип. На дорогу падает тело. Слышен топот убегающего человека, новый выстрел. Тишина.
— Лоцман! — Это Стэнли. — Черт возьми… Жив? — Голос Милтона:
— Не трогай его. Томас? Как вы?
Чувствуя, что сознание уплывает, Лоцман из последних сил вслушивался в окружающий мир. Бывший пилот и автоматчики мертвы, чужих нет, Дархан чист.
— Таи, — вымолвил он. Неужели этот шелест — его голос? И в горле будто огонь горит. Он продолжил мысленно: «Найдите Таи. Унесите его в иномирье».
Возле дома вскрикнула Мария:
— Томас! Где ты?!
— Не ходите сюда, — велел Милтон. — Томас, у вас кости целы?
— Да… наверное.
— Стэн, берись. Осторожней! Вот так. Понесли. — Лоцман остался один. У старшего землянина светлая голова, он понимает, что актер не излечит охранителя мира, а вот нить жизни от своего Бога — или Богини — Лоцман поймает. Надо только дать Богам время опомниться. Великий Змей, до чего жжет внутри…
Прибежала Кис с плошкой воды и салфеткой, обтерла ему лицо, промокнула слезящиеся глаза.
— Ох, Ясноликая! Как они тебя…
«Вы меня услышали?» — спросил Лоцман мысленно, чтобы не напрягать измученное горло.
— Милтон забеспокоился. Ты обещал доставить какие-то неудобства — а вас с Таи всё нет и нет. Где он?
«Надо найти».
Не зря Лоцман вооружил своих актеров — они расстреляли автоматчиков и закололи стилетом офицера… Почему с офицером было всего двое солдат?
«Лоцман! — окликнул Стэнли. — Где искать Таи?» «Откуда гарью несет. За поселком».
— Я пойду? Можно? — Не дожидаясь ответа, Кис рванулась к воротам.
Минуты полторы спустя долетел ее звенящий крик. Нашли, понял Лоцман. Слава Богине. Актриса стремглав прибежала обратно:
— Лоцман! Таи… Он мертв! Оживи его, скорей!
«Я сказал: несите его в Большой мир».
— Он мертв! — вне себя крикнула Кис. — Оживи его, он же погибнет!
— Оставь Лоцмана, — приказал Милтон. — Иди сюда.
Охранитель мира провалился в забытье. А когда очнулся, рядом был Стэнли. Он мочил водой из плошки салфетку и промывал Лоцману глаза.
«Что Таи?»
— Встретил солдат с излучателем. Кучу народу положил. Но его изрешетили из автоматов.
«Как он сейчас?»
— Мертв.
По-прежнему мертв. Ингмар оживал в считанные мгновения, а Таи — нет. Ну почему?! Ведь и его роль была не из лучших; отчего же Большой мир, эти продавшиеся писаки — отчего они его не поддерживают? Несмотря на все свои раны, он дождался Лоцмана, заставил себя дожить и предупредил об опасности; неужто наш Таи умрет и его место займет другой? Никто не знает, сколько прежней памяти в нем сохранится. А в наших мирах человек — это его накопленная память…
— Ты поможешь ему? — спросил Стэнли.
«Нет». Разве можно что-нибудь сотворить, когда внутри такая боль?
— Мы столько времени прожили в умирающем мире вместе, — прошептал землянин.
«Попроси Марию».
— Она занята с Томасом.
«Попроси — пока не поздно».
— Не могу! — с отчаянием выкрикнул Стэнли. — Она — Богиня. И она занята!
«Змей тебя задави. Томас жив — а Таи умрет. Давай бегом».
Стэнли ушел. Лоцман осторожно перевернулся на бок, потом на живот. Казалось, сердце вот-вот остановится — так оно замирало от боли. Он подвинул к себе плошку с водой, окунул в нее лицо, вдохнул. Не удержал голову — уронил, опрокинув миску. Полежал, отфыркиваясь. Чуток полегчало.
Вместо Стэнли вернулся Милтон.
— Томасу худо, — сообщил он. — Мария от него ни на шаг.
Дергаясь в приступе кашля, Лоцман поднялся на карачки, затем выпрямился на коленях. От актеров толку не добьешься — Таи погибнет, а они будут ходить кругами около Богини в ожидании, когда она до них снизойдет. Ничего не попишешь, так они устроены.
«Пошли к ней».
Милтон хотел поставить Лоцмана на ноги — и не смог поднять, сил не хватило. Скоро Большой мир совсем его доконает. Шепотом ругаясь, охранитель мира встал сам, уцепился за актера. «Пошли!»
Таи лежал в комнате Марии, у самой границы двух миров — Лоцману с Милтоном пришлось через него переступить. Черная куртка Ловца была издырявлена, лица под засохшей кровью не узнать. Рядом на полу сидела Кис, кончиками пальцев гладила его вымазанные кровью руки. Как заведенная: левую руку — правую, левую — правую. Младший землянин стоял в дверном проеме, глядел в соседнюю комнату. Оттуда доносился слабый, но сердитый голос Бога:
— Говорят тебе, не надо врача. Вот выдумала! Как я объясню, что случилось?
