шелестят; тепло. Слишком тепло для туннеля, прорубленного в каменных недрах. Интересно, почему в иные миры все проникают на вертолетах, летящих сквозь солнце, а я иду по туннелю в горе? Едва ли Богиня нарочно обо мне позаботилась, создав запасный выход. Может, ее саму не устраивает мир Поющего Замка и тянет к Последнему Дарханцу? А туннель рожден желанием снова поиграться с тем миром, вернуться к съемкам с теми актерами. Это больше похоже на правду… Лоцман остановился, ощутив на лице прохладное прикосновение. Сообразил, что это повеяло сырым холодным воздухом, и двинулся дальше, вглядываясь в пронизанную светом фары отступающую стену тумана.
Внезапно луч свободно убежал вперед, вытянулся по траве, замерцал на черных, пониклых листьях кустов. Лоцман замер на выходе из туннеля, погасил фару.
Мир затуманья был темен, холоден и молчалив. Вокруг угадывались кусты, похожие на молодую поросль от корней срубленных деревьев, а дальше на фоне темно-серого, беззвездного неба чернела большая роща. Посреди этой рощи виднелся одинокий огонек — тусклая желтая полоска.
Лоцман выкатил мотоцикл из туннеля и двинулся на огонек, лавируя меж кустов. Трава опадала под ногами, словно побитая морозом. Переднее колесо вдруг уперлось во что-то, не видимое на фоне близких стволов. Лоцман провел рукой и обнаружил деревянную ограду из толстых жердей. Жерди оказались на ощупь сырые и скользкие.
В царящем кругом безмолвии Лоцману сделалось жутковато. Куда его занесло? Разве это мир Последнего Дарханца? Где ночные миражи, гирлянда фонарей в поселке? Он оставил «дракон» на месте и направился вдоль ограды налево, к краю рощи. Добрался до угла ограждения, завернул и вскоре очутился у приоткрытых ворот.
Охранитель мира проскользнул в щель и неслышно зашагал по дороге. По обе стороны стояли раскидистые деревья, в глухой тьме под ними едва виднелись светлые домишки, опоясанные черными полосами окон. Одно из них теплилось скудным розоватым светом, похожим на свет ночника; Лоцман и не разглядел его издали. Здесь, наверное, спят. Он миновал этот дом и двинулся туда, где свет был гораздо ярче.
Вот и тропа, ведущая от дороги к дому. Охранитель мира остановился, вслушиваясь и вглядываясь. Было очень тихо; на фоне дымчато-желтого окна чернели неподвижные ветки. Однако Лоцман вдруг понял, что здесь, в стылой молчаливой тьме, он не один.
Ничто не шелохнулось, не зашелестела трава, не хрустнул под ногой мелкий камешек — и всё же Лоцман ощутил чье-то присутствие, чей-то испытующий взгляд. Затем он различил запах — слабый, приятный и вместе с тем настораживающий. С этим запахом было связано некое воспоминание, смутное, таившееся на задворках памяти, — воспоминание о чем-то горьком, страшном.
Подать голос? Окликнуть неизвестного, притаившегося в темноте? Слова застряли в горле, как будто некто шепнул на ухо: «Молчи».
Лоцман почувствовал себя глупо. Его не звали в этот мир, он сам явился — и должен первым представиться хозяевам. Однако слабый, не по-доброму знакомый запах пережимал горло, не давал говорить. Не тронь лихо, пока спит тихо, рассудил он. Раз обладатель запаха не желает себя проявлять, Лоцман сделает вид, будто не заметил его присутствия. Он направился к дому; под ногами поскрипывал тонкий гравий. Странно: в книге гравия на тропе не было.
В окне мелькнул темный силуэт, и отъехала в сторону дверь. На пороге встала женщина в брюках и светлой блузке без рукавов. Кис? Наверное, она. Светлые волосы были распущены и крупными кольцами лежали на обнаженных плечах. В руке Кис сжимала гребень, который забыла отложить, выбегая на звук шагов.
— Кто там? — Она вгляделась в темноту.
— Свои, — отозвался Лоцман, выходя на свет. — Здравствуй.
Она прянула назад, готовая захлопнуть дверь. Лоцман пожалел, что его угораздило ввалиться в поселок среди ночи, когда порядочные люди спят и никаких гостей не ожидают.
— Извини. Я не хотел тебя напугать.
За спиной хрустнул гравий, источник тревожного запаха приблизился. Лоцман не шелохнулся, не спуская глаз с лайамки. Какие у нее красивые руки… А лицо бледное и усталое. Кис поглядела ему за спину, облегченно вздохнула:
— Это ты… — Она перевела взгляд обратно на Лоцмана. Гребень выпал из пальцев. На лице по очереди отразились озадаченность, недоверие, надежда и, наконец, восторг. — Лоцман! — Она выскочила из дома и кинулась охранителю мира на шею. — Вернулся! Радость моя, вернулся же! — Кис отстранилась, схватила его за плечи, оглядела с головы до ног. — Мы уж и думать не смели… А он — вот он, наш Лоцман!.. Ушел, — перебила она сама себя, глянув Лоцману через плечо. — Ну и пусть. Пойдем, родной мой, хороший, пошли — все расскажешь! — Схватив его за руку, она кинулась в ярко освещенную комнату.
Охранитель мира был порядком смущен. Он ничегошеньки не помнит из прошлой жизни, и, хотя только что прочел «Последнего дарханца», этого мало. Вспомнить — немедленно вспомнить всё как было. Он жил здесь, в поселке, тут шли съемки, и эта ликующая женщина с огромными глазами в опушке золотистых ресниц и густыми, тоже золотистыми бровями — его актриса. Вспоминай же, Лоцман! Ты вернулся в свой мир.
Он высвободил руку из пальцев Кис, остановился посреди шестигранной комнаты, огляделся. Мебели не густо. Койка с наброшенной шкурой, четыре складных стула, стол, на котором поставлен кувшин с какими-то ветками. Листья на ветках вялые, едва живые, а единственный цветок и вовсе засох. Снаружи, сквозь полосу окна сумрачно глядела ночь.
Загнанные вглубь, содержавшиеся под замком воспоминания начали просачиваться на свободу. Лоцман внезапно сообразил, что за аромат выдал присутствие молчаливого незнакомца, который исчез, едва Кис признала ночного гостя: запах дорогой мужской парфюмерии. В Поющем Замке подобной роскоши не знают; ключевая вода и душистое мыло — вот и всё, что имеют в своем распоряжении обитатели соседнего мира.
— Садись же! — Актриса сновала по комнате и трясла стулья, проверяя их на прочность. — На этот садись, он понадежней. Рассказывай скорее! Когда начнутся съемки? Великая Богиня, да ты ж седой! — всплеснула она руками. — А у нас горы, что ни день, сдвигаются, того и гляди раздавят. Ты чуть не опоздал, мой милый, — заявила Кис, лучась от радости. Глаза у нее оказались золотисто-карие. — Ты онемел или как? — Она засмеялась ликующим смехом. — Когда съемки?
— Съемок не будет, — ответил ей чужой звучный голос. — Он пожаловал к нам не за этим.
Вздрогнув, Лоцман обернулся. На пороге стоял высокий, черный, как ночь за окном, человек. Его изрезанная на груди куртка была зашита металлической нитью; иссиня-черные волосы падали на лоб, до самых глаз. Мужественное, жесткое лицо на миг смягчилось улыбкой.
— Ну, здравствуй… Лоцман.
— Здравствуй, Ловец. — У охранителя мира похолодело в груди. Только Таи способен тенью красться за пришельцем, тихо, как смерть, стоять за спиной, затем исчезнуть и так же беззвучно появиться вновь. Автор «Последнего дарханца», конечно, оболгал Ловца, приписав ему четыре погубленные жизни. Однако Таи почему-то вспоминается врагом, а не другом. И смотрит он на охранителя мира не больно приветливо, изучает его, как опасного зверя.
— Кис, — Лоцман повернулся к актрисе, — я пришел к вам сам по себе, без кино.
— Вот оно как…— протянула она упавшим голосом. — А я подумала… Да садитесь же, что стоять? — Она уселась прямо на пол, подобрав ноги, прижалась спиной к стене, сложила тонкие руки на коленях и застыла, напряженно выпрямившись. Сияние золотых бровей и ресниц как будто потускнело, но глаза блестели лихорадочным, острым блеском. — Садитесь, — повторила она устало.
Лоцман осторожно опустился на стул — расшатанный, ненадежный; казалось, неловко повернешься — и стул рассыплется. Таи пригляделся к фонарю, который охранитель мира сжимал в руке.
— Какая вещь! Подаришь?
— Подарю Кис, — отрубил Лоцман.
Дерзить Ловцу Таи — себе дороже, но и отнестись к нему по-дружески Лоцман не смог. Бывший начальник службы безопасности вызвал тревожные воспоминания, неприятные сами по себе, а их неуловимость раздражала еще больше. Из-за чего не поладили актер и охранитель мира?
— А я сперва подумала — Дау пришел, — вздохнула Кис. — Он иногда возвращается, — пояснила она, глядя в пол. — Мы так давно его похоронили — а он всё равно возвращается. Богиня его не забыла.
В лице Таи промелькнуло выражение горечи — то ли Ловец быстро моргнул, то ли губы сжались чуть крепче.
Дау. Ну конечно — Дау, муж Кис, красавец космолетчик. Он возвращается, а у Таи из-за этого сердце болит. То есть… До Лоцмана окончательно дошло: Дау умер, как умирает мир Дархана, который душат сдвигающиеся горы.
— Сколько людей осталось в поселке?
Кис отвернула голову, потерла лоб. Таи прислонился к стене и скрестил руки на груди — воплощение силы и непреклонности.
— Остались четверо: мы с Кис да земляне. Стэнли при смерти, — сообщил он бесстрастно.
Стэнли умирает! Лоцман вскочил, шаткий стул застонал и вдруг начал оседать: ножки разъехались, спинка скособочилась и отвалилась, натянутая на металлический каркас ткань порвалась. Кис сокрушенно покачала головой:
— В других домах то же самое. Я к себе ношу мебель, ношу — а скоро уже нечего будет брать.