— Ничего не будем объяснять, — спорила Богиня. — Я хочу быть спокойна… Стэнли, детка, не тревожьтесь, у нас уже всё хорошо. Томас! Пусти, я вызову врача.
«МАРИЯ!» — яростно заорал Лоцман — не то что мысленно, а всем своим существом призывая Богиню на помощь.
Она проскочила из гостиной в кабинет, мимо отшатнувшегося Стэнли.
— Господи! Таи?! — Она метнулась к актеру, упала на колени, прижалась ухом к окровавленной груди. Выпрямилась. — Он же мертвый… Лоцман, сделайте что-нибудь!
«Стэн, тащи его обратно на Дархан. Кис, помоги. Мария, у него пулевые ранения. Часть навылет, и с десяток пуль сидит в теле. Придумайте, как его вылечить. Быстрей». Лоцман без сил привалился к стеллажу с книгами.
Перетащив Ловца в иномирье, Стэнли и Кис возвратились, в тревожном ожидании уставились на Богиню.
— Можно сделать так, чтобы пули сами вышли, а раны заросли? — спросила Мария.
— Ваш мир — научно-фантастический, — возразил Милтон, — он этого не позволяет. Выдумка должна вписаться в обстановку.
— Шейвиер, — подсказал Стэнли. — Завоеватели. У них медицина — за гранью фантастики. Сочините врача группы и кого-нибудь ему в помощь.
Мария сжала пальцами виски. Из соседней комнаты, с трудом передвигая ноги, притащился Томас. Вид мертвого Ловца, лежащего на полу в темной комнате, потряс его — и одновременно придал сил. Томас выпрямился и крепче стал на ногах.
— Так. Сочиняем все вместе. Мария, соберись с мыслями и представляй; а вы отвечайте на вопросы. Как зовут врача?
— Лио-Кэй, — быстро ответил Стэнли.
— Каков из себя?
— Пониже Милта, такой же худой, светловолосый. Большеглазый.
— Форма?
— Черная с фиолетовым.
— Склад характера?
Стэнли запнулся, глянул на брата.
— Упрямый, великодушный, — сказал Милтон. — Не одобряет убийства лайамцев.
— Мария, ты слушаешь? Дальше. Где его медицинское оборудование?
— В большой сумке — там плотно уложены всякие нужные вещи. Лио-Кэй — очень хороший врач.
— Кто будет с ним?
— Помощник командира группы, — ответила Кис. — Его зовут Бики. Он не лайамец… то есть не Шейвиер.
Актеры не сочиняют на ходу, подумалось Лоцману; они явно всё это помнят.
— Инопланетчик, которого подобрали во время одной из экспедиций, похож на землянина, — подхватил Стэнли и принялся развивать мысль: — Здоровенный, лохматый, темноволосый. Веселый, бесстрашный.
— Больно хорош для завоевателя, — заметил Томас. — Хотя пусть его. Мария, что еще надо? Сочиняй!
Богиня стояла закинув голову, прикрыв глаза. Заговорила, словно в трансе:
— Командир группы — Инго-Лао, молодой и решительный…
— Не надо командира! — в один голос закричали братья.
— Он садист, — добавил Стэнли. — Уж мы-то знаем. — Она встряхнулась.
— Хорошо… Бегут!
У охранителя мира всё еще мучительно саднило глаза и горло, но он заставил себя отвлечься от боли. Не годится, чтобы сотворенные Марией новые актеры первым делом узрели свою Богиню и кусок Большого мира. Сосредоточась, Лоцман пожелал, чтобы со стороны Дархана граница миров сделалась непрозрачной. Сейчас станет ясно, удалась ли его затея.
В комнате зажегся свет, дверь отъехала в сторону. Первым влетел Бики — могучий, в черном костюме с фиолетовой отделкой, с темной взъерошенной шевелюрой, с ясными глазами и открытым привлекательным лицом. В руке Бики держал громадный, под стать ему, излучатель. Помощник командира глянул по сторонам, увидел Ловца, постоял, всматриваясь, затем крикнул через плечо:
— Лио!
Вошел врач — несомненно, списанный с Милтона, но с огромными, без белков, глазами, как положено представителю его расы, и с более тонкими, чем у землянина, чертами лица. Рядом с Бики он смотрелся мальчишкой и, очевидно, вызывал у помощника командира одно желание — прикрыть и защитить.
— Вот как? Досадно, — сказал он, увидев Таи.
— Очень досадно, — согласился Бики. — И что теперь? — Пришельцы не видели находящихся по ту сторону границы людей — иномирье для них не существовало.
Врач Лио-Кэй присел рядом с Таи на корточки, расстегнул ему куртку. Бики нагнулся; на его физиономии читалось искреннее беспокойство.
— Слетай-ка за моими вещами, — сказал врач. — Попробуем его вытащить.
— Мигом!
Бики умчался, как тайфун. Таким же тайфуном он принесся назад, поставил на пол сумку, похожую на обыкновенный чемодан без застежек, разнял ее на две половины и придвинул к Лио-Кэй.