— Я хочу повидать Стэнли. — Лоцман оторвал взгляд от поверженного стула.
— Лучше бы уговорил Богиню возобновить съемки, — хмуро заметил Таи.
— Я? Уговорил ее? — Неужто, по мнению Ловца, охранитель мира способен общаться с Богиней?
Поднимающиеся со дна памяти обрывочные сведения вдруг вскипели и плеснули гейзером — он вспомнил. Съемки оборвались из-за Ловца Таи! Из-за него Лоцман покинул поселок на Дархане, в нем — источник трагедии этого мира. Мир гибнет, когда приходит конец съемкам, и Дархан погубил не кто-нибудь, а Таи. Лоцмана разобрала злость.
Бывший начальник службы безопасности как будто прочел эти мысли, жесткое лицо потемнело, словно по нему растеклась пролившаяся из глаз чернота. Однако он заговорил на удивление мягко:
— Давай не будем ссориться. Выслушай спокойно. Покинувший мир Лоцман забывает его — это неизбежно. — Таи помолчал, проверяя, не перехватит ли горло запрет говорить лишнее. — Я не знаю, когда ты вспомнишь, что было, и не перепутаешь ли всё на свете. — Ловец тщательно подбирал слова. — Поэтому я расскажу тебе сам.
— Не надо. — Кис поднялась на ноги, просительно заглянула ему в лицо. — Не начинай это снова. Пожалуйста.
Он посмотрел на нее сверху вниз, и актриса потупилась, с горьким вздохом поправила волосы. Таи поверх ее головы глянул на Лоцмана, и в лице мелькнуло нечто такое, отчего охранитель мира испытал острое чувство неловкости и испуг, как если бы начальник службы безопасности стал перед ним на колени.
— Уговори Богиню вернуть сюда кино, — сказал Таи. У Лоцмана пересохло в горле.
— Я…
— Ты сам вынудил ее прекратить съемки. Она отозвала кино по твоей воле.
— Это право всякого Лоцмана, — вставила Кис. — Мы все знаем, что кино не удавалось.
Пол под ногами качнулся. ТАИ СКАЗАЛ ПРАВДУ. Лоцман с пронзительной ясностью вспомнил: когда пневмопочта стала приносить неправильные сценарии, коверкающие образ Ловца, когда начался разлад между логикой событий и логикой его характера, охранитель мира взбунтовался. Сценарии больше не были для него законом, слово Богини уже не имело веса, и он отправлял ей той же пневмопочтой письма, убеждая, что съемки идут неправильно, что всё это — ложь.
Выходит, ему удалось убедить Богиню? Она послушалась Лоцмана и отозвала кино. Охранитель мира когда-то имел на нее влияние — замечательно. Однако теперь из-за этого всё гибнет — похоронен Дау, умирает Стэнли, с которым Лоцман был особенно дружен… да все погибли, все, все! И Кис обречена, и Милтон, и Таи. Горы вот-вот надвинутся на поселок и сомкнутся.
Актеры ждали ответа: Кис — озаренная золотистым сиянием, Таи — точно затененный черным облаком.
— Я не могу заставить Богиню. — Лоцман с трудом принудил себя говорить. — Она отреклась от меня и больше знать ничего не желает. Она не услышит наших призывов.
— Как это — «отреклась»? — спросила Кис. — Ну что ж… Нет — значит, нет.
Жгучие глаза бывшего начальника службы безопасности буравили Лоцмана. Он не поверил.
— Ладно. — Таи что-то решил. — Если хочешь повидать Стэнли, пошли. — Он вышел из комнаты и растворился во мгле.
Лоцман двинулся следом, включил фонарь.
— В поселке давно нет света, — сообщила Кис, закрывая дверь. Актриса закуталась в длинную, отделанную мехом куртку. — И звезды погасли. Ночью тут как в подземелье.
— Мы поставили генератор, — добавил Таи из темноты. — Поначалу он питал три дома и два наружных фонаря, а теперь хватает только на дом Кис. Скоро вовсе сдохнет.
Лоцман приостановился и вложил фонарь в руку нагнавшей его женщины:
— Держи.
Кис прижала фонарь к груди, как бесценное сокровище.
— Спасибо. Вот уж спасибо… — У нее сломался голос.
— Погоди-ка. — Он оглядел беззвездное небо, сосредоточился. На что способен проданный Лоцман в забытом, погибающем мире? Вряд ли на многое. Однако здесь не знают, что он продан; он обмолвился, что Богиня от него отреклась, но это ничего не значит. Верный своему долгу Лоцман может всё!
Чернильное небо вдруг вызвездило — черная глубина заиграла алмазными блестками, засветилась серебряной пылью, прямо над головой зажглась игольчатая звезда — солнце далекого Лайама. Кис выключила фонарь, и звезды засияли ярче, серебристый свет лег на макушки деревьев.
Клочок звездного неба был окружен зубчатым кольцом глухого мрака — горы по-прежнему нависали над поселком, готовые задушить его в каменных объятиях.
Лоцман обогнул Таи, стоявшего с запрокинутой головой, и побрел к дороге. Он задыхался, ноги едва держали. Тяжко творить в умирающем мире. Он остановился, привалился к древесному стволу. Достало бы сил сделать хоть один фонарь над дорогой; прежде их висело десятка два — длинная гирлянда… Лоцман напружинился, стиснул кулаки, зажмурился. Фонарь — мне нужен фонарь! Сплошная темнота. Что, не получилось? Досадно. Почему?..
Вдруг оказалось, что он лежит на земле, глаза сквозь сомкнутые веки режет нестерпимый свет, а чьи-то руки — руки Ловца Таи, он узнал запах лосьона — причиняют ему боль. Как он смеет?! Не успев толком очнуться, Лоцман вслепую ударил, отшвырнул Таи — и сел на земле, тяжело дыша, держась за грудь. Такое уже было однажды, начальник службы безопасности чуть не прикончил его, охранитель мира помнил его сильные руки, запах лосьона и связанную с ними боль.
Таи поднялся. Зажженный Лоцманом фонарь над дорогой освещал лицо, дрогнувшее в усмешке.
— Драться ты по-прежнему горазд.
Лоцману было худо — туман в голове и мерзкая слабость. Он поискал глазами Кис. Стоявшая рядом актриса опустилась на колени, обняла его за шею.
— У тебя сердце остановилось, — сообщила она, вздрагивая. — Таи долго бился, делал массаж…
Охранитель мира промолчал. Он не хотел от Таи никакой помощи, не принял бы ее, будь в сознании.
— Милтон приходил, — сказал Ловец. — Посмотрел на тебя и ушел — брат совсем плох. Схожу к ним, порадую, что ты оклемался. Сиди, — предупредил он движение Лоцмана. — Нечего там ошиваться; опять вздумаешь что-нибудь сотворить, а мы расхлебывай.
Лоцман проводил его неприязненным взглядом. Полусонная, но готовая окончательно пробудиться память говорит: когда-то давно, в прежней жизни, Таи сделал нечто ужасное. Что это было? Не вспомнить…
Он погладил по волосам обнимавшую его Кис. Волосы были прохладные, но когда пальцы скользнули под их шелковистый полог, к шее, руке стало почти горячо.
— Кис. Хорошая моя…
Как всякий Лоцман, он любил своих актрис; любил Эстеллу, Лусию. То была дружеская привязанность, лишенная мужского интереса и совсем не похожая на чувство, которое в нем пробудила Хозяйка. Охранитель мира, который способен переходить из мира в мир, умеет творить и изменять, участвовать в съемках, который может запретить неугодный ему сценарий, — и простая актриса. Разумеется, между ними не может быть любви, как, скажем, между Ингмаром и Эстеллой. Однако Кис напомнила Лоцману таинственную красавицу в полумаске, и он со смущением поймал себя на том, что ищет в актрисе другую, поразившую его женщину.
— А я всё жду, что Дау вернется. — Лайамка коснулась его прочерченной шрамом щеки. — Знаю, что этого не будет, а жду. И всем говорю, будто он приходит…
Он отстранился. Не о женщинах надо мечтать, а о себе позаботиться. Сердце отказывает — допрыгался с творением того-сего. Ну что ж, моя Богиня, ты еще не забыла своего Лоцмана? Подаришь крупицу жизни? Я прошу не для себя: мир, который ты создала и отвергла, — мир Дархана нуждается в помощи. Я должен жить. Жить!
Из далекого затуманья протянулась ниточка жизненной силы, легла на лоб. Она обвилась вокруг головы, и от едва уловимого прикосновения стало легче думать. Нить натянулась и оборвалась, ее конец прильнул к шее, скользнул под ворот свитера, на грудь. Согрел сердце, заставил его биться уверенней и четче. Получилось.
— Что я могу для вас сделать?
Кис улыбнулась, с нежностью заглянула ему в глаза:
— Ты сотворил звезды и фонарь и чуть не умер. Это больше, чем я могла бы попросить.
— Таи толковал, дескать, можно уговорить Богиню…
— Пустое. Она нас забыла, и тут ничего не изменишь.
Разве? Лоцман только что подпитался жизненной силой — выходит, некая слабая связь между ним и Богиней сохранилась.
— Кис, послушай. В самом деле: если я заставил ее прекратить съемки, то…
Актриса отрицательно качнула головой:
— Вернуть кино — на то нужна воля самой Богини, а не Лоцмана.
Таи ляпнул это со злости. Верней, от отчаяния.
— Но я не пойму, — настаивал он, видя, что в умирающем мире не запрещается обсуждать щекотливые темы. — Почему прекратить съемки я могу, а возобновить — нет?
— Пневмопочта не действует. Писем Богине не пошлешь.
— Почта не причина, а следствие. Отчего она сдохла?
— Таков закон нашей жизни. Я не умею объяснить, — промолвила Кис. — Попробуй спросить у Таи.
— А без него не обойтись? — внезапно ощетинился Лоцман. — Не хочу я с ним разговаривать!
— Ох, какой ты… Не держи на него зла. Он очень страдал после всего, что вышло.
— Да неужели? Страдалец! — Лоцман примолк, сообразив, что ведет себя недостойно. — Извини.
В глазах Кис белыми точками отражался свежесотворенный фонарь. Точки вдруг сделались ярче, поплыли; актриса сморгнула набежавшие слезы.
— Ты ничего не помнишь, — прошептала она.
— Не помню, — признался он. — Расскажи.
Кис стала застегивать ему куртку; Лоцман и не заметил, что куртка нараспашку. А на землю, оказывается, постелены одеяла, и он на них сидит и елозит ботинками. Он подвинулся, поставил ноги на траву. Кис подсела к нему, отвернувшись от света. Теперь Лоцману был виден ее темный профиль.
— Когда ты прекратил съемки, мы поначалу жили неплохо, — заговорила актриса. — Мир долго держался без изменений; мы и не думали, что он погибнет. И вдруг всё пошло вразнос: энергостанция, корабли, амиары. «Лендровер» перестал заводиться. Ты каждый день подправлял то одно, то другое. — Кис повернулась к нему, взъерошила волосы. — Ты — очень добросовестный Лоцман, мы с тобой горя не знали… Но мир начал сужаться: исчез космодром, затем Средние Скалы, погасла Долина Огней. С людьми начало твориться неладное. Без конца ссоры, драки… я боялась выходить из дома. Вы с Таи наводили порядок, да ненадолго… А однажды прилетел вертолет. — Актрису пробрала дрожь. — Кино объявило, что забирает тебя на новые съемки. То есть навсегда.
— Я отказался?
— Еще бы! Сбежал из поселка. Тебя разыскивали по всему Дархану — что там от него оставалось. Вызвали с десяток вертолетов, прочесывали каждый клочок земли.
— С солдатами?
— Что? — Кис не поняла вопрос, долго вслушивалась, пытаясь уловить нужные сведения. Сдалась. — Что такое солдаты?
Лоцман объяснил.
— Нет, этих не было — одни вертолетчики. Мы не знали, что делать. Было ясно как день, что без тебя мир рухнет, однако Богиня требовала тебя на съемки. В таком случае Лоцман должен уйти, это закон всех миров. Нельзя было, чтобы ты оставался, — а ты отказывался покидать Дархан.
— И что же?
Кис прерывисто вздохнула. У Лоцмана сжалось сердце — беззащитная, обреченная женщина. Он хотел ее обнять, но актриса уклонилась от его руки.
— Таи взял даншел — только он еще и оставался на ходу — и двинулся на поиски. Надеялся убедить по-хорошему. Не удалось. Привез связанного, без чувств, с рассеченным лицом. Кровь лила не переставая… Пойми: Таи был вынужден это сделать. Ты ОБЯЗАН был отправиться на съемки. Долг перед новыми актерами всегда важней.
— То бишь Богине взбрендило перекинуться на новый сюжет, — сердито заметил Лоцман, — и мой долг перед вами исчерпался.
Кис отшатнулась:
— Да ты… Как у тебя язык повернулся?!
— А вот повернулся. Ты плохо ее знаешь, свою Богиню. Ладно, что было дальше?
Подавившись негодованием, она помолчала немного, затем сухо заговорила:
— Дальше тебя сунули в вертолет и увезли. Наши кинулись на Таи, чуть не забили насмерть. Он несколько дней пролежал без памяти, и надолго отнялась левая рука. Еле выкарабкался. В бреду всё твердил: «Остановите кровь», — твою, значит. И просил прощения у тебя, у нас. У меня. Сердце разрывалось. А Дархан умирал. Сперва быстро, потом медленней. И начали умирать люди. Сначала те, кто был меньше занят в съемках, затем остальные. Дау тоже… Он всё держался, делал вид, будто здоров. Его мучило, что я останусь одна и без его защиты мне придется несладко. А я надеялась, что умру вместе с ним, но пережила. Почему? Богиня больше всех любила землян и Таи — и вот Стэн умирает, а я… живу… — У Кис дрогнул голос.
Лоцман притянул ее к себе. Актриса уткнулась лбом ему в плечо и зашептала:
— Горы подступят вплотную, и мы окажемся в каменном колодце. Самое страшное — последние дни в колодце. Да какие дни — у нас почти всё время ночь. Солнце погасло; на час-другой проступит на небе нечто тусклое, вот и день. А там то ли умрем сами, то ли стены задавят… Уж лучше остаться совсем одной, успеть похоронить всех. Не видеть, как задыхается твой последний друг, как пытается руками удержать камни… Великая Богиня! — Кис всхлипнула. — Прости, что жалуюсь, но мне больше некому… Не могу же я им — Милтону, Таи…
— И напрасно. Я бы сказал, что хорошо тебя понимаю. — Из тьмы под деревьями вышел Ловец. Видимо, он простоял там не одну минуту, позволяя Кис выговориться.
Лоцман поднялся на ноги, помог встать актрисе.
— Как Стэнли?
— Жив пока. — Губы Таи скривились в мрачной усмешке. — Тебя к нему не пущу. Кис, иди отдыхать. — Она глянула на него с упреком, и властный тон смягчился: — Иди, родная моя.
Актриса двинулась по тропе к дому, оглянулась на Лоцмана:
— Всего доброго.
— Я не прощаюсь.
— Ты именно прощаешься, — непреклонно объявил Таи. — Я провожу. Пошли.
Лоцман подчинился, ощутив, что Дархан для него — чужой и не охранителю чужого мира диктовать тут свою волю.
Они миновали дом, где в пояске окна виднелся розоватый свет. Жилище землян. Вроде бы свет потускнел с тех пор, как Лоцман проник в поселок. Слабенький ночник выдыхается, умирает вместе со Стэнли.
— Последняя батарейка садится, — сообщил Ловец и с грустью добавил: — Твои фонари пришлись очень кстати. И звезды тоже — тьма проклятущая уже вот где…
Под сердцем кольнуло: отчего-то не радуют Таи зажженные Лоцманом звезды. Он посмотрел вверх. Небо уставилось на поселок сотнями глаз, и раскинувшие ветви деревья были ему не помеха. Льющийся сверху серебряный свет стекал с листа на лист и добирался до самого низу, плыл над дорогой, окутывал белые стены домов. Что здесь неправильного?
Ушедший вперед Таи остановился за воротами. Лоцман проскользнул меж приоткрытых створок, уперся взглядом в черноту, у подножия которой обрывалась дорога. Помнится, раньше в той стороне был космодром…
— Дай-ка, глянем. — Таи полез в карман и вытащил нечто, показавшееся охранителю мира толстым кольцом. Лайамец вынул из него металлически блеснувший крючок, зацепил за ограду у земли, и тут Лоцман рассмотрел, что в руках у Таи обыкновенный моток веревки, почему-то усеянной узелками. Таи двинулся по дороге к границе мира; моток разматывался и тянул за собой длинное ожерелье узелков.
Лоцман завороженно следил за дрожащей на дороге веревкой, пока она не замерла, натянувшись.
— Иди сюда, — позвал слившийся с каменной стеной Ловец. Охранитель мира подошел и остановился в замешательстве: Ловец пропал. Вытянутая рука наткнулась на скалу.
— Сюда. — Жесткие пальцы поймали его запястье, потянули вниз. Оказалось, Таи сидит на корточках. — Вот, пощупай. — Он наложил руку Лоцмана на конец лежащей на земле веревки.
Тугая нить тянулась до скальной стены, к которой ее прижимал Таи, и оканчивалась свободным концом. Лоцман пропустил веревку между пальцев, машинально сосчитал узелки. Четырнадцать штук.
— Шестнадцать сантиметров на свободном конце, — сообщил Таи. — Это с прошлой ночи. Держи, не отпускай. — Он достал нож и отрезал конец веревки, поднялся на ноги. — Горы подходят, а я измеряю; так и развлекаемся.
Лоцман сухо сглотнул.
— Каждую ночь — по столько?
— Нет, конечно. — Таи двинулся назад по дороге, сматывая веревку. — Это цена фонаря и звезд на небе. Мир больше не питается извне: где прибавилось света, там убыло жизненного пространства. Всё равно тебе спасибо — чем подыхать в темноте, уж лучше со светом.
Выходит, когда Лоцман берется творить в отвергнутом Богиней мире, он приближает его конец?
— Так вот зачем ты выставил меня с Дархана — чтоб не рушить его почем зря.
Ловец промолчал. Сквозь деревья за ограду просачивались бледные пятна света. Таи отцепил крючок, сунул моток с узелками в карман и направился вдоль ограды, по оставшимся в траве следам Лоцмана.
— Я всем твердил, что ты не хотел покидать Дархан из чувства долга перед нами, — промолвил он тихо. — В конце концов народ поверил.
Под горлом сжался болезненный ком. Лоцман перевел дыхание, но ком не рассасывался. Таи продолжал не оглядываясь:
— Ты вбил себе в голову, будто тебя призывает на съемки другая Богиня, и отказался к ней переходить. Помнишь?
— Нет.
— Я так и не сумел тебя убедить, что Богини не могут пользоваться чужими Лоцманами.
— Почему?
— Лоцман — порождение души Богини, а душу не передают.
— Нет — почему вбил себе в голову?
— О Ясноликая! Кабы я знал! — Таи с ожесточением сломал ветку росшего у ограды куста. Ветка отвалилась, будто сделанная из размокшей бумаги. Ловец бросил ее наземь и вытер руку о штаны: — Всё мерзостное, сил нет… А это что?
В свете звезд поблескивал прислоненный к ограде мотоцикл.
— Это мой «дракон».
— Какая машина! — Таи присел на корточки, погладил руль, раму, крылья, кожух двигателя.
Лоцман щелкнул переключателем на щитке, включил фару. Таи ощупал ее и сжал в ладонях, точно живое существо.
— Великая Богиня, настоящий свет…
— Оставить тебе?
— Не надо. Где тут ездить? Да и сожрет массу кислорода — а у нас без солнца растения гибнут. Скоро дышать будет нечем. Как ты попал к нам? — спросил Таи без перехода и уселся сбоку на седло.