Врач принялся за работу. Стоя на коленях, он тонкими инструментами извлекал пулю за пулей — ловко, точно лущил горох, — и складывал их на полу. Затем залил раны белой тягучей жидкостью; Бики по его указанию приподнимал и переворачивал безжизненного Ловца.
— Крови много потерял, — заметил врач, укладывая Таи на грудь небольшой прибор в светло-сером корпусе. Включил прибор; сбоку корпуса загорелся желтый огонек, затрепетал, помаргивая. — Ах ты… Скверно.
— Не выживет?
— Кто его знает.
Врач разнял верхнюю застежку у себя на куртке и стащил через голову шнурок с висящим на нем кристаллом ярко-голубого цвета. Положил кристалл лайамцу на грудь. Огонек прибора засветился ровно, затем поменял свет и стал зеленым.
— Так-то лучше.
Бики обрадованно ухмыльнулся.
— Я всегда знал, что Лио-Кэй — лучший врач на всем флоте, — провозгласил он.
— Да что ты говоришь? — раздался насмешливый голос. В открытую дверь шагнул третий пришелец: в черной с фиолетовым форме, с таким же излучателем, как у Бики. Глаза у него были пронзительно-синие — синей, чем лежащий на груди у Таи кристалл; лицо молодое, очень красивое и жестокое.
Бики выпрямился, подтянулся, пригладил взлохмаченные волосы. Лио-Кэй остался на полу возле Таи. Будто не замечая вошедшего, он передвинул на пару сантиметров прибор с огоньком индикации и кристалл у Ловца на груди.
— Это что за полевой госпиталь? Всё убрать. — Лио-Кэй поднял на командира спокойные глаза.
— Это мой пленник.
— Лио-Кэй, я сказал: убрать! Не хватало расходовать камни на что ни попадя.
Бики заслонил собой врача и мертвого лайамца.
— Инго, что ты взъелся? Их больше никого не осталось. Одного-единственного можно сохранить?
— Нельзя, — обрезал Инго-Лао.
— Почему?
— Приказано уничтожить всех. — Инопланетчика Бики не слишком волновал приказ руководства.
— Я дам за него выкуп, — посулил он, снял с шеи такой же шнурок с кристаллом, как у врача, и протянул командиру. — Неплохая цена за последнего дарханца, ты не находишь?
Инго-Лао глянул так, словно Бики вздумалось сунуть ему за шиворот жабу. Затем его синие глаза, как на заклятого врага, уставились на Лио-Кэй: видно, у него с врачом были давние счеты. Ствол излучателя приподнялся.
— Инго, брось, — снова вмешался Бики. — Лио приспичило заиметь новую игрушку, только и всего. Какая тебе разница?
— Я последний раз говорю: немедленно всё убрать.
Врач поглядел на командира снизу вверх; на лице появилось упрямое выражение. Он снял у Ловца с груди прибор с огоньком, который постепенно наливался синевой, неторопливо сложил прибор в сумку, закрыл ее. На измазанной засохшей кровью и гелем коже лайамца остался голубеть кристалл.
— Бики. — Лио-Кэй протянул руку, и помощник командира опустил ему на ладонь свой камень. Лио-Кэй и его положил рядом с первым.
Терпение у Инго-Лао лопнуло. Взмахнув излучателем, он ударил им врача сбоку по голове; Лио-Кэй покачнулся. Командир пнул Таи в бок; кристаллы соскользнули на пол.
— Мария, какого черта? — прошипел Томас, до сих пор наблюдавший спектакль в пораженном молчании.
— Я не могу его заставить, — отозвалась Богиня растерянно. — Он не подчиняется.
— Инго, — Бики сжал командиру руку выше запястья; он был выше и шире в плечах, — не надо с нами ссориться. Я прошу…
Инго-Лао врезал ему излучателем в челюсть — Бики отшатнулся. Врач подобрал кристаллы, снова сложил их Таи на грудь и повернулся к Инго-Лао.
— Инго, — сказал он негромко, — пока я жив, этот парень тоже будет жить.
Командира перекосило.
— Мне обрыдло, что ты вечно споришь. — Он наставил излучатель врачу в колени — и на лежащего за ним лайамца. — Отойди!
— Нет.
— Инго! — крикнул Бики. — Лио, уйди!
— Прекратите! — завизжала Мария. В иномирье ее не слышали.
Не дожидаясь развязки, Лоцман шагнул за границу мира.
— Брось оружие.
— Это еще кто? — Инго-Лао вскинул излучатель.
— Я твой Лоцман, если ты не узнал. Брось оружие, сказано.
По лицу командира пробежала тень узнавания. И исчезла. Бики тоже стоял со стволом на изготовку. Лио-Кэй повел плечами, как бы говоря: «Не мешали бы вы мне», вернулся к Таи и передвинул кристаллы, руководствуясь одному ему ведомым знанием.
— Кто ты такой? — спросил Бики, как будто не слышал слов охранителя мира. Пришельцы явно не желали выходить из ролей и продолжали отыгрывать сцену.