Лоцман остался стоять перед ним, как на допросе.
— Прошел сквозь гору. По туннелю.
— Зачем?
— Не знаю. Мир меня позвал.
Он буквально услышал готовое сорваться у Таи с языка убежденное «Вздор!», но Ловец вгляделся ему в лицо и сказал:
— Никто не путешествует из мира в мир по своей воле. Тебя прислала Богиня.
— Нет. Она… — Лоцмана внезапно охватил стыд, как будто он сам был кругом виноват. — Она меня продала.
Таи изумленно подался вперед:
— Как можно продать Лоцмана?
— Нынче продают.
Он поведал о Кинолетном городе, неподписанном ОБЯЗАТЕЛЬСТВЕ и последних съемках в Поющем Замке.
Таи долго молчал, одной рукой поглаживая руль «дракона».
— По Лоцману судят о Богине, — заговорил он раздумчиво. — Мы всегда любили ее, потому что ты был очень хороший Лоцман — добросовестный и усердный. Таких не продают безнаказанно. Богиня умрет, — закончил Таи, и от его звучного голоса, казалось, встрепенулись полумертвые листья на ветках кустов.
«БОГИНЯ УМРЕТ!» — отозвалось неожиданное эхо у Лоцмана в мозгу, и вспыхнул кадр-воспоминание: яростный оскал, жгучие глаза, металлическая нить на черной куртке, нож, который то приближается к горлу, то уплывает прочь, а руки Лоцману выворачивают безжалостные пальцы — и вдруг острие втыкается в щеку, вспарывает ее горячей болью. «Она же умрет!» — бешено кричит Таи, и Лоцман стонет от боли, вырывается, но Таи бьет его в живот и в голову, и после этого Лоцман уже ничего не помнит.
Актер посмел поднять руку на охранителя мира?! Лоцман задохнулся. Сжал кулаки, опустил голову. Не пори горячку — что бы там ни было, сейчас всё непоправимо изменилось.
Он коснулся шрама на щеке, ощутил знакомую неровность кожи.
— На кой Змей ты меня изувечил?
— Я?
Гулко заухало сердце. Как это было? Клинок прыгал у лица, а Таи обеими руками стискивал Лоцману запястья… Иными словами, он не мог держать оружие. Выходит, нож сжимал Лоцман, а Таи пытался его отобрать? То бишь именно Лоцман намеревался зарезать противника. Вот это новость!
— Да растолкуй же, наконец! Что мы с тобой не поделили и отчего Богиня должна была умереть?
— Они не живут, если погибает их Лоцман. А ты уперся и не желал отправляться на новые съемки. Дескать, Богиня там другая и ты скорей сдохнешь, чем она тебя заполучит.
— Ну и что?
— И вздумал полоснуть ножом по горлу. Ладно, я руки держал — по щеке пришлось, не под ухом.
Неужто Лоцман и впрямь такое учудил? Стыд какой… Внезапно его осенило.
— Значит, так было надо. Смотри: заявилась чужая стерва, потребовала меня на съемки, а чуть только надоел, сейчас же продала. И правильно я к ней не хотел.
— Пойми: мир так устроен, что забрать себе чужого Лоцмана нельзя. Невозможно.
— Змей тебя побери! Откуда ты знаешь?
— Любому актеру известно о вселенной больше, чем Лоцману. Подумай: ты мог бы нормально вести съемки, зная, что после ухода кино мир рухнет? Нет. И нам запрещено об этом говорить. А сейчас ты продан и съемок не ведешь, и только поэтому я могу молоть языком. — В голосе Таи внезапно прорвалась злость. — Что тебе от нас надо? Зачем ты явился?
— Ухожу. — Лоцман взялся за руль «дракона», и Таи соскользнул с седла. — Извини, если помешал.
Мотоцикл легко катился по примятому следу в траве. Бывший начальник службы безопасности шагал рядом.
Молча дошли до туннеля. Серый туман в проеме стоял плотной завесой, не вспыхивало ни единой искры.
— Здесь? — Таи коснулся тумана — и отшатнулся, зашипев от боли. — Для актера это — смерть. Тут только Лоцманам путешествовать. Послушай, — он тяжело оперся на седло, и стало видно, что он до смерти устал и едва держится на ногах, — как ты считаешь — в мире Поющего Замка нашлось бы место для Кис? Если надоумить Богиню подправить сюжет?
У Лоцмана сжалось горло. Что делать инопланетянке в тех отрывочных, бессюжетных историях? Как ее туда перетащить? Да и сценарии теперь пойдут один другого гаже.
— Ладно, не обещай. Всё равно в съемках без Лоцмана нет ничего стоящего.
— Я постараюсь что-нибудь сделать.
— Не обещай, — повторил Таи, коротко обнял его и двинулся к поселку; черная форма растворилась в темноте.
Лоцман потер изуродованную шрамом щеку. Что, если Таи ошибается и одна Богиня украла Лоцмана у другой, заставила обслуживать свои съемки? Не зря же охранитель мира закатил истерику и готов был покончить с собой. С другой стороны, в Кинолетном городе «Последний дарханец» значится в том же списке, что и «Пленники Поющего Замка». Выходит, Богиня на всех одна. Но отчего тогда Лоцман взбунтовался и отказался покидать мир Дархана? Возможно, Богиня присвоила себе чужого Лоцмана и заодно «Последнего дарханца»? Надо вернуться домой и посоветоваться с Ингмаром, с Хозяйкой.
Конечно же, надо спросить мнение Хозяйки! Если ее не было на здешних съемках, значит, Лоцман и впрямь сменил Богиню, и есть надежда что-то изменить — отыскать настоящую создательницу Дархана, заставить ее возобновить съемки, оживить мир…
Лоцман толкнул мотоцикл, чтобы завести его в туннель. Переднее колесо уперлось в туман, точно в стену. Озадаченный, Лоцман с опаской коснулся тумана, затем провел по нему ладонью. Серый камень, непроницаемый и холодный. Проход в мир Поющего Замка закрылся.

Глава 10

— Какого Змея? — спросил Лоцман у застывшего в камень тумана. — Почему? — обратился он к безмолвным горам. — За что? — Третий вопрос был адресован звездному небу и одновременно Богине — то ли нынешней, то ли прошлой.
Лоцман не путешествует из мира в мир без ведома своей повелительницы. Что же, она его сюда заманила, чтобы запереть и сгубить? Скажем, за то, он что не подписал ОБЯЗАТЕЛЬСТВО не мешать ее планам, не срывать дальнейшие съемки. А может, это происки Ителя? Лоцман обозлился, и злость задавила испуг.
Он простучал бывший вход в туннель и стену рядом. Звук везде одинаков, никаких внутренних пустот. Охлопал себя по карманам, вытащил складной нож и ковырнул бывший туман концом лезвия. Камень и камень, хоть тресни. Что же делать?
Он присел на корточки рядом с «драконом» и задумался. После того как отыскал нож, осталось смутное ощущение непорядка, некоего лишнего предмета на теле. Лоцман проверил набитые всякой всячиной карманы — четыре на штанах и пять в куртке, которую взял из запасов взамен похороненной актерами. Есть! Он выудил из внутреннего кармашка заведшееся излишество, поднес к свету и присвистнул от изумления: похищенная у вертолетчика модель. Ну и ну. Чудеса!
Возможно, модель признала Лоцмана за хозяина и последовала за ним в другой мир? Чушь. И почему Таи, когда делал массаж сердца, не раздавил хрупкий вертолетик всмятку?
Допустим, модель появилась в кармане позже. Кис подложила, когда они обнимались под деревьями. Опять вздор. Таи просто-напросто расстегнул куртку, и моделька осталась цела; а принес ее Лоцман, конечно же, из мира Поющего Замка. Но каким манером она попала в карман?
Он рассмотрел игрушку. Натуральное кино, только крошечное. Лопасти винта прочные, гибкие. Лоцман поддел одну лопасть ногтем и отпустил — металл спружинил и тонко зазвенел.
— Хозяйка, — прошептал он, — Хозяюшка.
Покуда он, сбежав от красавицы в полумаске, исцелял Лусию и пререкался с Рафаэлем, Хозяйка отыскала в саду упавшую модель, принесла ее Лоцману в комнату и сунула в карман куртки. Похоже на правду? Весьма.
Положим, с этим разобрались; а на что вертолетчикам модели? Ограбленный пилот расстроился донельзя. Может, из игрушек получаются запасные вертолеты? Лоцман поставил ее на примятую траву.
— Раз, два, три — расти!
Модель, разумеется, нисколько не выросла. Он перевернул ее кверху брюшком, осмотрел тонюсенькие полозья. Между полозьями на брюшке краснел рычажок выключателя.
— Ну, что у тебя? Почему домой не идешь? — Увлекшись, Лоцман не заметил, как вернулся Таи.
— Игрушками балуюсь. Будешь участвовать в испытаниях?
Суровый Ловец невольно улыбнулся. Известное дело: его хлебом не корми, дай потешиться с какой-нибудь техникой, пусть даже умещающейся на ладони.
— Это для чего? — Он нагнулся, рассматривая модель.
— Для нашего с тобой удовольствия. — У Лоцмана родилась надежда. — Запускаем. — Придерживая игрушку за бока, он передвинул рычажок.
Зажужжал моторчик, тронулись лопасти обоих винтов — несущего и рулевого.
Жесткое лицо Таи смягчилось, глаза загорелись, как у мальчишки.
— Мир поселка на Дархане: срочно нужна помощь, — выговорил Лоцман на случай, если внутри находится записывающее устройство или передатчик, и поставил вертолетик на ладонь, как на взлетную площадку.
С легким стрекотом модель взмыла в небо. Они стояли, задрав головы, пытаясь проследить ее полет. Стрекот затих, в звездном небе мелькнула искра — то ли сгорел метеорит, то ли модель взорвалась, наткнувшись на купол мира, то ли, наоборот, пролетела сквозь осколок солнца.
— Думаешь, прилетят?
— Почему бы нет? — отозвался Лоцман с напускным спокойствием.
Таи установил «дракон» на подставку, уселся сбоку на седло.
— Расскажи-ка мне поподробней о Кинолетном городе.
Лоцман угнездился в траве, прислонился к скальной стене — главное, не досидеться до того, что холод камня проберется сквозь куртку к живому телу — и принялся повествовать о коменданте, о Леди Звездного Дождя, о проданных Лоцманах, которые поступают на службу в армию либо превращаются в падаль, о дружелюбных пилотах. Ловец не отрываясь глядел на него своими громадными лайамскими глазами.
— Проход закрылся? — перебил он на полуслове, и охранитель мира осознал, что ненароком привалился как раз к бывшему туману.
— Там перерыв на обед, — заявил он с усмешкой, скрывая тревогу.
— Замечательно. Ты останешься здесь и будешь творить нам жратву и фейерверки, — с такой же усмешкой подхватил Таи, затем понурил голову, провел рукой по лицу. — Этого еще недоставало… Если Богиня не пускает тебя в тот мир, стало быть, он ей не нужен.
Таи прав: Лоцман свидетель, горы вокруг Поющего Замка тоже начали сдвигаться. Да что ж такое творится на белом свете?
Он досказал историю про Кинолетный город и уведенную у летчика модель, ободряюще заключил:
— Пилоты — свои парни и обязательно помогут.
— Если прилетят, — добавил Ловец. — И если сюда не ввалится рота солдат.
Небо разорвала белая вспышка, и обрушился рев вертолета. Вспыхнул прожектор, круг яркого света лег на землю, и следом приземлился вертолет кино, стал среди бушующего ветра и рвущихся улететь кустов. Прожектор повернулся, повел слепящим лучом, высветил Лоцмана и Таи, буквально пригвоздил к стене.
— Змей их сожри! — Лоцман прикрыл ладонью глаза, отвернулся. Прожектор сдвинулся, луч убежал в сторону, ветер начал стихать. От вертолета через вырубку мчался человек.
— Эй! Что стряслось? А-а, мой хромоногий приятель! — Лоцман радостно бросился навстречу. Шестнадцатый пилот, который вправлял ему вывихнутую ногу. Друг! От поселка стремглав неслись Кис и Милтон.
— Кино! Он вызвал кино! — в восторге кричала актриса.
Она с разгону повисла у летчика на шее, звонко расцеловала. Милтон поймал в объятия подбежавшего Лоцмана, хлопнул по спине:
— Привет, воскресший.
— А наши-то где? — Пилот с явным сожалением отстранил актрису и огляделся. — Кто на помощь звал?
— Я звал, — ответил охранитель мира, наблюдая, как проскользнувший за спиной у летчика Ловец через открытую дверь осматривает кабину вертолета; вот он залез внутрь. — У нас умирает человек. И мне не попасть домой.
— Та-ак. — Шестнадцатый помрачнел. — Ты спер вертолет связи и имеешь наглость… — Он не докончил, повернулся и зашагал к своей машине.
— Вы поможете? — Милтон остановил его, взяв за локоть.
— Посмотрим, — буркнул летчик, высвобождаясь. — Я-то думал — наших занесло, а тут вон что — чудит недопроданный Лоцман. — Он слазил в кабину (Таи успел перебраться оттуда в салон) и спрыгнул на землю с объемистой сумкой в руках. — Ну, где ваш хворый?
Кис обернулась к Лоцману:
— Так это не кино?
— Нет. Это мой друг; он поможет, вот увидишь.
В доме землян чуть брезжил подвешенный в углу светильник. Стэнли лежал на разостланных на полу одеялах. Ноги были укутаны шкурой, зато рукава свитера закатаны до локтей, точно ноги мерзли, а руки, наоборот, горели; глаза на исхудавшем лице казались огромными, как у лайамца.
— Лоцман… — Правая рука Стэнли дернулась — он хотел приподняться и не смог. — Молодец, что заглянул.
— Привет, дружище. Глянь, кого я привел, — Лоцман подтолкнул замешкавшегося на пороге пилота.
Шестнадцатый обернулся и постучал себя пальцем по лбу. На физиономии ясно читалось: «Вы рехнулись все поголовно!»
— Я прошу вас помочь. — Милтон встал в дверях: мол, не выйдешь отсюда, пока не сделаешь что-нибудь полезное.
— Пожалуйста. — Кис протиснулась в комнату у Милтона под локтем, умоляюще взяла летчика за руки. — Помогите, ему очень плохо.
— Ох, будь я проклят! Вы соображаете или как?! Кто же актеру… — Пилот прикусил язык и подошел к Стэнли, раскрыл свою сумку, буркнул досадливо: — А посветлей нельзя сделать?
— Сейчас, — откликнулась Кис и кинулась вон. Милтон стал у Шестнадцатого за спиной, следя за каждым его движением. Лоцман отошел к стене, глянул за окно; тут и там лежали пятна света. Видимо, летчик хотел сказать, что позабытому Богиней актеру не в силах помочь даже кино. Не верю, сказал себе Лоцман; не может такого быть.
Шестнадцатый вынул портативный медицинский диагностер, раскрыл. В комнату вбежала Кис с фонарем, который подарил ей охранитель мира; по стенам загуляли тени.
— Положите здесь и выйдите за дверь, — распорядился пилот.
Актриса безропотно вышла. Шестнадцатый сунул руку Стэнли под спину, приподнял его и задрал свитер. Землянин вскрикнул и прикусил губу, зажмурился от боли.
— Ах, даже так… — Летчик сердито нахмурился. Вытянул заправленную в брюки футболку, тоже поднял наверх.
От вида смертной худобы погибающего актера у Лоцмана захватило дух.
Шестнадцатый наложил щуп Стэнли на грудь, потыкал клавиши, проглядел высветившиеся зеленым строчки на экране. Поводил щупом по обтянутым кожей ребрам, по провалившемуся животу. Отложил диагностер и опустил на Стэнли одежду.
— Теперь посмотри на меня. — Он посветил землянину в лицо, прикрыв фонарь ладонью, не позволяя лучу бить прямо в глаза; Стэнли всё равно заморгал, мучительно морщась. — Молодец. — Шестнадцатый отложил фонарь, упаковал диагностер. — Что вам сказать… Проживет он еще долго.
— Промается, — поправил старший брат.
— Очень больно? — спросил летчик у Стэнли.
— Терплю. — У измученного землянина дрогнули углы губ: можно было догадаться, что это принужденная улыбка.
— Часто в сознании? — Шестнадцатый оглянулся на Милтона.
— Всё время.
— Хреновы ваши дела. — Он имел в виду, что лучше бы актер лежал в коме и не мучился.
Шестнадцатый принялся рыться в сумке. Долго перебирал содержимое, словно никак не мог нащупать нужную вещь; не хочется доставать, с тоскливым чувством понял Лоцман. Пилот выудил газовую маску с массивной рукоятью, положил возле Стэнли.
— Как надоест эта канитель, вдохнешь пять-шесть раз — и конец. Клапан мягкий, работает безотказно. Даже при слабом дыхании.
Милтон подался вперед.
— Мое, — младший брат подвинул маску себе под бок.
— Не жадничай. — Шестнадцатый поднялся на ноги. — Этого добра на всех хватит.
— Не знаю. — Стэнли прижал к себе маску со смертельным газом, точно ребенок — любимую игрушку. — Чуть только отвернетесь, всё слышу. — Он оживился, и новая улыбка оказалась похожей на настоящую.
— Отберу и выброшу, а тебе надеру уши, — пообещал Милтон.
Черный юмор завтрашних покойников. Стэнли взял маску обеими руками и заглянул в резиновый раструб.
— Ничего особенного, — доложил он брату и сунул маску под одеяло к стенке. — Полежит тут, ничего не сделается.
— Стэн, отдал бы ты ее мне на хранение. Надежней будет.
Летчик похлопал старшего землянина по плечу:
— Оставь парня в покое. Он сам соображает.
— Вот именно! — Стэнли блеснул зубами в ухмылке. — Милт, не переживай: я одолжу, когда попросишь.
Шестнадцатый и Лоцман переглянулись. Они хорошо держатся, эти приговоренные; однако никто не знает, чего им стоит бодрость и веселье.
— У вас есть что на зуб положить? — осведомился пилот.
Настала неловкая тишина. Лоцман проклял себя за то, что не догадался прихватить харчей из Поющего Замка — там-то всего навалом, а здесь… Летчик полез в сумку, долго шарил; в конце концов выругался и с ожесточением клацнул застежками.
— С этой охотой на Лоцманов нам теперь ни хрена не дают. Всё — армии! Пошли, — кивнул он Милтону, — возьмешь НЗ — хоть женщину шоколадом побалуете. — Летчик шагнул к двери.
Она раскрылась, и на пороге встал бывший начальник службы безопасности.
— Ну что, мы летим? — заговорил он приветливо.
— Куда бы это?
— В Кинолетный город, — пояснил Таи с любезной улыбкой.
— Так и знал, что этим кончится, — проворчал Шестнадцатый. — Уйди с глаз. Лоцман, ты со мной или остаешься?
— Мы все с тобой. — Таи загораживал проход.
— Я беру только Лоцмана.
— Не надо со мной спорить, — увещевал Ловец. — Ты возьмешь нас на борт, а с комендантом города я объяснюсь сам. — Его рука красноречиво легла на боевой излучатель на поясе.
— Сказано: нет. Ты своей головой-то подумай…
— Я думал, — перебил Таи. — В городе медом не намазано, но мы устроимся.
Наверно, подобное пилоту не в диковинку, думал Лоцман, придвигаясь. Если гибнущих миров пруд пруди и в каждом актеры просят о спасении — разве кино станет ими заниматься? Однако у Шестнадцатого свое понятие о служебном долге и человечности; может быть, в виде исключения он увезет хотя бы Кис…
— Актеры не могут пересечь границу своего мира, — сказал летчик.
— Могут, — заявил Ловец.