Инго-Лао принял решение: всё непонятное уничтожать. Лоцман почуял свой приговор; отчаянным усилием он сотворил раскаленное кольцо на пальце, готовом надавить на спуск. Командир группы замешкался, тряхнул рукой — а в следующее мгновение его пальцы разжались, излучатель грохнулся на пол. Инго-Лао попятился — шаг, другой, запрокинулся и повалился на спину. Лоцман осознал, что слышал звук выстрела из пистолета.
— Не стрелять! — рявкнул врач. Этот низкий, страшный рык никак не вязался с его легкой, сухощавой фигурой и тонкими чертами лица.
Целившийся в охранителя мира Бики не выстрелил. Лоцман вышиб у него излучатель; помощник командира даже не пытался уклониться. Он поглядел кругом себя с величайшим изумлением и нагнулся над Инго-Лао.
— Инго? Что это с тобой?
Командир дернулся на полу; из раны в животе вытекала кровь.
К нему бросился врач.
Охранитель мира отступил, подобрал оба излучателя. Пускай пришельцы занимаются своим командиром, лишь бы Таи тем временем ожил. Он пощупал у Ловца пульс. Едва заметный — но есть. Слава Богине! Камни по-прежнему лежали у Таи на груди — на вид простые стекляшки, а вот поди ж ты, мощные стимуляторы.
— Лоцман, — рядом появился Милтон — с револьвером в руке, очень бледный, но внешне спокойный, — уходи. Они опасны.
— Лоцман? — обернулся Бики. На подбородке у него наливался синяк, а добродушная физиономия выражала смятение. — Где Лоцман?
— Вот, — сказал землянин.
Бики расплылся в радостной ухмылке, лишь сейчас признав охранителя мира.
Лио-Кэй оглянулся через плечо, сдержанно улыбнулся:
— Хорошо, что пришел: уж больно наш командир скор на расправу. Сдвинь кристаллы на два пальца вниз. — Он успел расстегнуть Инго-Лао куртку и теперь колдовал со своими инструментами.
— Это черт знает что! — В дом ворвалась перепуганная и оттого сердитая Мария. — Совсем распоясались. Он чуть не прикончил моего Лоцмана! Почему он меня не слушался?
Поглощенный делом Лио-Кэй не поднял головы. Бики внимательно посмотрел на Богиню.
— С какой стати Инго будет вам повиноваться?
— Он мой актер или не мой?
Врач залил рану регенерирующим средством и ответил:
— Разумеется, не ваш.
— Что?!
— Ну, если и ваш, то лишь отчасти… Такие, как он, не то что Богиню — Лоцмана слушают едва-едва. Представляете, как с ним трудно на съемках?
— Не представляю, — честно созналась Мария. — Томас, это всё взаправду или я уже ку-ку?
— На твое усмотрение. — Бог стоял у границы мира, не переступая ее: народу в дом землян и без него набилось предостаточно. — Только… м-м… не совсем здоровая особа сочинит такого убийцу, когда от нее требуется врач.
— Он сам прибежал, — заняла оборону Мария. — Я его не звала.
— Что похуже — всегда само, — заметил Томас. — А над хорошим тужишься.
Марию осенило:
— Ты слышал, что сказал Лио-Кэй? Инго — не мой герой. Он Аннин, это она его таким сочинила. А мне, по глупости, тогда понравилось. Молодой, красивый. Что называется, обаятельный мерзавец…
Сунув под мышку увесистые излучатели, Лоцман придвинулся к Бики:
— Выйди из дома и пройди по дороге направо. На другой стороне у одного из домов найдешь мотоцикл. Приведи сюда, будь другом.
— Что я найду? — озадаченно переспросил Бики.
— Мотоцикл, — повторил Милтон и пояснил: — Такая хреновина на двух колесах и с рогами.
Бики ушел. Лио-Кэй закончил лечить командира и вернулся к Таи.
— Замечательно. Молодец. — Он хлопнул Ловца по щеке, и тот открыл глаза.
И взвился на ноги; отлетевшие кристаллы-стимуляторы застучали по полу.
— Ты мой пленник, — сказал ему врач с улыбкой. Казалось, в комнате мелькнула молния. Миг — и Таи уже стоял с излучателями в обеих руках.
— Осторожней, — тихо сказал Милтон, и Таи опомнился, опустил оружие.
— Лоцман! — взмолилась Мария. — Они утихомирятся наконец?
— Это зависит от вас, госпожа, — отозвался Лио-Кэй. — Не мы создаем таких актеров.
Богиня безнадежно махнула рукой.
— Всё, — объявила она, — я окончательно спятила. Бедная старая Мария! Собственные фантазии загнали ее в психушку. — Печально качая головой, она ушла к себе в дом. А там приободрилась. — Томас, давай хлопнем коньячку. Или чего послаще — ликерчику, к примеру.
Лио-Кэй подобрал кристаллы, повернулся к Таи:
— Отдай-ка наше добро.
Ловец вернул излучатели. Инго-Лао поднялся на ноги, подхватил медицинскую сумку. Он был бледен, однако на ногах стоял твердо.
— Пошли отсюда, — сказал он врачу. — Нас тут не жалуют.
— Смотри у меня, — напутствовал его Лоцман. — Учудишь что — голову сниму.