Пилот досадливо покрутил головой:
— Слушайте, ребята, я всё понимаю. Вы не первые и не последние…
— Могут! — рявкнул Таи, вцепившись в кобуру излучателя. — Актеры уходят в Большой мир…
Сейчас нервы у Таи сдадут, оружие окажется в руках. Лоцман метнулся к нему.
— Уйди! — Ловец отшвырнул его, как щенка, и надвинулся на пилота.
Шестнадцатый, пониже ростом и полегче сложением, не шелохнулся, только напряглись мышцы шеи и подбородка.
— Прекрати! — У Таи на руке повисла Кис. — Прекрати сейчас же!
Он уступил, смирился. Отошел и привалился к стене, глухо вымолвил:
— Делайте что хотите.
Ахнувшийся затылком о стену охранитель мира потер гудящую голову. Шестнадцатый тяжелым взглядом смерил Ловца:
— Из него тоже вышел бы отличный офицер. — Актеры не поняли, о чем речь, а Лоцман поспешил увести разговор в сторону и напомнил пилоту:
— Ты обещал НЗ.
— Отдам, не зажму. — Шестнадцатый шагнул к Таи. — Послушай меня. Если я посажу вас в салон, вы сгорите в креслах, едва пересечем границу мира. Я могу забрать в город одного Лоцмана.
— Не надо объяснять. — Кис обняла Таи за пояс. — Мы всё понимаем.
Ловец вывернулся у нее из рук, впился глазами пилоту в лицо:
— Но бывает же, что актеры уходят в Большой мир!
— Возможно, — согласился Шестнадцатый. — Однако не из умирающих миров. — Он оглянулся на Стэнли. — Держись, приятель. Если б мог, я бы увез вас всех… Кто-нибудь идет брать жратву?
— Я иду. — Милтон двинулся к двери.
— Лоцман, если через пять минут тебя нет, я взлетаю. — Вертолетчик с землянином вышли.
— Иди, — тихо промолвила Кис. — Спасибо за всё. — Лоцман почувствовал себя предателем — он улетает, а они остаются умирать.
— Стэн, не наглупи с маской. Подожди чуток. Четыре дня. Я вернусь.
— Уговорил. — Стэнли хотел улыбнуться, но губы дрогнули в гримасе боли. — Если солнце вовсе погаснет… — он перевел дыхание, — я буду думать, что ночь… одна ночь долго тянется. И подожду.
Лоцман сжал кулаки, ногти впились в ладонь. Достало бы сил не расклеиться.
— Таи, что там про Большой мир?
— Ничего. Вздор.
— Таи! — Лоцман тряхнул его. Актер отшатнулся:
— Катись. Не то я тебя убью.
— Пять минут кончаются. — Кис потянула Лоцмана к порогу.
Он отмахнулся от нее.
— Что за Большой мир? Говори!
— Это легенда… Легенда умирающих миров. — С тем Лоцман и ушел.
— Я вернусь, — беззвучно повторял он, пробегая по дороге, наступая на пятки своей летящей впереди, удлиняющейся тени. — Я вернусь сюда. — Выскочил за ворота, повернул, понессся мимо ограды. — Вернусь!
Он выбежал на освещенную прожектором вырубку, где вместо кустов торчали жалкие пучки ломаных прутьев: от поднятого винтом ветра мертвые листья облетели, ветки обломались.
Навстречу шагал Милтон с объемистой коробкой.
— Эк нам повезло! — закричал он издали. — Тут шоколаду — на всю жизнь хватит! Пока, дружище. — Он мотнул головой, прощаясь.
— Я вернусь к вам, — сказал Лоцман — и пожалел, что не придержал язык. У землянина внутри словно что-то сломалось: лицо дернулось, из горла вырвался хриплый кашель.
— Не уверен, что тебе стоит возвращаться, — пересилив себя, ровным голосом ответил Милтон, ловчей перехватил коробку и прошел мимо Лоцмана к поселку.
Зарокотал двигатель, тронулись с места лопасти винта. Прожектор погас, остались звезды над головой да пятно света на каменной стене, и красный огонек под ним.
— Эй, стой! — Лоцман кинулся к вертолету, рванул дверцу кабины. — Мотоцикл надо взять!
— Ну так бери! — заорал пилот сквозь нарастающий рев.
«Дракон» светил фарой в скальную стену. Свет бил в ровный, без единой трещины камень, блестел, отражаясь на гладких поверхностях руля, рамы и крыльев. Лоцман уставился на мотоцикл, не веря собственным глазам: переднее колесо на четверть утонуло в камне. Ухватившись за руль, он поднатужился и дернул, надеясь освободить друга из плена, но «дракон» в прямом смысле слова сросся с горой.
— Великий Змей… — выдохнул потрясенный Лоцман. Горы накатывают, как морской прилив; получаса не прошло — а каменная смерть подобралась к «дракону».
Он со всех ног пустился к вертолету, дернул дверь кабины, прыгнул на место второго пилота. Красными, синими, желтыми, зелеными глазами таращился пульт управления, желтела подсветка на шкалах. Пол под ногами ходил ходуном, всё грохотало и ревело. Лоцман захлопнул дверь, стало потише.
— Куда летим?! — Шестнадцатый обернулся:
— В Поющий Замок! Шагай в салон!
— В Кинолетный город давай!
— Чего?!
— В Кинолетный!
— Ты спятил! В город нельзя!
— Мне надо! — Замок, рассудил Лоцман, может подождать — а для гибнущего Дархана надо расстараться немедля. И начинать, само собой, нужно с города — выяснить, сколько у Лоцмана Богинь, нельзя ли добраться До той, которая сотворила Дархан, и как уходят в Большой мир. Дураку ясно, что эти сведения можно добыть только в Кинолетном.
— Комендант запретил! — рявкнул Шестнадцатый. — Тебе нельзя там появляться!
— Плевать на коменданта! У меня тут люди гибнут! — От крика саднило горло. — Выключи ты его, сил нет!
Летчик перебросил рычаг, заглушил двигатель; разноцветные огоньки и подсветка на пульте погасли. Вертолет продолжал вибрировать от вращения винта.
— Про Кинолетный забудь, — сказал пилот; охранитель мира едва разобрал слова сквозь рокот лопастей.
— Я должен. Надо понять, кто объявил охоту на Лоцманов. Скорее всего Итель; я выясню, как до него добраться.
Летчик отрицательно покачал головой.
— Я не подписал ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. Значит, что-то могу против Богини, коменданта, Ителя… Если не я, больше некому, пойми.
Пилот обеими руками потер глаза; Лоцман с трудом различал его в темноте кабины.
— Ты сам говорил, что солдат расплодилось немерено. Еще чуть подождать — и они заполонят город, выживут вас. С кино станут летать военные пилоты.
— Уймись ты, пророк! Марш в салон, и летим в Замок.
— Хорошо. — Охранитель мира повысил голос: — Тогда я останусь — потому что здесь остаются мои актеры, — он взялся за дверную рукоять, — а на твоей совести будет гибель Лоцмана. Единственного, который не струсил и не поставил подпись — и который мог что-то сделать, а ты не дал. — Он сдвинул дверь в сторону. В кабину ворвался ветер, и усилился шум винта.
Летчик отвернулся.
— Двигай в салон и летим в Замок — или вылезай и закрой дверь.
Лоцман спрыгнул наземь, отступил на пару шагов, щурясь от режущего глаза ветра. Шестнадцатый намерен выполнить приказ коменданта, но он сдастся, потому что охранитель мира сказал правду: речь идет не только о жизни обитателей Дархана, но и обо всей системе здешних миров; и кто, как не летчик-спасатель, видевший такое, что другим и не снилось, — кто, как не он, поддержит мятежного Лоцмана?
Дверь кабины захлопнулась, взревел двигатель, лопасти снова пошли в разгон. Впившийся в лицо ветер пытался смести, отогнать прочь. Ну, кто кого переупрямит — Лоцман пилота или пилот его?
Вертолет оторвался от земли. Неужто улетает?!
Улетает! Метнувшись под брюхо уходящей в небо машины, Лоцман уцепился за полоз, подтянулся, перебросил тело наверх, укрепился, обхватив широкую «лыжу» руками и ногами. Вертолет поднимался и одновременно разворачивался. Перед глазами проплыл поселок с одиноким фонарем, мелькнула фара «дракона».
Лоцман вжался щекой в жесткую, внезапно ставшую родной поверхность «лыжи». Если отцепиться и упасть — потом костей не соберешь… Великий Змей, а как лететь сквозь солнце вживую, без защиты корпуса? Что ж со мной будет-то?!
Внизу опять пробежала по дуге звездочка фонаря, затем двинулась обратно — вертолет рыскал вправо-влево. Вспыхнул прожектор, столб белого света уперся в землю, наклонился, вытягиваясь, погнал по вырубке светлое пятно. Пилот меня ищет! Лоцман стиснул зубы, подавляя желание заорать во всё горло: «Я здесь!»
Вертолет пошел вниз. Сядет — раздавит мне руки-ноги, сообразил охранитель мира. Он дернулся, готовясь соскочить с полоза где-нибудь метрах в двух над землей — и с ужасом обнаружил, что руками не шевельнуть. Судорогой свело? Похоже. Он сумел расплести ноги и зажать полоз коленями с боков, однако с руками ничего не смог поделать. Скособочился, вытянул шею и с отчаяния попытался укусить бицепс, побороть судорогу — да ведь Лоцман не Змей, куртку и свитер человечьими зубами не прокусишь.
Столб света внизу укорачивался, мертвая вырубка летела в лицо. Ну и пусть, мелькнуло в голове. Покалечит — не бросит же подыхать — заберет в Кинолетный лечиться.
Лоцман зажмурился, готовясь к удару и лютой боли, передвинул ноги повыше, чтобы не ахнуться оземь коленями.
Вертолет содрогнулся, Лоцмана подбросило на «лыже», боль прошила руки, плечи, ребра. Он вскрикнул, сам себя не слыша за грохотом двигателя и винта, ударился скулой о полоз, свалился с высоты, ударился бедром и оказался на земле лежмя, по-прежнему прицепленный к «лыже» кольцом рук. Ух! Живой.
С трудом соображая, он осмотрелся. В землю лупил прожектор, под корпусом стояло облако отраженного света. В нем виднелись стойки висящих над землей полозьев, а рядом — стойки дополнительно выпущенных поплавков, на которые и встал вертолет. Шестнадцатый догадался, где Лоцман, и спас его от увечья.
Судорога отпустила, руки упали вниз. Охранитель мира сел, потирая пронизанные сотнями болезненных иголок ладони. Рокотал крутящийся винт, гнал ветер.
Шестнадцатый не появлялся. Лоцман вылез из-под вертолета, неловко встал; ветер едва не сшиб его с ног. Дверь салона сдвинулась, и в проеме показался летчик. Он протянул Лоцману руку и затащил его внутрь. Свет прожектора отражался от земли, и в салоне было очень светло.
У Шестнадцатого был расстегнут шлем. Пилот молча глядел на Лоцмана, и от этого темного взгляда охранителю мира стало неуютно, точно нашкодил из глупой блажи, словно из бездумного ухарства ему взбрендило прокатиться на полозьях. Он покаянно вымолвил:
— Извини. Мне надо в Кинолетный. Правда, надо.
— Сигнализация не сработала, — неживым, деревянным голосом сообщил летчик. — Не сообщила, что ты прицепился. Я сам догадался проверить, внизу поискать. А тебя там нет… Сейчас многие пытаются удрать — кто куда. — Он застегнул шлем. — Ладно, летим в Кинолетный. Может, выйдет какой толк. — Он стоял перед Лоцманом и, казалось, не находил в себе сил пройти в кабину. — Ты… — мертвый голос дрогнул, обрел нотки душевной боли, — я уже убил одного Лоцмана. Ты стал бы вторым.
Охранитель мира молчал.
— Она… та Лоцманка… напросилась. «Не хочу в Кинолетном помирать, найди мне мир без Лоцмана». Надеялась выжить в чужом мире. Я тоже понадеялся. Повез. Прошли сквозь солнце. А как на посадку — она и сгорела. Кричала — жуть. И запах паленого — страшный. Потом кресла, обшивку меняли. В чужой мир Лоцману нельзя… Мы с ней четыре дня жили. Четыре ночи. И — сгорела. Сам ее сжег. А тут ты — на полозьях затеял. Сквозь солнце… — Шестнадцатый повернулся, рванул дверь и скрылся в кабине. Свет прожектора погас, вертолет дернулся и пошел вверх.

Глава 11

В Кинолетном городе был ослепительный день, солнце с бездумной щедростью проливало потоки лучей. На вертолетных площадках стояло меньше половины машин, под брюхом у них съежились тени, а на пустых местах пылали пронзительно-оранжевые кресты.
У края площадки, где сел Шестнадцатый вертолет, стояли два фургона защитного цвета, и бродили солдаты, скучали, глазели по сторонам.
— Надо тебе где-нибудь схорониться. — Вышедший из кабины в салон летчик неодобрительно поцокал языком. — Не ровен час, попадешь в переплет… Не по душе мне это сволочье.
— И мне. — Лоцман оторвался от окна. — Раздобудь летную форму — я и прошмыгну незамеченным.
— Форма на дороге не валяется. Свою тебе отдать, а самому щеголять без штанов?
— Есть же запасные. На складе…
— Запасных нет, — отрезал летчик. Форма — не вертолет, чтобы пошел, взял. Ишь, удумал! — Он с беспокойством озирался: к площадке подтягивались две БМП. — Однако и тут не посидишь. Ума не приложу, как тебя мимо них провести.
— Стань-ка прямо и не вертись. — Лоцман всмотрелся, чтобы до мельчайших подробностей запомнить, как выглядит летная форма. Сосредоточился, зажмурился, сжал кулаки. Ну же… ну! Получилось. Кривясь от режущей боли в груди, он обессиленно плюхнулся в кресло.
— Бить тебя некому, чудила, — заворчал пилот, стаскивая новую куртку, народившуюся поверх его собственной. — И радуется! Нашел развлекуху.
Лоцман смеялся, позабыв о боли. Пилот вылез из вторых брюк, бросил форму ему на колени:
— Наряжайся. Да свое смотри не позабудь. — Лоцман переоделся. Голубой рубашки, как у летчика, в наборе не оказалось: отдельный воротничок был пристегнут к куртке изнутри, но снаружи была видимость порядка. Свертывая собственные пожитки, он полюбопытствовал:
— Откуда же берут форму, коли не со склада? — Летчик задумался — простейший вопрос поставил его в тупик.
— Ее Лоцманы делают? — подсказал охранитель мира с участливым видом, забавляясь недоумением приятеля.
— Каждый является со своей формой — и мы, и солдаты.
— А откуда вы приходите?
— Н-не знаю… Отвяжись с дурацкими вопросами! — рассердился Шестнадцатый. — Давай на выход.
Держа под мышкой тугой сверток, Лоцман шагал за своим провожатым. Кому какое дело, почему из вертолета вылезли два летчика? Может, у них был тренировочный полет. Нет, не так: Шестнадцатый летал по вызову, взял на борт потерпевшего аварию собрата.
— Если спросят имя, скажешь — Двадцать Седьмой, — велел пилот.
— Почему именно Двадцать Семь?
— Вид у тебя больно потрепанный. Двадцать Седьмой давным-давно сгинул где-то в умирающих мирах — вот и скажем, что я его вытащил. В таком разе про шрам можешь врать не стесняясь, и про седину тоже.
Охранитель мира довольно ухмыльнулся. Он всегда знал, что вертолетчики Лоцманам лучшие друзья.
Прибывшие БМП вырулили на площадку, проехали краем и стали в отдалении. Из них никто не вышел, однако фургоны со взводом солдат находились как раз на пути у Лоцмана и Шестнадцатого. Пилот забрал левее, чтобы пройти не между машинами, а сбоку.
— Скажи, — спросил охранитель мира, — это всё-таки правда, что актеры уходят в Большой мир?
Летчика передернуло.
— Я рад, что твой черноглазый стервец туда не попадет, — угрюмо бросил он. — Убийца. Нечего ему там делать.
Лоцман обиделся за Таи.
— Если хочешь знать, он спас мне жизнь.
— Экий подвиг!
— Дважды спас: один раз давно и еще сегодня. Он меня вытащил, когда я сотворил фонарь и звезды и остановилось сердце.
— Оберегать Лоцмана — долг любого актера, — заявил пилот. — И заруби себе на носу: из гибнущих миров в Большой мир не попасть. Лишь из самых больших и живучих, которые не умирают после окончания съемок.
— А ты был в Большом?
Шестнадцатый глянул, как на сумасшедшего, и промолчал.
Они миновали четверых привалившихся к фургону солдат; разморенные теплом автоматчики проводили их ленивыми взглядами. Никто не окликнул и не поинтересовался номером непривычно седого пилота. Опять пронесло!
Прошли между ангарами, затем по улочке, куда выходили глухие задние стены разноцветных коттеджей, и наконец летчик свернул к зеленовато-желтому, как недоспелый лимон, домику.
— Тут отсидишься — жилье пустует. Если только эти не вселились.
— Кто?
— Проданные Лоцманы. Поселятся, дом изгадят, а потом сдохнут. И лежат, пока спецкоманда не подберет. Скоро весь город провоняет тухлятиной. — В тоне пилота звучала горькая злость.
Шестнадцатый прошел вдоль лимонной стены, заглянул в окно и с гадливой гримасой отступил.
— Так и есть. Полюбуйся на красавца.
Внутренне сжавшись, Лоцман приблизился и посмотрел. В комнате, где стулья валялись кверху ножками, постель была выпотрошена, а из буфета выметена на пол нехитрая посуда, среди битых тарелок сидел голый, обтянутый изъязвленной кожей скелет. Понурив голову, он выдергивал у себя прядку за прядкой слипшихся в сосульки волос и задумчиво раскладывал их вокруг себя.
Шестнадцатый сердито сплюнул и двинулся обратно к дороге.
— Самое ценное в наших мирах — это Лоцманы. А их продают без жалости. Ты б знал, что творится в мирах, которые осиротели! Туда летать страшно. — Он вышел на улочку, поглядел вправо-влево. — Куда ж тебя вести, а?
— Туда, где можно узнать про Большой мир.
— Вот заладил! Это место, где продают Лоцманов. — Шестнадцатый двинулся по улице — не потому, что придумал, куда идти, а чтобы не стоять на месте.
— То есть Богиня, которая создала и затем позабыла Дархан, живет в Большом мире?
— Да. Но тебе к ней ходу нет — Лоцманы туда не попадают. И уж тем более проданные.
— Скажи, а могло случиться так, что одна Богиня отняла меня у другой и заставила работать на себя?
— В жизни не слыхал ничего подобного. Странные у тебя мысли, право слово. С другой стороны, ты вообще не как все. ОБЯЗАТЕЛЬСТВО не подписал, способность творить сохранил… Я уж молчу о том, что ты парень, а по обыкновению, у Богинь, в Лоцманах девчонки. У тебя должен быть Бог, а не Богиня.
Охранитель мира загорелся новой надеждой:
— А если необычное будет продолжаться — и мы сумеем вытащить актеров с Дархана? Ты поможешь?
Пилот покачал головой:
— Они обречены. Смирись.
Болезненно сжалось сердце. Летчик знает, что говорит, и повидал немало — не зря у него такие усталые и печальные глаза, неспроста врезались в кожу складки у рта. Шестнадцатый говорит правду… Так что же, Лоцман не спасет своих актеров? Они погибнут там, в дарханском поселке?
А обитатели Поющего Замка? Их мир тоже начал сужаться. Сперва их замучает кино, потом раздавят горы. А он, охранитель мира, будет заживо гнить в Кинолетном городе.
Ну уж нет. Не будет этого. Не позволю.
— Послушай, дружище, — начал он, — что любит ваш комендант?
— В смысле?