Командир группы бросил на него сумрачный взгляд и не прощаясь вышел из дома.
— Ну, удружила нам Богиня, — проворчал Милтон. Обнаружил у себя в руке револьвер, спохватился и сунул его в карман. — Лоцман, тебе глаз с него не спускать.
— Эй, народ! — зычно крикнул снаружи Бики. — Кто поможет?
Лио-Кэй двинулся на зов, отворил дверь. Бики приподнял мотоцикл и закатил в дом. Перегородивший комнату «дракон» казался еще огромней, чем всегда. Помощник командира отдувался.
— Лоцман, надеюсь, это не пустой каприз? Он тебе зачем-то нужен?
— Кати дальше. — Лоцман махнул рукой в сторону границы мира.
— Куда катить? В стену?
Таи забрал у Бики руль и повел мотоцикл в иномирье.
— Посторонитесь, пожалуйста, — сказал он Марии и Томасу. — Извините. Ох!..
«Дракон» с лязгом грянулся на пол. Кис повисла у Ловца на шее.
— Куда он делся? — обескураженно спросил Бики, щупая границу мира, — она казалась ему обыкновенной стеной.
— Ушел в Большой мир, — объяснил Лоцман. — Я тоже двинулся. Милт, остаешься здесь, Стэнли, давай домой.
— Мария нам ужин обещала, — напомнил младший брат, всё еще бывший в доме Богини.
— Придется обойтись. Я не оставлю границу открытой, раз тут Инго.
Стэнли с сожалением подчинился.
— Привет, — сказал он врачу, появившись в комнате. — Рад тебя снова видеть.
Лио-Кэй глянул на землянина с недоумением, затем его лицо прояснилось. То ли он вспомнил что-то из прежней жизни, то ли уловил роящиеся в голове у Богини воспоминания и свежие задумки.
— Пока, ребята. — Лоцман ушел вслед за Таи и «драконом». — Кис, пора домой.
Актриса высвободилась из объятий Ловца.
— Ухожу. Мария, — она порывисто обернулась к Богине, — лучше б вы возвратили моего мужа, а не Инго-Лао! — Возмущенно тряхнув волосами, она вернулась на Дархан.
Лоцман закрыл границу, поставил на колеса мотоцикл.
— Таи, нам с тобой тащить «дракон» наружу. Не своротить бы косяки.
Мария кинулась открывать двери. Ловец оглядел себя, поморщился.
— Томас, разрешите, я пойду в душ. И если можно — не найдется ли у вас какой-нибудь одежки? Рубашки, свитера.
— О чем речь? — Бог поглядел на мелькнувшее в дверях заднее крыло «дракона». — Куда Лоцман собрался ехать на этом ужасе? На первом же перекрестке его остановит дорожная полиция.
— Полагаю, мы с ним едем программировать. По адресам — ко всем, кто продался Ителю,
— Удачи вам. — Бог коснулся плеча Ловца, провел пальцами по измазанной кровью коже. — Черт возьми… кто бы подумал, что кровь в этих книгах льется по-настоящему.

Глава 23

Светлые глаза смотрели из прорезей полумаски печально и строго. Лоцман со вкусом живописал Хозяйке все подробности — и как они с Таи отделывались от привлеченной необычным видом «дракона» дорожной полиции; и как гонялись от писателя к писателю по всему побережью и в глубь страны, и даже за рубеж; и то, как замечательно Таи программировал; и как в конце концов на Ителя обрушился шквал звонков и телеграмм: авторы отказывались от подписанных с ним контрактов и готовы были платить неустойку. Лоцман изображал всё это в красках и лицах, однако Хозяйка ни разу не улыбнулась.
Они сидели на Львиной галерее, за столиком, который Лоцман сотворил вместе с угощением: вино, фрукты и сласти. За всё время, что он развлекал Хозяйку рассказами, она лишь раз пригубила вино и больше ни к чему не притронулась.
— Итель был в шоке, — повествовал Лоцман. — Поначалу злился, ругался, потом визжал и крушил мебель — и вдруг стал тихий, вежливый. «Спасибо вам» да «Будьте добры», да «Не сочтете ли возможным позвонить»… Я, конечно, понимаю: издатель — существо непотопляемое. Не романы, так справочники — но издавать он будет, и будет грести свои деньги.. Поэтому мы с Таи прикинули… короче, Таи запрограммировал Ителя так, чтобы вызвать отвращение к издательской деятельности. Пусть теперь поскачет и покрутится, найдет себя в ином деле.
— Он-то найдет, — задумчиво промолвила Хозяйка. — А Анну вы не программировали.
— После всех потрясений она и так чувствует свою вину и испытывает угрызения совести. Но ты-то отчего грустишь?
— Анна примется писать своих «Пленников», а Мария засядет за «Дарханца».
— Правильно. Я взял с них слово, что Анна станет работать по утрам, а Мария — вечерами. Чтобы мне туда-сюда поспеть.
В глазах у Хозяйки неожиданно блеснули слезы.
— Ты как был наивным мальчишкой, так и остался. Несмотря на все свои подвиги. — Красавица вымученно улыбнулась и накрыла ладошками его пальцы. — Мой Лоцман… мой бывший Лоцман.
— Что такое? Опять «бывший»?
Она резко поднялась, опрокинув легкий стул:
— Представь себе. — Он тоже вскочил:
— Хозяйка!
Она исчезла. Вот только что стояла здесь — и уже нет ее, лежат одни каменные львы, приподняв встревоженные морды. Лоцман обвел взглядом свой мир. Замок бодро пел, переливал веселые трели; солнце светило из ореола новорожденных облачков, каких раньше здесь и не видывали; горы стояли далеко на горизонте, сливались с небом. Да что Хозяйка — умом тронулась? Отчего это он — «бывший»?
Лоцман сотворил два полотняных мешка и сложил туда фрукты и сласти — не пропадать же добру, пусть Эстелла с Лусией порадуются. Затем он убрал с галереи столик и стулья. Получилось необыкновенно легко: всего лишь прищурился, и их не стало. С мешками в руках Лоцман двинулся в столовую. Наверняка у актеров уже брюхо от голода подвело, пока они дожидаются охранителя мира к завтраку.
— С добрым утром. — Он вошел в столовую. Привычного золотисто-розового света витражей не было. Высокие окна были распахнуты настежь, в них с любопытством заглядывала белая башня. Стол был накрыт не по обычаю скромно, на простой льняной скатерти сиротливо ютились стоящие перед актерами тарелки и два блюда с не слишком аппетитной едой. В кувшине прозрачного стекла содержалось нечто розовое, видом своим говорившее, что оно не благородное вино, а какой-нибудь клюквенный морс. Ингмар, Эстелла, Рафаэль и Лусия жевали в гробовом молчании, не подымая глаз. А во главе стола, на месте охранителя мира, сидела какая-то новая актриса с высокомерным и колючим лицом. Нахалка, однако.
— Доброе утро, — повторил Лоцман и положил на стол свои мешки. — Кого хороним?
Ответом было молчание и неловкие, убегающие взгляды. Только новая актриса смотрела на него прямо, и он не мог понять выражения ее лица. Затем понял.
— Не больно-то вы сегодня приветливы. — Лоцман постарался, чтобы голос не выдал внутреннюю дрожь. — Угощайтесь. — Он сотворил фруктовую вазу, в которую переложил персики и янтарный виноград, и золоченое блюдо, куда пересыпал сласти. Фрукты поставил перед Эстеллой — она соблюдает фигуру, а сладкое подвинул к Лусии — она известная сластена.
— Вы опоздали, — сказала незнакомка.
«К завтраку или вообще?» — хотел спросить Лоцман, но смолчал.
— Свое угощение можете есть сами, — добавила она. Охранитель мира уселся в торце стола напротив нее.
Сотворил графин с рубиново-красным вином, бросившим на скатерть кровавые блики, и шесть хрустальных бокалов.
— Ну что ж. Давайте выпьем за перемены в мире. — Он налил вино в первый бокал. Остальные внезапно исчезли, и он едва не плеснул вино на скатерть.
— Нечего спаивать моих актеров, — непререкаемо объявила девица, похожая — теперь он ее рассмотрел — на Анну. — Я не позволю пить с утра всякую дрянь.
— Не груби Лоцману. — Ингмар поднял свои льдистые глаза
Девица обидно расхохоталась.
— Может, этот господин и Лоцман — но только не в Поющем Замке.
Он подавил желание сотворить что-нибудь такое, от чего обвалится потолок, рухнут стены или провалится пол под этой хамкой. Пригубил вино — оно было кисло-сладким и нежным. Сейчас бы хлебнуть чего покрепче…
— Мне очень жаль, — охранитель мира в упор посмотрел на девицу, — что вы начинаете свою жизнь здесь… так. Прощайте, Лоцман Поющего Замка. — Он поднялся, оглядел потупившихся актеров. — Право же, мне очень жаль. Прощайте.
Северянин встал, с грохотом отодвинув стул.
— Я провожу тебя… мой Лоцман, — выговорил он отчетливо.
Сорвался с места Рафаэль, и вскочила Эстелла. Одна Лусия осталась сидеть, взяла с блюда и задумчиво положила в рот горстку засахаренного миндаля.
— Лу, — окликнул виконт. Актриса как будто не слышала.
За дверью Эстелла потянулась к Лоцману, положила руки ему на грудь.
— Спасибо за всё. — Ее свежие губы побледнели и вздрагивали. — Ты был… ты самый лучший Лоцман… о каком могут мечтать актеры.
Он поцеловал ее в волосы, улыбнулся:
— Вашу новую Лоцманку надо воспитывать. Спуску ей не давай.
— Прости нас, — горько вымолвил Рафаэль. — За всё.
Охранитель мира снова через силу улыбнулся:
— Кто прошлое помянет — тому глаз вон. Инг, — он повернулся к другу, — честное слово, я не ожидал, что так выйдет.
— Могло быть и хуже. Ах, Великий Змей… — Северянин притиснул Лоцмана к груди. — Скверно, что Лоцман забывает свои прежние миры.
— Ну, вас-то я не забуду. — Ингмар выпустил его из объятий:
— Беги. Мария заберет тебя к себе. Беги скорей.