— Ну, что ему можно предложить? В обмен на информацию и помощь.
— Смеешься? У коменданта всё есть.
— Так уж и все?
— Коменданта окружает орава твоих бывших собратьев, которые творят, что ему вздумается. Для них-то стимуляторов не жалеют.
— Досадно. Я бы с ним побеседовал. Подняли бы эти… как их… — сосредоточась, он уловил нужное слово, — архивы и узнали б, сколько у меня Богинь. Вдруг и впрямь две?
— На кой тебе две? Тут и с одной морока. — Лоцман улыбнулся:
— В том-то и суть — нынешняя соблазнилась на деньгу, а что себе думает прежняя, еще не известно.
— Фантазер. Соваться к коменданту нельзя: ты самый опасный из проданных Лоцманов, и он это помнит.
Летчик остановился на перекрестке. Впереди над крышами блестели крутые бока двух ангаров, вправо и влево тянулись опрятные улочки, обсаженные кустами, полные безмятежной тишины. Дорогу перебежала огненно-рыжая кошка — точно сгусток пламени прокатился, — взмыла на крыльцо, нырнула в дыру, выпиленную в двери дома.
— Видал котяру? Лоцманская, — сказал Шестнадцатый и пояснил: — Одна из Лоцманок сделала. И вот зверюга живет, как видишь. Уж давно.
— А та Лоцманка? — Пилот нахмурился:
— Сотворила кошку и умерла. Так бывает: проданного Лоцмана привезут в город, он подпишет ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, сотворит что-нибудь ценное — ящик хорошего вина, к примеру, или клумбу с цветами, скульптуру — и помрет достойно, как человек. Не превращаясь в падаль.
— Я тоже не хочу стать падалью, — сказал охранитель мира. — Но я здесь никого не знаю. Поэтому я спрашиваю твоего совета: куда мне податься и с кем говорить?
— Да познакомлю я тебя с кем надо, не дергайся, — Летчик перешел дорогу и запетлял между домов с палисадниками, прыгая через клумбы и продираясь сквозь живые изгороди.
Лоцман спешил за ним. Похоже, Шестнадцатый надумал нечто дельное, однако поди угадай, что выйдет из его затеи. Лучше бы поделился планом, а не таил в себе.
Они просквозили под окнами длинного дома, где растущие рядом кусты цеплялись колючками за одежду, и вынырнули на небольшую площадь. Лоцману бросилось в глаза строение, формой напоминающее вертолет: одноэтажное, вытянутое, с торца — полукруглый вестибюль, как фонарь кабины. Похоже, сюда-то они и торопились.
— Отдай, а? — внезапно донесся знакомый жалостный голос. Чумазая деваха, Леди Звездного Дождя, опять что-то канючила. — Миленький, дай, ты ж обещал! Обещал ведь…
Охранитель мира отыскал ее взглядом. Возле здания-вертолета с мрачным видом топтался пилот, а бывшая Лоцманка заглядывала ему в лицо, пыталась взять за руки.
— Отда-ай, — жалобно тянула она. — Ну прошу же…
— Отвяжись, — огрызнулся летчик.
— Пошли, — Шестнадцатый потянул за собой остановившегося Лоцмана. — С командиром отряда потолкуем.
— Погоди. — Он направился к девахе с пилотом. — Что ты ей обещал?
— Кадры со съемок, — буркнул тот и вдруг подался к охранителю мира, как к нежданному спасителю. — Да скажи ты ей, чтоб отвязалась! Сил нет.
— А ты отдай! — заголосила Леди. Признала Лоцмана и тоже бросилась к нему за поддержкой. — Скажи, пусть отдаст! Я хочу их видеть! Мои, родные… Хоть глазком взглянуть… — Она хлюпала носом, утиралась рукавом, оставляя на лице коричневые разводы.
Лоцман поморщился, как от зубной боли. До чего довели девку! А ведь когда-то была гордая, красивая. Охранительница мира, Лоцман Звездного Дождя.
— Отдай ей — и все дела, — посоветовал Шестнадцатый. Вертолетчик, ругаясь, полез в нагрудный карман. Лоцман напружинился, стиснул кулаки, задержал дыхание, не сводя глаз с замарашки.
Пилоты невольно прянули назад. Деваха вмиг преобразилась: лицо засияло чистотой, пушистые кудри осыпали плечи, богатое черное платье заиграло звездной пылью.
— Будь я проклят! — вырвалось у Шестнадцатого. Он поддержал пошатнувшегося Лоцмана. — Экая красотка, — проговорил он без особой уверенности.
Ее мокрые опухшие глаза остались прежними, дрожащие руки униженно тянулись к юному летчику.
— Миленький, я только взгляну… не могу без них, правда, невмочь… — Даже не заметила, что с ней произошло.
— Возьми, — пилот протянул ей стопку отпечатанных кадров.
Она вцепилась в заветные снимки, развернула веером, вгляделась — и с воем повалилась на колени, впилась ногтями в лицо. Снимки рассыпались.
Лоцман нагнулся посмотреть. Пытки в подземных казематах. Горящие факелы на стенах, красноватые отсветы на обнаженных телах. Обугленные пальцы, прижатое к груди каленое железо, чулком спущенная с рук кожа, срезанные шматки кровавого мяса… Он выпрямился и поглядел в белое лицо девахиного пилота.
— Звездный Дождь кончился, — вымолвил летчик хрипло и побрел прочь.
Леди выла и билась на земле. Черное, сиявшее звездами платье покрывалось пылью. Лоцман сел на корточки, хотел взять ее за плечи, утешить. Руки замерли в воздухе: от нее несло падалью.
— Оставь, — хмуро сказал Шестнадцатый. — Лучше о себе печалься. — Он собрал снимки, сложил на земле изображением вниз. Подобрал сверток с одеждой Лоцмана. — Держи. Идем, у нас свои заботы.
Итель! Это его происки. Я убью его, думал охранитель мира, подымаясь на крыльцо похожего на вертолет здания. Найду к нему дорогу и убью…
Они вошли в вестибюль — светлый, просторный, с растениями в кадках, с креслами цвета кофе с молоком, с дежурным за столом у телефона. Лоцман обеспокоился: дежурный, без сомнения, видел сцену на площади и понимает, откуда взялся роскошный наряд Леди Звездного Дождя. Недоставало, чтобы в потрепанном лжепилоте опознали высланного из города Лоцмана Поющего Замка.
— Привет. — Парень дружелюбно кивнул Шестнадцатому, окинул заинтересованным взглядом охранителя мира. — С чем пожаловали?
— Командир у себя?
— А как же! Тебя дожидается, — усмехнулся дежурный. — Доложить? — Он потянулся к телефону.
— Не надо. Я сперва с адъютантом перемолвлюсь.
— Как скажешь. — Дежурный снова поглядел на Лоцмана. — С каких пор у нас пилоты овладели лоцманскими штучками?
— С сегодняшнего дня. — Шестнадцатый хлопнул парня по плечу. — Но об этом — молчок.
— Понял, могила. — Дежурный покивал и как бы про себя добавил: — А таблетка стимулятора пришлась бы кстати — еле на ногах стоит.
— Сам вижу. — Шестнадцатый увлек Лоцмана в коридор, пронизывающий длинное здание; в дальнем конце светилось окно. — Стимулятор достанем позже, — сообщил он вполголоса. — Так просто его не раздают — только по приказу командира летного отряда или коменданта.
— Тем Лоцманам, которые переходят на службу в армию?
— Ну да.
— Мне ж не дадут.
— Хитростью возьмем.
Лоцману понравилась уверенность приятеля. И впрямь надо стимульнуться, пока не сдох, — силы уходят с каждой минутой.
Летчик толкнул дверь с надписью «Приемная» и провел Лоцмана в комнатушку, половину которой занимал диван для посетителей, а половину — монументальный стол, за которым высилось столь же монументальное, но пустое кресло. Адъютант с растерянным и тревожным видом сидел на краю стола, держал перед собой красный телефонный аппарат. Он дернулся, когда вошли Шестнадцатый и Лоцман, встал прямо, положил телефон на стол.
Шестнадцатый отдал честь.
— К командиру… — начал он.
Адъютант замотал головой, но тут распахнулась ведущая в кабинет начальства дверь, и комотряда смерчем вылетел в приемную. Адъютант, пилот и Лоцман стали по струнке.
У начальства оказались горящие золотом погоны и щегольские черные усы. Видно было, что усам достается не меньше заботы, чем безупречному мундиру и сияющим ботинкам. Сейчас эти усы яростно топорщились, глаза метали молнии. Комотряда наткнулся взглядом на Шестнадцатого.
— Что такое?
— Сэр, разрешите доложить…
— Не разрешаю! — рявкнул комотряда и повернулся к Лоцману.
— А вы кто? Номер!
— Двадцать Семь, — ляпнул Лоцман, как учили.
— Расстрелять!
В приемной как по волшебству появились двое молодцов в летной форме, при оружии, загромоздили и без того тесную комнатушку.
— Сэр, — вступился Шестнадцатый, который первым опомнился и обрел дар речи, — это недоразумение.
— И второго расстрелять. Уведите! — Рассвирепев пуще прежнего, комотряда пронесся через порог в коридор и грохнул дверью.
Они оглянуться не успели, как очутились в камере, среди голого бетона, где была только крашеная синяя дверь да оконце под потолком чуть шире летка в скворечнике. Оба сопротивлялись при аресте, и теперь Шестнадцатый шипел от боли и ругался, а Лоцман приходил в себя после болевого шока, медленно выплывая из глубин беспамятства. Чем провинился сгинувший Двадцать Седьмой, что его в мгновение ока — в каталажку? Хорошо хоть, сразу на расстрел не повели. Однако холод тут собачий…
Вертолетчик поднялся, добрел до двери и ахнул по железу башмаком. Камеру наполнил тяжкий гул. Еще раз, и еще.
— Сволочи, гады нелетные!..
Он охаживал дверь, пока Лоцман не закрыл уши ладонями и не заорал:
— Прекрати!
Отведя душу, пилот уселся на полу,