Охранитель мира пустился бежать. По коридорам дворца, мимо скульптур и бронзовых канделябров, которые, наверно, так никогда и не зажгутся к ночи, сквозь резные двустворчатые двери, которые захлопывались за спиной и словно отсекали прежнюю жизнь. Страшно оставлять свой мир в чужих руках. Как-то актеры здесь будут без него?..
Он выбежал на главную лестницу дворца, остановился на террасе. А теперь куда? Было обещано, что Мария востребует его в мир Последнего Дарханца. И когда это будет, позвольте спросить?
Из солнца вынырнул вертолет, скрылся в пушистом, словно из раздерганной ваты, облаке, снова появился, ближе. Снизился, наполняя Замок гулом и рокотом, приземлился у нижних ступеней главной лестницы. Из кабины выпрыгнули двое. Охранитель мира не поверил своим глазам — два Шестнадцатых пилота, только один из них почему-то не в летной форме, а в зеленом свитере и черных штанах, и в черной же расстегнутой куртке, точно второй здешний Лоцман.
Не чуя под собой ног, он помчался вниз. Пилоты радостно заорали и замахали руками.
— Привет, командир. — Летчик в форме — Особый Первый, из эскадрильи военной авиации, — улыбаясь, отдал честь.
Шестнадцатый в штатской одежде, когда-то сотворенной, чтобы обмануть засевшего в Замке армейского офицера, сгреб Лоцмана в объятия, сжал, приподнял над землей и, полузадушенного, поставил.
— Весь Кинолетный кричит тебе «ура». Война закончилась, солдат осталось — какой-нибудь жалкий взвод. Ведут себя тише воды ниже травы, — отчитался летчик.
— А ты что? Где форму потерял?
— Меня от полетов отстранили. Можно сказать, уволили без права ношения.
— Что-о?! После всего, что мы с тобой сделали для Кинолетного? Я спрашиваю: где справедливость?
— Вот именно: где ты ее видал, ту справедливость? — Шестнадцатый усмехнулся, однако усмешка вышла невеселой. — Короче, я решил у тебя жить. Глядишь, еще и роль сыграю где-нибудь в массовке.
— А я буду к вам возить кино, — подхватил Особый Первый. — Раз военная авиация сидит без дела. Я уж договорился.
— А сейчас летим на Дархан. — Шестнадцатый открыл дверь салона. — Залазь.
— Нет, погоди. — Лоцман отступил от вертолета.
— Давай, лезь без разговоров. Новая Лоцманка уже тут? Вот видишь. Мир становится не твоим, и чем дальше, тем больше. Проканителимся тут — и сгоришь.
Лоцман обвел взглядом возвышающийся над ним дворец и зубчатые Замковые стены. «Хозяйка!» Молчание.
— Хозя-айка-а!
Эхо закричало вместе с ним. Красавица не могла не услышать.
— Я сейчас. — Он метнулся на лестницу.
— Скорей! — крикнул вдогонку Шестнадцатый. Лоцман взбежал на два марша, свернул на боковую галерею, промчался мимо скульптур каких-то диковинных зверей, которых раньше не было. Наверное, тут летчикам ее не увидать.
— Хозяйка!
— Слушаю тебя, малыш. — Красавица появилась у него за спиной. Облако светлых волос было схвачено новой диадемой: на этот раз в ней переливались не кровавые рубины, а небесно-голубые топазы с бриллиантами.
— Мы улетаем на Дархан.
— Кто это — «мы»?
— Ты и я. Пошли в вертолет. — Красавица отодвинулась:
— Ты сошел с ума. Я — Хозяйка Замка.
— Будешь Хозяйкой Дархана. Идем!
— Это безумие.
— Ты моя Хозяйка и будешь со мной. С этой дурехой, — он бы выразился и покрепче, да пощадил Хозяйкины уши, — я тебя не оставлю. — Лоцман взял ее за руку и потянул за собой.
Красавица сделала два шага и остановилась.
— Я не могу. — Ее голос упал до шепота. — Хозяйки не летают на вертолетах…
— Лоцманы раньше тоже в Большой мир не ходили. Идем же!
Хозяйкина рука внезапно выскользнула у него из пальцев, и красавица оказалась в трех метрах от охранителя мира, возле изваяния кошки с совиной головой.
— Беги, малыш. Тебя зовут.
— Лоцман! — донесся крик Шестнадцатого. — Время!
Он вдруг ощутил, как пощипывает кожу, — мир стремительно становился чужим, отторгал его.
— Командир, сгоришь! — тревожился Особый Первый.
— Пойдем со мной, — сказал Лоцман. Хозяйка не двинулась.
— Ты не можешь или не хочешь? Если не хочешь, если я тебе не нужен — так и скажи. Ну?
— Я не хочу… чтоб ты сгорел. Улетай.
— Лоцман! — заорал Шестнадцатый. — Нам твой труп горелый увозить или как? Давай бегом!
Он повернулся и медленно пошел по галерее. Ноги едва слушались. Кожу рук и лица больно жгло, но еще больнее было внутри, в груди под горлом. Не любит… не нужен…
У лестницы он оглянулся. Хозяйка стояла, обняв фигуру каменной полусовы-полукошки, и смотрела на него.
— Я знаю, кто ты! — крикнул Лоцман. — И я люблю тебя!
«Люблю тебя! — подхватило услужливое эхо. — Тебя, тебя, тебя!..»
Он стал спускаться по лестнице. Кожа горела огнем, казалось, ее натерли ядом.
— Да шевелись же! — Взбежавший по ступеням Шестнадцатый поволок его вниз. — Сдохнешь!
Особый Первый сидел в кабине, вертолет разгонял сверкающий на солнце винт. Дверь салона была открыта.
— Давай внутрь. — Шестнадцатый думал подсадить Лоцмана в салон, однако тот уперся в порожек руками, в последний раз оглянулся на Замок.
В глазах темнело, и он почти ничего не увидел — одно только размытое зеленое пятно за спиной у летчика. Охранитель мира рванулся, схватил ее за руки.
— Хозяйка!
— Я с тобой, — вымолвила она дрожащим голосом, и сквозь рокот винта он не услышал ее слов — угадал.
Шестнадцатый на мгновение опешил, оттолкнул Хозяйку от Лоцмана.
— Рехнулись?! Она ж сгорит!
Лоцман отчаянно замотал головой. Хозяйка прижала к щекам ладони, испуганно попятилась. Объяснять, что пилот ошибается, было некогда: мир сжигал его, не давая лишней секунды. Охранитель мира прыгнул к Хозяйке, сорвал ее полумаску, схватил за волосы — и сдернул светлый парик вместе с державшей его диадемой. По плечам красавицы рассыпались смоляные кудри.
— Видишь?! — крикнул он Шестнадцатому. — Она мне сестра!..
Очнулся он в вертолете, при скудном аварийном освещении. Затем открылись щитки на стеклах и впустили в салон ясную синь неба, белизну облаков с жемчужно-серой бахромой. Собственного тела Лоцман не чувствовал, словно в кресле поместилась одна его упрямая душа, не пожелавшая распрощаться со своими мирами. Рядом ворчал и беззлобно бранился Шестнадцатый — кажется, уговаривал кого-то остаться. Лоцман вслушался: так и есть.
— Да ты прикинь: он очухается, а тебя нет. Что я ему скажу?
— Хозяйка, — позвал Лоцман. Сам себя едва услышал, однако дозвался.
Перед ним появилось ее лицо. Почти его собственное, но женственней и нежнее. Те же, будто вырезанные из камня, черты, те же глаза — серые, мягкие, словно залитый талой водой седой пепел; а длинная густая грива — совсем черная, без проседи. Хозяйка несмело улыбнулась:
— Как ты?
— Замечательно, — соврал он. Не было сил даже обрадоваться, что она здесь.
Хозяйка коснулась его руки. Онемевшая кожа не ощутила ни тепла ее пальцев, ни прохлады.
— Я боялась. Думала, ты не захочешь… со мной знаться, когда поймешь.
— Что пойму?
— Что мы — брат и сестра.
«Я не видел женщины глупее, — сказал он мысленно, чтобы не услышал Шестнадцатый. — Лусия — и та сообразительней». И договорил вслух:
— Рожденные одной матерью дети — совсем не то, что порожденные двумя Богинями и Богом Лоцман и Хозяйка.
У нее порозовели щеки.
— Тогда скажи, мой умный и догадливый Лоцман: кто такая Хозяйка? А? Не знаешь?
— Это авторское подсознание. Которое старается укрыться от актеров и страшится подойти к Лоцману — однако присутствует везде и выглядывает изо всех щелей.
Красавица отодвинулась, села в кресло через проход и отвернулась. Вертолет заходил на посадку, бахромистые облака хороводом уплывали назад и вверх.
Подошел Шестнадцатый, пощупал Лоцману пульс.
— Твое счастье, что успел управиться. Еще бы чуть-чуть — и каюк. — Он бросил озабоченный взгляд на Хозяйку. — И всё-таки те, прошлые, книги писала Анна. Это ее подсознание, а не Марии.
— Удивляешься, почему она не сгорает в этом мире? — Красавица повернула голову. В серых глазах, таких непривычных без полумаски, читался тот же вопрос.
— Хозяйка будет жить здесь, потому что я так хочу. Я — охранитель мира или кто?
— Охранитель, — согласился летчик. — Но это не объясняет, отчего тебе позволено нарушать законы мироздания.
— Оттого, что мы о них слишком мало знаем. Наши миры созданы Богами и Богинями — но не без нашего участия. Мы тоже их создаем, изменяем и поддерживаем. Если б ты не сказал, что мир меня сожжет, — может, ничего бы и не было… Хозяйка!
Она исчезла — кресло было пусто. Вертолет сел на дорогу метрах в ста от поселка.
— Хоть тресни, она актерам не покажется, — сказал Шестнадцатый, успокаивая вскинувшегося охранителя мира. — Потом придет. Ну и где твои дарханские орлы? Встречать бы надо своего Лоцмана.
Из ворот поселка выбежала одна